✤ ✤ ✤

Помним и славим,

Знаем и любим

Сильным и слабым

Милую людям,

Ныне и присно,

Тайно и устно, —

Божию пристань,

Оптину Пустынь.

Монах Лазарь (Афанасьев)

✤ ✤ ✤

Содержание

От издателей

Судьбы России

Суждения и предсказания старцев

Раб Божий огородник Авраамий

По образу древних. Иоанно-Предтеченский Скит Оптиной Пустыни

ПРОЛОГ

1. «КОЛЬ ВОЗЛЮБЛЕННА СЕЛЕНИЯ ТВОЯ, ГОСПОДИ…»

2. АЗБУКА МОНАШЕСКОЙ ЖИЗНИ

3. ДОМ ИОАННА ПРЕДТЕЧИ

4. ПО ОБРАЗУ ДРЕВНИХ

5. «ИЖЕ КРЕСТОМ ОГРАЖДАЕМИ...»

6. ПОДВИГ СТАРЧЕСТВА

7. «БЛАЖЕНИ ЧИСТИИ СЕРДЦЕМ»

8. «МОНАШЕСТВА НЕПОКОЛЕБИМИИ СТОЛПИ»

9. ОТЕЦ КЛИМЕНТ (ЗЕДЕРГОЛЬМ)

10. ТИХИЕ ПОДВИЖНИКИ

11. ПОДВИЖНИК СМИРЕННОГО ДУХА

12. «БЛАЖЕН, КТО КРЕСТ ЗДЕСЬ ПОНЕСЕТ В ТЕРПЕНИИ»

13. ИЕРОМОНАХ ДАНИИЛ (БОЛОТОВ)

14. СХИИГУМЕН ФЕОДОСИЙ (ПОМОРЦЕВ)

15. «ИЩИТЕ ВО ВСЕМ ВЕЛИКОГО СМЫСЛА»

ЭПИЛОГ

Монастырский пасечник

К истории Иоанно-Предтеченского скита Оптиной пустыни

Дар Пречистой Девы

Приутружденный старец Вассиан

Подвижник на покое

Архимандрит Мелхиседек (Короткий)

За дверью гроба

1

2

3

Карп слеп, но видит свет

Строгий инок

Иеросхимонах Флавиан, оптинский казначей

Оптинские подвижницы

Кажущаяся малость

Ревнитель иноческих добродетелей

Архиепископ Литовский и Виленский Ювеналий (Половцев)

Взыскатель спасительной истины

Иеросхимонах Иоанн (Малиновский)

Варлаам – сын Божий

Супруги Киреевские в их отношении к Оптиной пустыни

«Поеду домой!»

Чистое зеркало молитвы

1

2

3

4

5

6

7

В душевную пользу всей братии

Ключарёвская история

Благословение блаженного Лаврентия

Кошки и соловьи

Послушник Царицы Небесной

Преподобный оптинский старец Иосиф (Литовкин)

1. ТИХИЙ И СВЕТЛЫЙ

2. «ИДИ В ОПТИНУ К СТАРЦАМ!»

3. КАК НАЧИНАЛАСЬ ЖИЗНЬ СТАРЦА

Крестьянин Иов

К. Р. в Оптиной пустыни в 1887 году

Милые Прыски

1. ОТЕЦ СВЯТЫХ МУЧЕНИКОВ

2. МЕЧТА О РУССКОЙ ДЕРЕВНЕ

3. ЛЕТНЯЯ ЖИЗНЬ. СВЯТЫЕ ОБИТЕЛИ

4. МАТУШКА ЕВФРОСИНИЯ. ДЕЛА БЛАГОТВОРЕНИЯ

5. ОСЕНЬ

Остатки рая

1

2

3

4

Непоколебимый столп монашества

Оптинский старец схиархимандрит Варсонофий

1

2

Добрый, светлый и веселый…

«Скончалися вмале…»

Кот старца Нектария

На святом порожке

Владыка-пустынник

Епископ Трифон (Туркестанов) в скиту Оптиной пустыни

Тайна монаха Климента

Писатель и философ Константин Николаевич Леонтьев в Оптиной пустыни

Владыка оптинского духа

Оптинские связи епископа Михея (Алексеева)

Жизнь и труды иеромонаха Алексия

Оптинский исповедник диакон Кирилл (Зленко)

Схиигумен Павел (Драчёв)

Матушка

Житие схимонахини Сепфоры Клыковской

1

2

3

4

5

«Течение скончах, веру соблюдох…». Оптинские новомученики.

ИЕРОМОНАХ ВАСИЛИЙ

ИНОК ФЕРАПОНТ

ИНОК ТРОФИМ

ЧУДЕСА

Примечания

От издателей

Предлагаемая вниманию читателей книга «Оптинские были. Очерки и рассказы из истории Введенской Оптиной пустыни» — это сборник архивных материалов, очерков и свидетельств, повествующих об истории монастыря, его основании, строительстве, духовной жизни. Через судьбы людей раскрываются яркие страницы расцвета обители в XIX веке, её разорения и уничтожения в первой половине XX столетия, возрождения святыни в 1987 году.

В сборнике вы прочтёте о великих оптинских старцах, ныне прославленных в лике святых, о подвижниках духа — выдающихся насельниках, благочестивых мирянах — супругах Наталии Петровне и Иване Васильевиче Киреевских, о семье великого князя Константина Константиновича Романова, об исповедниках веры. Завершается книга рассказом о судьбах убиенных на Пасху 1993 года братьев — иеромонаха Василия, иноков Ферапонта и Трофима.

Автор сборника монах Лазарь (в миру Виктор Васильевич Афанасьев; 1932—2015), церковный писатель, поэт, литературовед, готовил к публикации материалы в конце 1990-х — самом начале 2000-х годов (?), когда началось возрождение Оптиной пустыни, возник интерес к её истории и судьбам насельников. Им был проработан значительный объём архивных документов и публикаций. Сейчас понятно, что многие источники и свидетельства, ранее известные факты из жизни насельников и именитых посетителей обители требовали проверки и уточнений, но в период работы над книгой они ещё не были доступны для исследования. Поэтому текст содержит ряд неточностей и ошибок, указанных в примечаниях к настоящему изданию.

Первое (?) издание сборника вышло в 2003 году (Афанасьев В. В. Оптинские были: Очерки и рассказы из истории Введенской Оптиной пустыни. М.: Рус. Хронограф, 2003. — 734, [1] с.)

Книга печатается в авторской редакции.

В оформлении книги использованы изобразительные материалы из архива Введенского мужского монастыря Оптина пустынь, фондов Российской государственной библиотеки, Музея церковного искусства «Церковно-археологический кабинет» Московской духовной академии и других музейных и библиотечных собраний России.

Вместо предисловия

Судьбы России

Суждения и предсказания старцев

Оптинские старцы всегда хорошо знали состояние русского общества, и, может быть, знали даже лучше всех. К ним-то и тянулся этот «мир» в лице своих типичных представителей, которых обожгло, оглушило, испугало железное грохотание движущегося времени. Эти люди бросились искать спасения... И многие — в Оптину... Услышать слово старца, получить поддержку, возродиться душою в Боге.

В своих письмах старец Макарий (Иванов)¹ нередко размышлял о судьбах России, часто (по попущению Божию) строящихся людьми образованными, власть имеющими. Но каковы эти люди в духовном отношении? Вот несколько штрихов из писем старца.

«Распространение французского языка, — пишет он, — много повредило нашему отечеству; юноши и девицы, мужчины и дамы — все с жадностию читают то, что не пользует, а вредит их, чешеми слухом, по слову апостола [2 Тим. 4, 3].

Вы очень правильно выразились в первых Ваших письмах, что дух наших мнимо образованных соотечественников согласен с европейскими мнениями и нравами: то будет ли им любима наша матушка Святая Русь? Дай Бог, чтобы восторжествовало Православие! Вкоренившаяся до безумия безмерная роскошь и утонченность во всем, которые нахлынули к нам вместе с учителями западными: модами, поварами, гастрономами, кондитерами и магазинами их; всякий старается подражать в этом богатому, а чтобы успевать в этом, надобно изобретать средства недозволенные. <...> Мы не сильны сами собою исцелить сии язвы, но надобно просить у Господа помощи... Запад сильно вооружается на Православие...»

Это было написано в 1856 году.

