Собор Оптинских Старцев
Аудио-трансляция

Сле­ду­ет и долж­но по­за­бо­тить­ся вся­чес­ки, что­бы из са­мо­у­го­дия не ме­шать спа­се­нию ближ­не­го, и ми­ру его ду­шев­но­му, и ус­пе­ху ду­хов­но­му. За это от­да­дим ве­ли­кий от­вет Бо­гу, ес­ли не бу­дем ос­то­рож­ны. Долг хрис­ти­а­нс­кий со­дей­ство­вать спа­се­нию ближ­не­го, а не пре­пя­т­ство­вать.

преп. Амвросий

Невечерняя заря над Оптиной пустынью

Главный редактор газеты «Завтра» Александр Андреевич Проханов о посещении Оптиной пустыни и о русских монастырях

Видеозапись

Несколько дней назад я побывал в Оптиной пустыни — это удивительное место на русской земле, впрочем, как и многие другие подобные. Кажется, что в этом месте Господь поцеловал Русскую землю и там, где он ее поцеловал, возникла эта дивная обитель. Обитель славна тем, что в ней просияло созвездие старцев. Ни один старец, ни два, а целое семейство. Кажется, что эта земля, эти сосны, небеса и поймы рождали из поколения в поколение этих дивных ясновидящих светоносных людей.

А. А. ПрохановОказавшись в монастыре я думал, что мой визит будет таким же, как и два предшествующих. Когда-то давно я привез моего страждущего друга, готового лечь на операционный стол. Пребывание в Оптиной пустыни помогло ему и сохранило жизнь еще на 5–6 лет. Второй раз я привез туда француженку русского происхождения аристократического рода. Она приехала в Россию среди зимы и ей выпало счастье побывать в Оптиной пустыни, о которой грезила ее семья в Париже и повидать которую они уже не чаяли. Я видел, как эта не молодая женщина там, среди этих храмов, надгробий и снегов, помолодела у меня на глазах. Ее лицо наполнилось румяностью, свежестью, бледные глаза стали ярко-синего или даже василькового цвета. Я вдруг подумал, что это место действительно наполнено живительными, таинственными силами, которые возвращают человеку молодость, свежесть, юность.

Я вновь приехал в Оптину пустынь и был встречен монахами. Не теми, что живут в собственной обители, а теми, которые живут в скиту подле самой Оптиной пустыни, в Оптином скиту, расположенном на краю дремучего заповедного леса. Среди дубрав и реликтовых сосен. Они оказали мне милость, они оказали мне внимание. Привели меня в свой заповедный скит, куда не каждому есть путь и дорога. Они привели меня в храм, где сто лет тому назад начиналось моление оптинских старцев. Была уже глухая ночь, храм стоял темный, пустой, в нем горела одна-единственная лампада, которая освещала иконы и росписи. Освещалась икона, на которой был написан весь сонм оптинских святых златыми нимбами.

Монахи сдвинули посреди храма две деревянные скамьи. На одну усадили меня, на другую сели сами. Это скитоначальник отец Тихон, его сотоварищ по постригу отец Симеон и еще один Тихон. Мы долго говорили среди ночной тишины при свете этой лампады. Странно то, что мы говорили на одном языке. Ведь я светский человек, а они монахи, находящиеся чуть ли не в затворе в этом скиту, но мы говорили на одном языке.

Я интересовался их мнением о России. В XX веке Россия была поднята на крест. Сошла ли она с креста сегодня, в начале XXI века, или все же продолжает висеть на нем? Вспоминая священную и светоносную победу 1945-го года я спрашивал их о новомученниках, которые снискали страшную мученическую смерть в 20-х годах во время гонения на церковь. Не являлись ли они теми молитвенниками, которые приблизили эту победу и которые незримо летели впереди сталинских танковых колонн, атакующих Берлин?