В 1859-м, в ноябре, он пишет: «Сердце обливается кровию при рассуждении Вашем о нашем любезном отечестве, России, нашей матушке; куда она мчится, чего ищет, чего ожидает? Просвещение возвышается, но мнимое; оно обманывает себя в своей надежде; юное поколение питается не млеком учения Святой нашей Православной Церкви, а каким-то иноземным, мутным, ядовитым заражается духом; и долго ли это продолжится? Конечно, в судьбах Промысла Божия написано то, чему должно быть, но от нас сокрыто, по неизреченной Его премудрости. А кажется, настает то время, по предречению отеческому: „Спасаяй да спасет свою душу!“ [ср.: Быт. 19, 17]».

В 1860 году, в мае, старец Макарий пишет в одном из писем: «Журнальная гласность с вольномыслием разливается как зараза в члены почти всех сословий; а особенно юное поколение, образованное, быстро стремится путем цивилизации и прогресса, и само не знает, куда и к какой цели. Да не попустит Господь восторжествовать тьме над светом».

В 1861 году крепостные крестьяне получили свободу. После обнародования царского манифеста об этом в России начались беспорядки, так как освобождение это, хотя в целом и великое благо, но по необходимости, имело в разных случаях разные юридические условия для обеих сторон – для помещиков и для крестьян. Помещики во многих случаях оказывались весьма страдающими лицами. Став «свободными», некоторые крестьяне грабили усадьбы, жгли дома бывших своих бар, захватывали их земли. Это действительно было.

Преподобный Антоний (Путилов) как раз во время этой смуты, 25 марта 1861 года, писал своему духовному сыну, помещику: «Приношу вам поздравление мое с милостивым манифестом царским. Каковое событие многим тысячам на радость и утешение; а многим малодушным на уныние и печаль. Если и Вы от числа таковых, то ободритесь духом, и да не смущается сердце Ваше сею новизною; ибо у Господа Бога и для Вас осталось милости много, Который так изрек: „...Аще бы и жена (то есть мать) забыла и оставила чад своих без призрения, но Аз не забуду вас“, рече Господь [ср.:Ис. 49, 15]; чему верить должно без всякого сомнения.

Противу мрачных размышлений своих советую Вам всегда 26-й псалом, который так учит нас размышлять: Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь защититель живота моего, от кого устрашуся? – и проч. до конца псалма читайте. Cему и Святая Церковь подает для каждого члена или прихожанина назидательный урок, а именно: когда в сельской церкви вашей прочтен был во всеуслышание высочайший манифест, тогда иерей с причтом своим совершил благодарственное молебствие ко Господу Богу с коленопреклоненною молитвою и многолетием государю императору и всей царской фамилии. По сему указанию советую и Вам пригласить иерея к себе в дом и попросить его отслужить тот же благодарственный молебен ко Господу Богу с коленопреклоненною молитвою и многолетием, чрез что ощутите мир в душе своей; ибо сердце и уста, благодарящие Бога за все, привлекают к себе милостивое благоволение Его, а ропотливых не терпит Бог, аще не накажет. И в сообращении друг с другом старайтесь друг друга ободрять, а не тоску наводить безумными суждениями своими; поелику Господь Бог глубиною мудрости Своея человеколюбно все строит и полезное всем подает.

Напрасно так Вы обо мне разумеете, что я на теперешние новые обстоятельства смотрю как на детские игрушки. Нет, все это и меня немало опечаливало, когда не знал я решения. Но когда увидел, что дело это отсрочено еще на два года и крестьяне должны находиться в зависимости и в повиновении господ, доколе все это не приведется в уравнение и в порядок, то сердечно порадовался о том и благодарил Бога, что не зараз объявлена крестьянам свобода. Притом и землю получат крестьяне от господ не даром, а по условленной или объявленной цене от господ; притом они и от работ господских не свободны. Вы должны быть осмотрительны и присматриваться на других помещиков, как будут поступать. Так же у некоторых из них можно и посоветоваться, в чем должно. Обстоятельство это вызывает Вас на деятельность в пользу свою, а не на уклончивость».

Писем того помещика к отцу Антонию мы не знаем. Но ответ ему отца Антония продолжает освещать ту же проблему: «Прочитавши последнее Ваше письмо, объято было сердце мое немалою печалью о Вашем теперь горьком житье-бытье. В рассуждении нового положения крестьянского быта. И этому горю никто не может помочь, кроме Единого Господа, Которого всегда и прошу и молю, чтобы Он укрепил сердце Ваше к терпению и даровал некоторую отраду.

Что делать? Теперешнее нелегкое положение всех благородных лиц несколько похоже на „решительное (то есть искупительное) очищение грехов“ [ирмос 5-й песни 2-го канона на святую Пятидесятницу] юности и неведения, за каковые грехи и беззакония иному барину довелось бы вечно мучиться в огне; а теперешнее искушение многим послужит к освобождению от вечных мук. Посему настоящий крест свой, как бы он тяжек ни был, должно стараться нести терпеливо, в чем и да поможет Вам Господь Бог! А что крестьяне Ваши требуют от Вас отчета за десять лет, то это означает в высшей степени их мужицкую буйность и непокорность, за которую Господь Бог смирит их».

Не оставляет отец Антоний своего корреспондента советами и далее, так как вопрос, конечно, очень серьезный. «Из обстоятельств, каковые Вы вытерпливаете ныне, видно смиряющее Вас горькое, но купно и спасительное врачевство, что самое Вы и сами в письме своем подтвердили, написавши, что во всем уезде ни у кого крестьяне столько не бунтуют, как у Вас. И действительно так, ибо Вы противу других клевретов своих дворян более от Бога были облагодетельствованы и вразумляемы на дела благая и на все заповеди. А посему раб ведевый и не творяй биен будет много… [Лк. 12, 47]. <...> Итак, возлюбленные мои страдальцы Христовы, в постигшем всеобщем искушении и смирении возверзите вы печаль свою на Господа Бога и на Пречистую Его Богоматерь, и со смирением и со слезами просите и молите о помиловании и заступлении вас и чад ваших, и храните себя от осуждения и злоделания кому-либо каковой-либо беды или напасти; ибо теперешний переворот в крестьянском быте делается Верховною Властью Небесною, а не земною. Как древле Господь Бог освободил людей Своих израильтян от рабства фараонова, так и ныне Тот же Бог восхотел даровать свободу и нынешним рабам крестьянам. Как израильтяне забыли Бога, спасшего их от фараона, так и нынешние оказались неблагодарнее окаянных жидов, коих кости пали в пустыне. Но придет время, что и нынешние неключимые рабы вспомнят о минувшем, да не воротят».

Позднее, 1 марта 1881 года, после убиения нигилистом государя Александра II Освободителя, подписавшего Манифест об освобождении крестьян, старец Амвросий (Гренков) отвечал на письмо, сообщавшее об этом: «Не знаю, что Вам написать об ужасном настоящем времени и жалком положении дел в России. Есть одно утешение в пророческих словах святого Давида: Господь разоряет советы языков, отметает же мысли людий, и отметает советы князей. Совет же Господень вовек пребывает [Пс. 32, 10-11]. Господь попустил Александру II умереть мученическою кончиною, но силен Он подать помощь свыше Александру III переловить злодеев, зараженных духом антихристовым. Дух антихристов от времен апостольских действует чрез предтечей своих, как пишет Апостол: Тайна бо уже беззакония деется, точию держяй ныне, дондеже от среды будет [2 Фес. 2, 7]. Апостольские слова держай ныне относятся к предержащей власти и церковной власти, против которой предтечи антихриста и восстают, чтобы упразднить и уничтожить оную на земле. Потому что антихрист, по объяснению толковников Священного Писания, должен прийти во время безначалия на земле. А пока он еще сидит на дне ада, то действует чрез предтечей своих. Сперва он действовал чрез разных еретиков, возмущавших Православную Церковь, и особенно чрез злых ариан, людей образованных и придворных; а потом действовал хитро чрез образованных масонов; наконец теперь чрез образованных нигилистов стал действовать нагло и грубо, паче меры. Но обратится болезнь их на главу их, по сказанному в Писании [Пс. 7, 17]».

В январе 1911 года старец Варсонофий (Плиханков) сказал в беседе с духовными чадами своими: «Сейчас мы переживаем лютые времена. После объявления всяких свобод при Александре II усилилась разнузданность, люди восстают один на другого, не щадя ни родства, ни дружбы. Восстают против законной власти: все попрано — вера, добродетель, стыд».

Отец Варсонофий исповедовал много отчаявшихся интеллигентных мирян, получал письма от них. Он говорил, что мир «уже не стонет, как прежде, а ревет». Старец предсказывал грядущие гонения на Церковь, на священников и монашествующих. Многое из таких высказываний записал бывший тогда его учеником исповедник Никон (Беляев). Но в то же время старец и ободрял слушающих: «Мне приходится слышать жалобы на то, что мы переживаем теперь трудные времена, что теперь дана полная свобода всяким еретическим и безбожным учениям, что Церковь со всех сторон подвергается нападкам врагов и страшно за Нее становится, что одолеют Ее эти мутные волны неверия и ересей. Я всегда отвечаю: „Не беспокойтесь! За Церковь не бойтесь! Она не погибнет: врата адовы не одолеют ее до самого Страшного Суда [Мф. 16, 18]; за нее не бойтесь, а вот за себя бояться надо, и правда, что наше время очень трудное. Отчего? Да оттого, что теперь особенно легко отпасть от Христа, а тогда – гибель“».

«Не надо унывать, – говорил он. – Пусть унывают те, которые не веруют в Бога; для тех, конечно, скорбь тяжела, так как, кроме земных удовольствий, они ничего не имеют. Но людям верующим не должно унывать: скорбями они получают право на сыновство, без которого нельзя войти в Царствие Небесное».

Христиане победят! А как? Старец Нектарий (Тихонов) видел сон, который пересказал С. А. Нилусу. «Вот главное, – рассказывал он, – вижу я огромное поле, и на поле этом происходит страшная битва между бесчисленными полчищами богоотступников и небольшой ратью христиан. Все богоотступники превосходно вооружены и ведут борьбу по всем правилам военной науки, христиане же безоружны. Я, по крайней мере, какого оружия при них не вижу. И уже предвидится, к ужасу моему, исход этой неравной борьбы: наступает момент конечного торжества богоотступнических полчищ, так как христиан почти уже и не осталось. По-праздничному разодетые толпы богоотступников с женами и детьми ликуют и уже празднуют свою победу… Вдруг ничтожная по численности группа христиан, между которыми я вижу и женщин, и детей, производит внезапное нападение на Божьих противников, и в один миг все огромное поле покрывается трупами внехристовой рати, и все неисчислимое скопище ее оказывается перебитым, и притом, к крайнему моему удивлению, без помощи какого бы то ни было оружия.

И спросил я близ стоящего от меня христианского воина:

„Как могли вы одолеть это несметное полчище?“

„Бог помог!“ – таков был ответ.

„Да чем же? – спрашиваю. – Ведь у вас и оружия-то не было“.

„А чем попало“, – ответил мне воин».

Старец Нектарий предсказал революцию и убиение государя с семьей: «Государь будет великомученик». На тревожные вопросы, что ожидает верующих, старец Нектарий отвечал: «Верные могут не бояться, их оградит благодать. В последние времена с верными будет то же, что было с апостолами перед Успением Богоматери. Каждый верный, где бы он ни был, на облаке будет перенесен в Ковчег-Церковь. Только те, кто будет в ней, спасутся… Держитесь твердо Православия».

Когда многое совершилось, в 1922² году иеромонах Никон едва ли не последним покидал Оптину пустынь, захваченную и разрушаемую большевиками. Последние были службы, последние его слова. Тогда, в частности, он писал своей матери: «Что будет? Как будет? Когда будет? Если случится то и то, куда приклониться? Если совершится то и то, где найти подкрепление и утешение духовное? О, Господи, Господи! И недоумение лютое объемлет душу, когда хочешь своим умом все предусмотреть, проникнуть в тайну грядущего, неизвестного нам, но почему-то страшного. Изнемогает ум, планы его, средства, изобретаемые им, – детская мечта, приятный сон. Проснулся человек – и все исчезло, сталкиваемое суровой действительностью, и все планы рушатся. Где же надежда? Надежда в Боге».

Ныне опять – наступление зла, недоумения и опасения верующих, борьба, поиски средств защиты… Успокоимся. Прибегнем к писаниям и словам оптинских преподобных старцев. Они все сказали. Они не обманут. Они укрепят. Во всем-всем и в нашей вере в Господа Бога.

Раб Божий огородник Авраамий

Нет исторических известий о том, когда основана была Оптина пустынь. Первые письменные упоминания о ней относятся ко времени царствования Бориса Годунова, то есть к XVI веку, но тогда обитель уже существовала как «старая». Предположения о древнем ее возникновении были. Иеромонах Еразм (Вытропский), автор «Исторического описания Козельской Оптиной пустыни и Предтечева скита», предполагает, что Оптина появилась в домонгольский период, примерно в середине XIII века. В дальнейшем, с конца XVI до конца XVIII века, обитель, подобно христолюбивому человеку, идущему ко спасению узким путем, переживала тяжелые времена и не однажды бывала на краю гибели, то есть исчезновения.

Это был небольшой монастырь с одним храмом – Введенским, сначала деревянным, потом каменным. Келий и других строений было немного. И все ветхое, бедное. Случалось, жили здесь два-три монашествующих насельника, терпящих крайнюю бедность. Как ни старались местные бояре, вкладывая средства, их заботы не хватало. В то же время царь Петр издал ряд указов, утесняющих, а то и вовсе разоряющих православные монастыри. Императрица Екатерина II едва и вовсе не угасила в России монастырскую жизнь. Указом Святейшего Синода 1724 года, еще при Петре, Оптина была упразднена с передачей имущества в Спасо-Преображенский Белевский монастырь, братия переселена туда же. Отец Еразм писал: «Что касается братии Оптинского монастыря, то должно полагать, что они, согласно монашеским обетам, переносили разгром пустыни с покорностью воле Божией. Хотя исполнители предначертаний Петра I и требовали, чтобы звания Оптиной пустыни нигде и никогда не упоминалось, но братия не падала духом и терпеливо ждала лучших времен для своей обители».

Вот как будто все кончено… Однако прошло всего два года, и Господь чудесно возродил Оптину пустынь: Петр I умер в январе 1725 года. Царствовавшая после него всего два года императрица Екатерина I (скончавшаяся в мае 1727 года) успела совершить немало добрых дел. Уже 8 июня 1726 года Святейший Синод рассмотрел прошение козельского стольника Андрея Шепелева «со товарищи» о восстановлении монастыря и постановил «Оптину монастырю быть по прежнему». Молитвы братии и прихожан обители были услышаны. Имущество не было возвращено обители, за исключением богослужебных книг и самой необходимой утвари. Кельи и все остальное пришлось строить заново. Введенский храм к этому времени тоже обветшал...

Еще долго, почти две трети XVIII века, монастырь пребывал в бедности. Но вот Господь привел на берег Жиздры митрополита Платона (Левшина), московского владыку, в ведении которого находилась тогда и Калужская провинция. Это было в 1796 году.

Митрополит Платон был образованнейший иерарх Русской Православной Церкви, молитвенник и аскет, блестящий «московский Златоуст», воспитатель и друг императора Павла I. Благодаря ему Павел I, в противоположность своей матери (Екатерине II) был настоящим православным христианином и патриотом России. Вступив в 1796 году на престол, он отменил все указы Екатерины, утесняющие и уничтожающие монастыри или храмы. При помощи митрополита Платона он начал дело возрождения в России монашеской жизни, назначая материальное обеспечение беднейшим обителям.

Что увидел митрополит Платон на берегу Жиздры? Бедный монастырь с тремя престарелыми монахами (и один из них слепой), с трудом поддерживавшими в нем молитвенную жизнь. Мудрый владыка окинул взглядом местоположение обители, осмотрел постройки, и все это привело его в глубокое раздумье… Он видел за этой неустроенностью и бедностью что-то другое. Он молился при этом. Вероятно, наитием Духа Святого он тогда, на берегах Жиздры, провидел будущую славу Оптиной пустыни. Во всяком случае, возвратившись в Москву, митрополит Платон начал решительные действия.

Он призвал к себе настоятеля Николаевского Пешношского монастыря архимандрита Макария (Брюшкова) и попросил его найти способного и дельного монаха, которого можно было бы послать в Оптину пустынь для должного ее устроения. Архимандрит Макарий дал сначала иеромонаха Иосифа, но тот, потрудившись в Оптиной с год, вышел из нее по болезни. Митрополит снова обратился к отцу Макарию с вопросом о «дельном» монахе. «Да у меня нет таких, владыка святый, – отвечал тот. – А вот разве дать тебе огородника Авраамия?» Преосвященный почувствовал в этой оговорке нечто такое, что заставило его захотеть видеть этого огородника своими глазами. Пришлось отцу Авраамию побывать в Москве у митрополита. Тщетно он ставил на вид свои немощи, говоря, что такое назначение выше его сил; но он не был стар, и владыка благословил его быть строителем (от слова «строить» в значении «управлять») Оптиной пустыни.