Еще я спрашивал о гонениях на церковь. Быть может в какой-то степени это знак гнева Божьего, который не смирился с тем, что церковь XIX века — начала XX века была церковью остывшей и из нее исчез огонь. Ее огненность сменилась теплотой и этот страшный удар, который был нанесен по церкви, превратил ее из церкви тучной, тихой и молчаливой в мученическую, огненную и Христову церковь.

Еще мы рассуждали о том, что как странно — вот картина этого богоборческого русского интеллигентного мира, который смеялся над священниками, сочинял всевозможные анекдоты и дурные притчи о них. Рисовал такие картины, как «Крестный ход в Курской губернии», где пьяный люд и пьяное духовенство едва ли не опрокидывают эту коренную икону Божьей Матери. Также и картина «Чаепитие в Мытищах», где за летним столом сидит самодовольный, тучный, лоснящийся священник и дует на блюдце с чаем. Буквально через десять лет этот тучный священник мог быть распят на вратах своего храма или брошен заживо в негашеную известь и из этого умиротворенного довольного спокойного сельского батюшки мог превратиться в священномученика.

В чем промысел Господень, связанный с сегодняшней Россией? Не является ли сегодняшняя, а также вчерашняя, а также предвечная Россия, вечной мученицей, вечным агнцем, который приносится Господом в жертву? Отсюда все и муки народные, и побоища, и пожарища, и непрерывные нашествия.

Странным образом исполненная такой тихо возвышенной религиозности русская земля в середине и в конце XIX века, была вся покрыта монастырями, храмами, алтарями и являла пример высокого духовного служения. Не является ли эта ее святость и наполненность духом причиной этих побоищ и этих избиений? Если Россия агнец, то она должна быть святой. Чем чище, чем светоноснее народ, тем ближе он приближается к агнцу Христову.

Мы сидели на протяжении нескольких часов и говорили о вещах, которые, казалось бы, не были связаны ни с фондовыми рынками, ни с проблемой реконструкции страны, ни с Сирийским кризисом. Мы говорили о вещах чрезвычайно насущных и важных.

Я понял, что эти монахи, которые проводят всю свою жизнь, с утра до вечера, в таких размышлениях и сопровождая их молитвами — они также сопровождают эти размышления непрерывной и недоступной нам, светским людям, работой. Они — работники. Их работа связана с тем, чтобы как можно глубже выкопать колодец соединяющий землю с небом. Здесь, в этом ночном храме, в Оптиной пустыни небо соединяется с землей. Происходит встреча небесного и земного.

Они рассказали мне, что смысл человеческого существования, а также смысл их монашеской молитвы состоит в том, чтобы встреча Господа и человека произошла здесь, на Земле. До того, как человек умрет. Если на земле этой встречи не произойдет, то там, по ту сторону смерти, этой встречи уже точно никогда не случится. Все их деяния, весь их труд, все тайные и неведомые технологии, связанны с молитвенными стояниями, с тем, чтобы во время молитвы она дошла до Господа и вернулась назад с ответом и благодатью, чтобы во время молитвы им ничего не мешало, чтобы распахнувшаяся навстречу Господу душа, как можно дольше оставалась в этом состоянии открытости и светоносности. Свет, который они добывают с Неба, не остается в их распоряжении. Они выплескивают его за ограды монастыря, наполняя им казармы, конторы, офисы, человеческие семьи, остроги. В этом их огромная работа.

Они рассказывали мне о том, как мучительна и тяжела эта работа. Иногда страшна, потому что приходится принимать людские грехи, которые такой тяжестью и болезнетворностью наполняют их душу. Им приходится эти грехи — как человеческие отходы, как скверны, как страшные болезни, эпидемии, живущие в человечестве — приходится брать на себя, заражаться этими болезнями, а потом исцелять из себя и того, кто их принес.

Я подумал, почему сюда в Оптину пустынь стремился Гоголь? Почему сюда стремился наш великий философ, мистик Владимир Соловьев, автор учения о Софии Премудрости? Почему здесь бывал Достоевский? В нескольких романах Достоевского, в «Братьях Карамазовых» точно присутствует Оптина пустынь. Старец Зосима из Карамазовых это старец Амвросий. Сюда рвался и Толстой. С Оптиной пустынью связана мучительная толстовская драма, толстовская вера, толстовское неверие, толстовская гордыня, толстовское смирение и толстовская смерть. Физическая смерть.