И вот отец Авраамий в Оптиной. Впоследствии он рассказывал, что в обители бедность была крайняя. «Не было полотенца рук обтирать служащему, а помочь горю и скудости было нечем. Я плакал да молился, молился да плакал».

Через два месяца, не видя ниоткуда помощи, отец Авраамий отправился в Пешношский монастырь и излил свою скорбь старцу, архимандриту Макарию. Что же тот предпринял? Помня просьбу к нему преосвященного Платона не оставлять Оптиной в беде, он велел запрячь свою тележку, взял с собой отца Авраамия и поехал по знакомым ему помещикам. «Они, – вспоминал отец Авраамий, – в короткое время снабдили меня всем необходимым, так что я привез в монастырь воза два разных вещей. Возвратясь со сбору, старец пригласил меня отслужить с собою, а после служения и общей трапезы совершенно неожиданно для всех обратился к своему братству с такими словами: „Отцы и братия! Кто из вас пожелает ехать с отцом Авраамием для устроения вверенной ему обители, я не только не препятствую, но и с любовью благословляю на сие благое дело“». Несколько монахов и трудников вызвались перейти в Оптину, и таким образом монастырь населился и укрепился свежими силами. В дальнейшем, помня этот поступок настоятеля архимандрита Макария, отец Авраамий и сам помогал таким же образом другим монастырям. Так, он впоследствии отпустил с иеромонахом Макарием в Малоярославец, в Николаевский монастырь, около 14 братий, а с отцом Мефодием в тот же монастырь и с отцом Корнилием в Тихонову пустынь по десять человек.

Преосвященный Платон продолжал опекать Оптину. Получив от отца Авраамия жалобу на воровство и бесчинство окрестных жителей, он обратился к калужскому губернатору А. Д. Облеухову с просьбой навести порядок вокруг монастыря и призвать жителей Козельска и деревень к «хранению должного благоговения к обители». Между тем дал оптинской братии мудрый духовный совет: «Святая монашествующих жизнь все сии напасти или отвратит, или терпением препобедит, а Бог, видя терпение рабов Своих, невидимо защитит». Получив же известие о желании одного из помещиков, поручика Ф. И. Рахманинова, «на свой кошт» соорудить новый иконостас, владыка наложил следующую резолюцию на прошении о дозволении сего: «Бог благословит! Се видите, что иные вас оскорбляют, а других Бог возбуждает к вашему утешению».

При отце Авраамии, к 1804 году, закончено было строительство трехъярусной колокольни с каменными братскими кельями по обеим ее сторонам. Построил он каменную с деревянным мезонином братскую трапезу и такого же вида настоятельский корпус. Было возведено много и других построек, в том числе каменный Казанский собор. А живший в Оптиной дворянин Алексей Прокофьевич Татищев развел между корпусами великолепный сад – фруктовые деревья, цветы. Добился отец Авраамий и увеличения штата монахов в обители с семи до тридцати. Кроме того, было много трудников.

Немало чудесного происходило в Оптиной в то время. Одно из самых ярких и таинственных событий – появление в обители чудотворной Казанской иконы Божией Матери и построение собора в честь этого образа.

«Во время обновления Оптиной пустыни, – пишет архимандрит Леонид (Кавелин), автор „Исторического описания Козельской Введенской Оптиной пустыни“ (первое издание – в 1847 году в Оптиной пустыни), – приснопамятным настоятелем ее отцом Авраамием, когда разбирали старую деревянную ограду, в числе прочей братии находился на этой работе и иеромонах Макарий, бывший впоследствии архимандритом Малоярославецкого Черноостровского монастыря. Он имел несчастье упасть с верха ограды на том самом месте, где ныне утвержден фундамент Казанской церкви, и ушибся смертельно. Во время своей жестокой болезни благочестивый инок молил Пречистую Богородицу, да продлит ему лета живота. И вот в сонном видении увидел он себя в доме помещицы Козельского уезда села Фроловского Елены Семеновны Сабуровой, слезно молящегося пред Казанскою иконою Божией Матери, ей принадлежащей. Проснувшись после сего благодатного видения, отец Макарий почувствовал облегчение от болезни и в то же время дал от полноты благодарного сердца обет – по совершенном выздоровлении ехать в дом госпожи Сабуровой и отслужить там молебен виденному им во сне образу Богоматери.

При исполнении этого обета отцом Макарием госпожа Сабурова в разговоре объявила ему, что она имеет намерение построить в одном из своих сел храм во имя сего образа, прибавив притом: „А если согласитесь устроить его в Оптиной пустыни, то я с радостью отдам эту икону вам в обитель и сверх того пожертвую деньгами на постройку“.

Иеромонах Макарий, возвратясь в обитель, передал желание госпожи Сабуровой отцу игумену Авраамию, который, приняв это известие за знак особой милости Божией к его обители, немедленно решил устроить на месте происшествия, послужившего поводом к предложению госпожи Сабуровой, теплую церковь во имя Казанской иконы Божией Матери. Исполняя обещание, госпожа Сабурова вместе с упомянутою иконою прислала отцу Авраамию значительную сумму денег на церковное строение, а иеромонах Макарий, по усердию своему, ездил за сбором подаяния на окончательную отделку храма.

Сооружение Казанской церкви начато в 1805-м, а окончено в 1811 году; освящена настоящая того же года Евлампием (Введенским), епископом Калужским и Боровским, октября 23-го, а приделы – в 1815 году: Воздвиженский – преосвященным епископом Калужским Евгением (Болховитиновым), а Георгиевский – Новоспасского монастыря архимандритом Амвросием (Орнатским)».

Теперь это самый большой храм в Оптиной пустыни – в нем проводятся воскресные и праздничные богослужения. Здесь находятся гробницы настоятелей монастыря – схиархимандрита Моисея и брата его схиигумена Антония (Путиловых), архимандрита Досифея (Силаева), схиархимандрита Исаакия (Антимонова) и архимандрита Ксенофонта (Клюкина).

Игумен Авраамий погребен был в правом приделе Введенского собора, где и находилась прикрепленная к стене серебряная пластина со следующей надписью: «На сем месте погребено тело игумена Авраамия, приснопамятного восстановителя обители сей. Он родом из граждан города Рузы. Поступил начально в Пешношский Николаевский общежительный монастырь в 1789 году, где и пострижен в монашество в 1791 году апреля 6-го дня. Из оного определен настоятелем сей Оптиной пустыни. 1796 год – во иеромонашеском сане, а в 1801 году произведен во игумена. Был благочинным монастырей. Как инок он был спасительным образом христианской жизни, за что стяжал нелицемерную любовь от собранного им братства и окрестных жителей. После более чем 20-летних неусыпных трудов в настоятельской должности почил о Господе с миром 24-го числа генваря 1817 года, на 58 году от рождения своего».

К 1876 году относится чудесное событие, связанное с игуменом Авраамием. Вот что сообщает Летопись скита Оптиной пустыни в день 14 января этого года: «День кончины оптинского игумена Авраамия (†1817). Сказывают, что в прежнее время, в дни его памяти, правили бдения, а впоследствии оставили. Почивший игумен являлся в сновидении старцу, батюшке отцу Амвросию и как бы с сетованием говорил: „Меня совсем позабыли, по всем старцам бдения бывают, а по мне хотя бы полиелей правили“. С того времени в дни памяти его и ангела, 1 августа, стали править полиелей».

Не так долго жил отец Авраамий, всего 58 лет, но при неустанной деятельности – настоятельской и монашеской – нес он крест постоянных недугов. Уже когда было ему лет пятьдесят с небольшим, он написал духовную грамоту, завещание, так как в очередной раз по воле Божией был близ смерти. «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь, – писал он. – Се аз, многогрешный игумен Авраамий, слушая гласа Господа моего во Святом Евангелии глаголющаго: будите готови, яко в оньже час не мните Сын Человеческий приидет [Мф. 24, 44]; не весте бо, когда Господь приидет: в вечер или в полунощь, или в куроглашение, или утро, да не пришед внезапу, обрящет вы спящия [ср.: Мк. 13, 35-36]; того гласа Господня слушая и бояся, а к тому же частым недугованием одержим бываю, и день ото дня изнемогаю телом, и чаю на всякое время оного, Господом глаголанного нечаянного часа смертного, и по силе приуготовляюся ко исходу от сея жизни. Сею духовною грамотою моею вестно сотворити всякому, иже восхощет по кончине моей взыскивати имения моего келейного, во еже бы не трудитися ему вотще и не истязовати служивших мне Бога ради; да весть мое сокровище и богатство, еже от юности моея не собирах; сие не тщеславяся реку, но да искателям моего по мне имения вестно сотворю; отнележе бо приях святый иноческий образ и постригохся в Московской епархии в Николаевском Пешношском монастыре, в тридесять третие лето возраста моего, и обещах Богови нищету, изволенную имети, от того времени даже до приближения моего ко гробу не стяжевах имения и не лихоимствовах; кроме святых книг, и сорочек с карманными платками, не собирах, злата и сребра не изволях имети, излишних одежд, ни каких-либо вещей, кроме самых нужных, и то для служения: две ряски, теплая и холодная, и один подрясник; но нестяжание и нищету иноческую духом и самым делом, по возможности моей, соблюсти тщахся, не пекийся о себе, но возлагая на Промысл Божий, иже никогда же мя остави; входящия же в руце мои от благодетелей святыя обители сея подаяния, и тыя истощевах на монастырския нужды для братии и разные постройки, также иждивах на нужды нуждавшихся, идеже Бог повеле; а о имении моем никто же убо потрудится по смерти моей, испытуя или взыскуя каковаго-либо келейного моего собрания, ибо нижé на погребение что оставлено, ни на поминовение, да нищета иноческая наипаче по кончине явится Богу, верую бо, яко приятнее Ему будет, аще ни едина цата[1] по мне не останется, нежели егда бы многое было раздаваемо».

Недаром игумен Авраамий явился в сонном видении именно старцу Амвросию – тот также нес тяжкий крест недугов, также с любовью соблюдал обет нищеты иноческой. На игумене Авраамии кончилась череда старцев и настоятелей Оптиной – незнаменитых, иногда известных лишь по имени. Но каждое такое имя надо поминать с любовью: их дела знает Господь. После него, немногим более чем через десятилетие, появились в Оптиной старец иеромонах Леонид (в схиме Лев) и уже умудрившиеся в духовной жизни братья-монахи отцы Моисей (вскоре настоятель обители) и Антоний, скитоначальник (Путиловы). Через четыре года после кончины отца Авраамия близ Оптиной пустыни чудесным образом возник Иоанно-Предтеченский скит – «вертоград старчества».

По образу древних

Иоанно-Предтеченский Скит Оптиной Пустыни

Рассказ с прологом и эпилогом в пятнадцати главах

ПРОЛОГ

Трепет объемлет, когда подумаешь, сколь священна эта земля – вот этот малый участок русских пространств, на котором расположен Иоанно-Предтеченский скит Свято-Введенской Оптиной пустыни! Не оградой из камня или дерева он обнесен, сохраняя в себе, несмотря на все катастрофические повороты истории, благодатный мир Христов, – не оградой, а живой, неумолкающей молитвой, достигающей небес, – молитвами великих преподобных старцев Оптинских, многих поколений живших здесь иноков, богомольцев, собиравшихся сюда со всей Святой Руси, ибо здесь, как они полагали, к небу всего ближе, хотя и не на горах стоит знаменитый среди православных оптинский скит.

Где-то людские толпы удивляются великолепным дворцам, построенным знаменитыми архитекторами, расписанным великими художниками, наполненным диковинными и драгоценными изделиями, но нет большего благоговения и сердечного умиления для православного человека, чем при взгляде на небольшие домики скита, где жили преподобные старцы: это и домик скитоначальников, где принимали святые отцы наши Макарий, Анатолий Старший, Варсонофий, Феодосий, и «хибарка» старца Амвросия, приютившая после него преподобного Иосифа, затем преподобного Нектария.

Сколько здесь, на мужских и женских половинах (вход для женщин был вне скита, для мужчин – изнутри), перебывало жаждущих вечного спасения людей всех сословий, но более всего из простого народа! Сколько здесь было пролито слез, сколько прозвучало чистосердечных исповедных признаний, сколько разорвано было бесовских пут, сколько надежд возродилось!

По вечерам шли к старцам из своих келий иноки для откровения помыслов. Зимой, среди синеющих в сгущающихся сумерках сугробов, мимо молчаливого храма Иоанна Предтечи, осыпанного поблескивающим от света луны или звезд снегом, мимо могучих кедров и приземистых яблонь, по дорожкам, поскрипывающим под ногой от мороза… Весной, когда весь скит безмолвно радуется, благоухая белым цветом яблонь, множеством всюду пестреющих цветов, когда в окнах храма и на крестах начинает плавиться золотом мирный закат… Летом, когда стрекочут кузнечики в траве, наливаются яблоки, созревают вишни, а в траве и на листьях деревьев сверкают искры дождевых капель… Осенью, когда скит особенно тих и задумчив, подобно человеку, подошедшему к зрелой поре своей души, когда всюду светится золотое увядание – в траве, среди цветов, в окружающем скит лесу… Так ходили будущий старец Амвросий к старцу Макарию и старец Варсонофий, седовласый послушник, к старцу Анатолию, а потом рясофорный инок Николай, будущий преподобный Никон, к старцу Варсонофию.

Когда для мирян глухая ночь – здесь утро. С двух часов начинаются скитские правила… В скитском храме служба совершалась по субботам, воскресеньям и в праздники. День братия проводила в келейной молитве, богомыслии, чтении аскетических книг святых отцов, но часть времени отдавала разным послушаниям: один инок – письмоводитель, другой – садовод, третий – трапезник или хлебопек, еще иной – привратник. Были иконописцы, столяры, пчеловоды… Старец Макарий ввел еще переплетное дело, вырезание деревянных ложек, вытачивание на токарном станке разных изделий (подсвечников, солоно и другого). Была в скиту и библиотека, содержавшаяся в замечательном порядке и имевшая свой архив.

В субботу раздавался звон ко всенощной: негромкий, «пустынный». Как-то привезли колокол побольше, подняли на колокольню над святыми вратами, позвонили... Но пришлось его снять и отдать в обитель: слишком громок оказался для скита. Вот идет служба – всенощная. Звучит голос канонарха… стройно вступает хор… Не всегда в храме одни иноки. В разное время в прошлом веке среди гостей скита – Николай Васильевич Гоголь, тайная мечта которого о монашестве, о жизни в смирении возле старца Макария, не исполнилась. Иван Васильевич Киреевский, православный философ, много помогавший старцу Макарию, своему духовному отцу, в издании святоотеческих книг. Великий князь Константин Константинович Романов с детьми, среди которых были будущие новомученики – гвардейские офицеры князья Иоанн, Константин, Игорь. Писатели, сановники, благочестивые купцы… Тем, сердца которых коснулся перст Христов, оптинская, скитская молитва открывала постепенно, все яснее и неопровержимее, истинные пути к спасению.

Почему именно здесь? Что за тайна в том, что Господь избрал место столь тихое, в сущности, неяркое, для Руси, пожалуй, обычное, для Своего благодатного пребывания? А Он, когда проводил земную жизнь, и был во всем прост, иногда до бедности, – Младенцем лежал в яслях для сена, ходил пешком по каменистым дорогам, утолял жажду из колодца… Потом, по образу Страстей Господних, Оптина – и ее скит также – пережили суд неправый и Голгофу. А затем настало и чудесное воскресение Божией обители, перечеркнувшее все сатанинские потуги победить православное монашество.

1

«КОЛЬ ВОЗЛЮБЛЕННА СЕЛЕНИЯ ТВОЯ, ГОСПОДИ…»

В мае 1908 года инок Николай (Беляев; в недалеком будущем иеромонах Никон, ныне прославленный в лике преподобных) записал: «Теперь очень хорошо в скиту: все распускается, зеленеет, аромат… Утешает нас Господь, нас, живущих среди природы, нас, бежавших от мнимых удобств, суеты и зловония городской жизни. У нас на вратах, на стороне, обращенной к скиту, к церкви, написано: Коль возлюбленна селения Твоя, Господи... [Пс. 83, 2], – и воистину так». А вот что пишет он зимой: «Вьюга, мороз. Но в келье все равно тепло. Стены не пропускают холода, только слышно, как в трубе воет ветер. И появляется какое-то невольное чувство радости… С этого внешнего чувства я перехожу на духовное, внутреннее, и думаю: весь скит с его плохонькой деревянной оградою есть теплая, уютная общая келья, где все мы греемся и радуемся, что мы не в миру, ибо там мороз, там веют вихри ложных, пагубных учений, унося из души бедного неопытного юноши все хорошее, все святое. Там всякому грозит опасность замерзнуть духовно… Там слепнет человек. Там буря зла».