Видимо здесь отыскивались ответы на самые главные, мощные и грозные проблемы, которые стоят перед человечеством в целом. Это чувствовали наши великие художники и стремясь решить эти проблемы в своих произведениях или романах, они хотели сверить свои достижения, снять свои сомнения общаясь с людьми имя которым «старчество».

Старцы — это абсолютно русский путь, русское явление и достижение. Старцы это те люди, которые не имеют особого статуса, они не монахи и не схимонахи, они даже не обязательно должны были находиться в стенах монастыря или обители. Старцы — это те люди, которые через непрерывное покаяние и смирение, а также невыразимую, неизъяснимую любовь, которую они несут к себе, к людям, к падшему и очень злому миру, стали прозрачными для высших сил, для воли Божьей. Через них, как через просветленное стекло, видны райские смыслы и райские сущности. Те из нас и русских художников, кто считает и ищет, как на нашей многострадальной несчастной и великой Земле установить эти райские смыслы и насадить эти сады. Конечно же, они тянутся к Оптиной пустыни, чтобы здесь в беседах с монахами попробовать, каждый на свой лад, ответить на эти могучие вопросы.

Удивительно, что монастыри, которые, слава Тебе Господи, возрождаются на Руси и их становится все больше и больше, и которые покрывают Россию такими невидимыми лампадами — эти монастыри знают друг о друге. Они перекликаются, аукаются, подают друг другу весть и охватывают Россию сетью невидимых духовных световодов. Когда эти монастыри были разорены и разрушены, когда по всей России стояли взорванные и поломанные храмы — удивительно, что и в этом виде они продолжали проповедовать и благоденствовать.

Я подумал, что такое могучее явление нашей советской литературы, как деревенская проза — быть может оно возникло под воздействием этих таинственных храмов, которые стояли во всех русских деревнях. Поруганные, оскверненные, со сбитыми крестами, с продранными куполами, с мерзкими надписями на стенах. В этом оскорбленном виде храмы продолжали проповедовать и благоденствовать. Их благую весть услышали наши замечательные писатели — Распутин, Белов, Абрамов, Личутин, Рубцов.

Удивительно, что эти разоренные храмы и монастыри становились местом, где быть может находили последнюю муку и последнее утешение множество невольников, зеков. Был обычай устраивать в монастырях колонии, тюрьмы. Чего стоит Соловецкая тюрьма в монастыре, чего стоит монастырь в Верхотурье, где была построена детская колония для маленьких злобных хулиганов. Чего стоит Валаам, куда после войны поместили наших ужасно израненных воинов и солдат, лишенных рук, ног, может быть языка и глаз. Они были собраны там и оставались там. Наверное, многие из тех, кто потом получил пулю в лоб, или скончался от тоски, или был забит насмерть, или умер от голода и холода в этих неотапливаемых монастырских стенах — быть может они с этих стен, из этих облупленных фресок, из этих оставшихся в куполах ангельских и божественных ликов получали свое божественное напутствие, получали свое предсмертное духовное спасение.

Я думаю, что чем дальше я погружаюсь в мир монастырей, тем острее я ощущаю их абсолютную насущность в сегодняшней жизни, где нет больше нравственных школ, где нет в миру светских духовных авторитетов и где монастырь является для многих школой. Для многих спасением, куда стремится измученная русская душа, спасаясь от скверны и мерзости, которая царит в миру. Монастыри отворяют русским людям свои двери, как во времена татаро-монгольского нашествия, когда горели русские пассаты и люди затворялись в монастырях, сохраняя там грамоту, сознание, историческую память, писали книги и рисовали дивные буквицы на летописных пергаментах.

Я думаю, что в России, как бы не складывалась ее судьба, трагически или патетически, монастыри будут играть громадную светоносную роль и сделают Россию одним огромным братским монастырем.

Источник