Вот, в конце сентября 1909 года, отец Николай, как обычно, пришел вечером «на благословение» к старцу Варсонофию. «Батюшка сказал мне, – записал потом отец Николай в дневнике, – что ему хотелось бы пройтись по скиту: „Хорошо бывало тогда у меня на душе, отрадно и покойно. Похожу по скиту и возвращаюсь потом в келью свою. А в келье у меня было всегда чистенько, перед иконами сияет лампадочка, а в окно смотрит поющая и ликующая ночь, наполняя мою келью синим светом… Да, бывают в жизни иногда такие минуты, что их никак нельзя передать на словах. Я не могу передать вам то блаженство, какое я тогда испытывал…“

Я пошел от батюшки с каким-то тихим, хорошим настроением… Остановился взором на кресте перед колокольней, облитой лунным светом. Я залюбовался этой картиной. Дубы и сосны стояли неподвижно, получив от лунного света какую-то особенную красоту. Все молчало, в безмолвии своем поя хвалебную песнь Вседержителю Богу».

Господь открывал отцу Николаю ту высокую истину, которая была заключена в словах, обращенных старцем к молодому иноку: «Какое блаженство – иноческое житье». То же говорил в свое время отцу Варсонофию старец Амвросий, на вопрос: «Что такое монашество?» – коротко ответивший: «Блаженство». 8 февраля 1909 года отец Николай записал: «Недавно батюшка сказал мне про монашество: „Монашество есть блаженство, какое только возможно для человека на земле, выше этого блаженства нет ничего. И это потому, что монашество дает ключ к внутренней жизни. Блаженство внутри нас, надо только открыть его. Полное блаженство – на небе, в будущей жизни, но нижняя ступень его – на земле“».

Однажды, еще послушником, отец Варсонофий вышел прогуляться после заката солнца. Был июль. Скит был освещен звездами небесными. «Подхожу к большому пруду и вдруг вижу одного нашего схимника, отца Геннадия, проведшего в скиту 62 года. Последние годы он совсем не переступал за скитские врата и позабыл про мир. Стоит неподвижно и смотрит на воду. Я тихо окликнул его, чтобы не испугать своим внезапным появлением. Подошел к нему:

– Что делаешь ты тут, отче?

– А вот, смотрю на воду.

– Что же ты там видишь?

– А ты ничего в ней не видишь? – в свою очередь спросил отец Геннадий.

– Ничего.

– А я, – сказал схимник, – созерцаю премудрость Божию. Я ведь полуграмотный, только научился Псалтирь читать, а Господь возвещает мне, убогому, Свою волю. И дивлюсь я, что часто ученые люди не знают самого простого относительно веры. Видишь ли, все это звездное небо отражается в воде, так и Господь вселяется в чистое сердце».

Природа скита для боголюбивой молитвенной души – страница священной книги, созданной Богом. Страница весьма содержательная. Недаром, например, владыка Трифон (Туркестанов), некогда начавший путь свой послушником в оптинском скиту, в 1906 году едет на отдых сюда и живет здесь два с половиной месяца – конец осени и начало зимы. Он трапезует с братией, вместе с иноками сажает яблони, служит в скитском храме. Как он вспоминал потом, у него были долгие беседы со старцем Варсонофием.

Однажды они сидели у самовара. Отец Варсонофий посмотрел в окно и сказал: «Да, хорошо у нас, даже немного как бы походит на рай». Вот какое сравнение подсказало ему сердце…

А в другой раз, уже ночью, глядя в окно на звездное небо и темные деревья, он сказал отцу Николаю, что теперешняя природа – остатки рая. И это опять о ските, родном для него.

Однажды выдалось свободное время, и отец Варсонофий приглашает инока Николая на краткую прогулку. «Мы гуляли как отец с сыном, – записал тот. – Разговор был самый простой, искренний – что на уме, то и на языке. Ни малейшей натянутости не было между нами, но батюшка не терял своего старческого достоинства, а я своего почтения и уважения к нему».

За оградой скита со всех сторон высятся могучие деревья, в основном, сосны. Случалось, налетала буря с громом и молниями – и падали иные великаны, с треском ломая ветви… Потом скитяне, убрав бурелом, делали посадки, возобновляя порушенное… А в скиту умирали старые подвижники, но скит не пустел. Новая монашеская поросль являлась в нем – а у Бога все живы: скитяне на земле, скитяне у Престола Господня…

«Мне часто приходится теперь зимою, – писал К. Н. Леонтьев в биографии оптинского монаха Климента (Зедергольма), – когда я приезжаю в Оптину пустынь, проходить мимо той дорожки, которая ведет к большому деревянному распятию скитского кладбища. Дорожка расчищена, но могилы занесены снегом. Вечером на распятии горит лампадка в красном фонаре, и, откуда бы я ни возвращался в поздний час, я издали вижу этот свет в темноте». Более семидесяти могил было на скитском кладбище.

2

АЗБУКА МОНАШЕСКОЙ ЖИЗНИ

Счастливы были скитяне тем, что благословил их Господь подвизаться здесь в духовном деле спасения, в покаянии, посте и молитве. Но и благочестивые миряне часто так прилеплялись душой к этому святому месту, что оно становилось для них необходимым, оно роднило их с иноками и между собой – в Боге. Некоторые из таких мирян оставили свои записи, в которых выражено благоговейное любование уже одним видом этого места. Высказывания эти, написанные в разное время, сливаются как бы в духовную поэму, восхваляющую Дом Господень. Они с любовью замечали каждую черточку здешней природы, вместе с тем невольно улавливали дух молитвы и мира, разлитый здесь… Пройдем с ними по дорожке, ведущей из монастыря в скит, и внимательно рассмотрим святые врата, устроенные весьма мудро.

«Скит построен в самом лесу, очень близко, впрочем, от монастыря, всего минутах в десяти ходьбы, – писал К. Н. Леонтьев. – К нему идет убитая щебнем дорожка в тени великолепных деревьев. Главная дорожка случайно или по верному художественному чувству распорядителей идет не совсем прямо, а чуть заметно уклоняясь в сторону; от этого скит долго не виден, но потом вдруг из чащи предстают вам скитские ворота.

Они имеют вид как бы небольшого храма, розового цвета, с одною белою главой наверху. Самый выбор этих цветов чрезвычайно удачен. Это так „тепло“ и красиво: и летом – в густой зелени леса, и зимой – в снегу, из которого поднимаются суровые ели и сосны…

По обеим сторонам дверей, под этими воротами, на стене изображены почти все главные подвижники и учители монашества: Антоний Великий, Нил Сорский, Исаак Сирин и другие. Все с развернутыми свитками, на которых славянские надписи – изречения их. Если кто-нибудь захочет тут остановиться и внимательно подумать при чтении этих свитков, он найдет уже в них всю основную, так сказать, азбуку монашеской жизни.

Внутри, со стороны скита, на этих розовых, как бы мирно-радостных и приветливых воротах изображена икона „Знамения“ Божией Матери. Под иконой есть подпись: „Все упование мое на Тя возлагаю, Матерь Божия! Сохрани мя под кровом Твоим“… Кто, войдя в ворота скита, обернется, тот непременно прочтет эту подпись, и она на многих действует с особенной силою. Отец Климент [Зедергольм] говорил мне сам, что, как только увидал он эти ворота, как вошел в этот просторный, тихий и цветущий скит и посмотрел на все вокруг себя, так и сказал себе в сердце своем: „Здесь тебе кончить жизнь“».

Теперь проделаем этот путь от монастыря до скита снова, уже с А. Н. Муравьевым, замечательным духовным писателем первой половины XIX века. Он шел в сопровождении старца Макария и игумена Антония. «Мы вышли из ограды монастырской в лес… – писал он в книге „Святые годы и Оптина пустынь“ (1852). – В его чаще, менее нежели за полверсты от пустыни, основана была любителем безмолвия на кафедре епископской другая, внутренняя, пустынь для уединенных подвижников и процветала яко крин[2], по выражению библейскому… У низкой деревянной ограды начальник скита позвонил в колокольчик, а игумен Антоний указал мне на лики преподобных пустынножителей, начертанные на святых вратах. „Посмотрите, кто здесь приветствует входящих, – сказал он, – великие Антоний, Евфимий и Савва и наши преподобные основатели жития иноческого; с их благословения и с молитвою войдем внутрь ограды“.

Взошли, и нас обвеяло ароматом цветов, которыми усажен весь скит по краям его перекрестных дорожек; высокие георгины в полном цвете обозначали их направление, и под ними смиренно благоухала притаившаяся резеда, подобие скромной добродетели иноческой. Пустынный скит представился мне цветущим садом, и не напрасно носил он на себе внешний образ Эдема, возращая и внутренно райские плоды сердечной чистоты и послушания».

Немного позднее, в начале 1870-х годов, другой интеллигентный паломник, Н. В. Сахаров, остановился в монастырской гостинице, откуда и направился в скит. «От восточных монастырских ворот тотчас в глубину темного, старого соснового леса, – писал он в очерке „В тихом пристанище“ (1899), – таинственно пошла, извиваясь, и звала за собой узкая, высоко насыпанная щебнем дорожка. По обеим ее сторонам стояли стройные высокие сосны… Ни звука, ни движения! <...>

Вдруг точно откуда-то с неба упал и медленно прокатился по безмолвному лесу... звон небольшого церковного колокола. <...> Звуки неслись из скита. <...> Вдали, сквозь зелень ветвей, мелькнула горизонтальная белая линия и сверкнуло что-то блестящее, словно звезда. Сделал путешественник еще несколько шагов – и перед глазами его выросли из леса деревянные белые стены скита, входные ворота и над ними низкая каменная колокольня с невысоким шпилем, обшитым белой блестящей жестью, и над ним сверкающий золотом крест.

Лес подходил к самым стенам. Сзади, и справа, и слева скита стоял и точно охранял его тоже все лес. <...>

„Вот это пустыня, древняя палестинская пустыня!“ – невольно произнес путешественник, изумленный, очарованный внешним видом скита и его безмолвием. <...>

Вход этот есть именно вход, а не въезд. За ворота скита переступает лишь человек. Поэтому все так обставлено, так приспособлено все, чтобы вступающий сознавал, что он вступает в святилище высшей духовной деятельности, имеющей своей задачей – жить во Христе, и проникался благоговением к святому месту. Вся передняя, открытая глазам посетителя сторона полукруглого дугообразного входа покрыта изображениями Спасителя, Божией Матери и целого сонма представителей древнего палестинского и нашего отечественного пустынножительства. <...>

...Отворил путешественник тихую, беззвучную дверь в скит и переступил за его священный порог. В некотором отдалении, против входа, встретила и приветливо призывала его скромная, но изящная деревянная церковь. Едва отворил он дверь [в скит], его обдало благоуханием цветов. По обеим сторонам широкой дорожки, тщательно усыпанной желтым песком, стояли они целыми семействами от входа до церкви, подступали почти к самому порогу ее, венком окружали храм, разбегались по боковым тропинкам – к трапезе, к кельям, к пасеке, к скитскому пруду, к колодезю, к сосновой аллее, к кедровой роще, к башням, к скитским могилам. Всюду стояли цветы и, подобно отшельникам, воспитавшим их, безмолвно переживали свою тихую, безвестную жизнь и славословили своего Господа. И среди этой благодати приютились свежие, опрятные, с прозрачными чистыми стеклами кельи отшельников, с невысокими крытыми крыльцами, со спускающимися прямо в зелень ступеньками, с галерейками на крыльцах и с белыми деревянными скамьями на галереях. Порядок и чистота были везде изумительные...»

«В глубине дремучего леса, – пишет еще один паломник, прибывший из Вологды, в анонимном очерке, помещенном в „Троицкой народной беседе“ за 1908 год, – за полверсты от монастыря, как бы утаившись от взоров… расположился скит. Глубокое безмолвие царило всюду, только беззаботное чириканье птичек да постукивание дятлов, искавших себе пищи, слегка нарушало тишину. <...> ...Подошел я ко входу в скит. По обеим стенам этого входа обращают внимание изображения во весь рост древних пустынножителей: Антония Великого, Макария, Арсения, Ефрема Сирина. В руках они держат бумажные свитки, на которых написаны замечательные изречения. Точно живые, стоят они здесь и безмолвно поучают о пути в Царствие Небесное. С некоторым трепетом прошел я этот вход и вступил во святое место скита. Здесь уже полное безмолвие и глубокая тишина».

Все эти впечатления были не просто умилением сердца, тронутого красотой и благолепием увиденного. Не все понимали, что с ними происходит на этой дорожке между монастырем и скитом и при первом взгляде на сам скит. Здесь их сердца касался Господь – и это прикосновение не забывалось уже до конца жизни.

3

ДОМ ИОАННА ПРЕДТЕЧИ

Почти посредине скита, ближе к святым вратам, стоит скромный храм, освященный 5 февраля 1822 года во имя Собора святого Иоанна Предтечи (отчего и скит называется Иоанно-Предтеченским). Неброский, похожий своими террасами, украшенными белыми колоннами, на усадебный дом какого-нибудь русского помещика, не слишком богатого, – уютный, как бы домашний по виду (он и был освящен в свое время как церковь «домовая для архиерейского приезду»), он не нарушал общей скромности построек скита.

Обратившись к записям тех же людей, с которыми шли мы в предыдущей главе по дорожке монастыря и входили в святые врата, увидим, что и в описании скитского храма и его служб они единодушны. Вот некоторые их впечатления. «Позвонили в маленький колокол уединенной церкви Предтечи, – писал А. Н. Муравьев в той же книге „Святые Горы и Оптина пустынь“, – собралась братия и несколько народа, но без тесноты; сквозь открытые окна веяло ароматами цветов и, что довольно странно осенью, слышно было пение птиц, которое присоединилось к хвалебному гласу иноков. Отрадно было это созвучие, уносившее мысли и сердце в глубочайшую пустыню; всякое дыхание на языке своем хвалило Господа, и все соединялось в общий гимн – не так ли было некогда в Эдеме?»

Н. В. Сахаров, цитировавшийся выше, написал побольше: «Звон скитского колокола, тихий, медленный, точно похоронный, несся над этим безмолвным миром… <...> Со ступенек одной из келий спустился и, до половины закрытый зеленью и цветами, направился к храму неспешной, степенной походкой, не отрывая глаз от земли, манатейный монах. С противоположной ему стороны, от скитских прудов, из-за деревьев кедровой рощи, по направлению к храму, едва передвигая ноги, шел, опираясь на черный посох, другой отшельник, обремененный годами, в расшитой белыми крестами по черной мантии схиме. От скитской пасеки, из-за скитских могил появились еще отшельники… ...Молча всходили по ступеням церковным, отворяли беззвучную дверь и молча скрывались за нею. <...>

Храм этот и устроен не так, как созидаются обыкновенные храмы: с колоннами и полукруглыми стенами, с выступами, с уходящим под небо куполом. Это, скорее, та евангельская, просторная, светлая храмина братская, в которой Спаситель со Своими сотрудниками-апостолами разделял Свою братскую вечерю… При входе в простых деревянных рубленых сенях путешественник встречал даже деревянное ведро с водой, с деревянным ковшом в нем для утоления жажды, и душистые цветы на окнах… Самые окна устроены не так, как устраиваются они в церквах... Это большие, полукруглые вверху, замечательно светлые и, как в домах, открываются наружу. Утро было теплое. Поэтому некоторые окна были открыты. Видимо, скитские отшельники не порывали связи с внешней природой. Отгородясь стеной от людей и мира, они не прятались от дела рук Божиих. Стены, оклеенные белой глянцевитой бумагой, смотрели светло так, приветливо. По стенам изредка развешаны в простых крашеных рамах, безо всяких окладов и ненужных украшений, изображения древних палестинских и отечественных подвижников… <...>

Началась литургия. Совершал ее начальник скита отец Иларион [Пономарев], высокий и весь белый как снег… <...>

Давно путешественник не молился так сладко, и давно молитва не действовала на него так успокоительно. Только здесь снова вспомнилось ему, сколько умиротворяющей силы таится в молитве и сколько она дает этой силы. Только здесь стало ему понятно, что молитва есть возношение ума и сердца к Богу. <...>

Литургия окончилась. Отшельники так же степенно, неспешно вышли из храма, как и входили в храм… Вместе с другими вышел из храма и путешественник и с первого же дня почувствовал что-то близкое, что-то родственное и к этому храму, и к семье скитских отшельников».

Побывал на литургии в скиту и Богомолец (как он подписал свой рассказ), приехавший из Вологды. «Литургию служили все скитские иереи соборне во главе со скитоначальником аввою Варсонофием, – писал он. – Ради ли молитвы святых старцев, совершавших литургию, или по молитвенному ходатайству Ангела Хранителя, святителя Николая и в Бозе почивших старцев: Льва, Макария и Амвросия – Господь даровал мне дух благодатного умиления. Легко бывает тогда молиться и испрашивать себе у Бога милости. Стыдно было мне и неловко обнаруживать перед благоговейно настроенными старцами своё греховное состояние. <...> Каждое слово, каждый возглас возбуждал и усиливал во мне чувство покаяния. Скоро и незаметно настал момент Святого Приобщения. <...> С чувствами грешного человека и надеждою на великое милосердие Божие принял я Святые Тайны из рук досточтимого старца Варсонофия. <...> По окончании святой службы все скитские отцы приходили под благословение аввы Варсонофия. Умилительное зрелище при этом представилось моим взорам: они просили благословения у старца, становясь на колени».

Если вернуться к первым годам возникновения скита, мы увидим у паломника, описывающего службу, которую вел скитоначальник отец Антоний, то же самое благоговение и умиление. Он пишет о храме: «Здесь уже при самом вступлении, бывало, чувствуешь себя вне мира и превратностей его. С каким умилительным благоговением совершалось священнослужение! И это благоговение отражалось на всех предстоящих до такой степени, что слышался каждый шелест, каждое движение в церкви. Клиросное пение, в котором часто участвовал сам начальник скита отец Антоний, было тихое, стройное и вместе с тем величественное и правильное, подобного которому после того я нигде уже не слыхал… В пении скитском слышались кротость, смирение, страх Божий и благоговение молитвенное, между тем как в мирском пении часто отражается мир и его страсти. Что ж сказать о тех вожделеннейших днях, когда священнодействие совершалось самим начальником скита отцом Антонием? В каждом его движении, в каждом слове и возгласе видны были девственность, кротость, благоговение и вместе с тем святое чувство величия. Подобного священнослужения после того я нигде не встречал, хотя был во многих обителях и церквах».

После кончины преподобного Антония игумен Антоний (Бочков) вспоминал о его служении в первоначально построенном скитском храме: «Превосходный чтец и певец, один из лучших уставщиков всего монашества; он был первым украшением оптинской, особенно скитской церкви, которая стала для него любимым, единственным местом духовной отрады, его первою мыслию, его жизнью. Он соблюдал в ней порядок, ее священный чин, возлюбил ее красоту, чистоту; готов был устами отвевать малейшую пылинку, замеченную на лице возлюбленного им малого храма, восходившего при нем постепенно в свое благолепие и срубленного вначале его секирою. Служение девственного старца было истинным богослужением. Весь отдаваясь Духу-Утешителю с первого воздеяния рук, он до исхода из храма не принадлежал себе».

А теперь, так как мы и пришли к началу скитской молитвенной жизни, обратимся к истории этого любимого в России и знаменитого монашеского поселения, ведь тут, на месте скита, некогда шумел или безмолвствовал вековой бор… Менее чем в полуверсте от Оптиной пустыни – могучая, таинственная дебрь…

4

ПО ОБРАЗУ ДРЕВНИХ

Среди сосен и елей шла тропинка, и на ней изредка показывался старец схимонах, имевший в этой глуши, однако вблизи монастыря, уединенную келью. Его звали отец Иоанникий (Руфов). Там был небольшой просвет в чаще. Возле хижины зеленело несколько огородных грядок, а в небольшом отдалении стояло два или три улья…

Схимонах Иоанникий скончался в 1815 году. А в 1819-м Оптину пустынь посетил назначенный в Калужскую епархию известный подвижник-аскет, истинный монах – владыка Филарет (Амфитеатров). Он внимательно осматривал всю епархию. Здесь же, в Оптиной, он увидел, вернее почувствовал чутким сердцем, особенную благодать – безмолвие здешних лесов много сказало его душе. Пройдя по тропинке в лес, он увидел место, возле которого долго стоял в задумчивости: келья покойного схимонаха, тишина – все располагало к молитве и богомыслию… Но владыка если, и желал, не мог затвориться в уединении: он призван был Господом на высокую кафедру для руководства и наставления многих. Так он и уехал отсюда.

Немного времени спустя посетил Оптину пустынь один из отшельников, живших на смоленской земле, в Рославльских лесах, – монах Моисей (Путилов), человек еще молодой, но уже многому научившийся вместе с братом своим, отцом Антонием, у старцев, руководивших ими там. Они оба и пострижены были в отшельнической келье иеросхимонахом Афанасием. Изредка отшельников навещали оптинские подвижники – отцы Вассиан и Феофан (последний и скончался в Рославльской пустыни). Схимонах Вассиан при встрече с владыкой Филаретом сообщил ему, что старец Афанасий хотел бы переместиться с братией из Рославльских лесов, где им стали мешать, в соседство Оптиной пустыни. Это совпало с желанием владыки устроить уединенное место по образу древних пустынников, где возрастала бы в безмолвии молитва, – место, которое было бы духовной опорой всего края… Так и определилось оно, там, возле кельи покойного монаха Иоанникия.

И вот братья-иноки Моисей и Антоний прибыли в Оптину, а потом в Калугу, к епископу Филарету, который с ними направил письмо старцу Афанасию, где одобрил желание переселения и благословил начать устройство скита. «Я вам позволю в монастырских дачах избрать для себя место, какое вам угодно будет, – писал он, – для безмолвного и отшельнического жития по примеру древних святых отцев-пустынножителей. Кельи для вас будут изготовлены, как скоро вы изъявите на то свое согласие. От монастырских послушаний вы совершенно будете свободны. <...> Любя в юности моей от всей души монашеское житие, я буду находить истинную радость в духовном с вами собеседовании».

Не так быстро все тогда делалось, как ныне. Владыка отправил письмо в декабре 1820 года. А старец Афанасий пишет ему в апреле следующего, обдумав все так, что его предложения навсегда остались почти во всем общей программой скитского жития. «...Когда Бог благоволит положить начало основанию скита и привесть оный в совершенство, – писал он, – желательно, чтобы... ничем не причинять неудовольствия обители, наипаче же... обоих бы жилищ взаимная была поддержка и духовный соблюдался союз любви... [а для того два главных средства]:

Во-первых, чтоб cкит, ежели только возможно, имел бы особое содержание посредством боголюбивых душ, не нанося стужения обители о потребностях, и самим, что в силах, будем поделывать, как то: огородный овощ сажать и рукодельем, каким кто может, по временам от уныния заниматься, уповая наипаче на Промысл, что Он не лишит нужного продовольствия. Когда же случится избыток в чем, отдавать в обитель, а недостаток, сколько можно, понести терпением.

Второе, нужно к общей тишине не допускать входить в скит мирских лиц, любопытством побуждаемых, иначе не можно иметь безмолвия; из обители же братиям приходить по нужде с благословения начальника в субботу или воскресенье, а прочие бы пять дней пребывать в совершенном от всех безмолвии».

16 июня 1821 года рославльские отшельники, все, кроме старцев Афанасия и Досифея, отложивших свое перемещение, прибыли в Оптину и начали труды по устроению скита, следуя плану, утвержденному владыкой Филаретом. Расчищался участок бора близ пасеки и кельи покойного отца Иоанникия. Козельский купец Д. В. Брюзгин пожертвовал 1500 рублей на строительство, что позволило нанять работников – пилить лес, корчевать пни, а потом строить кельи и храм. Вместе с рабочими трудились и пятеро рославльских отшельников, среди них братья-иноки Моисей и Антоний. Схимонах Вассиан, пожелавший присоединиться к их житию, также брался за всякую работу, не жалея сил.

Скит был обнесен оградой, а в феврале 1822 года совершено было и освящение храма.

Владыка Филарет особенным указом установил для скитян некоторые правила: «Женскому полу возбранить вход; мирских лиц допускать лишь по разрешению старца; не рубить леса вокруг скита, дабы навсегда он был закрыт».

Первым скитоначальником стал отец Моисей. А с 1825 года и в течение четырнадцати лет эту должность занимал его брат – отец Антоний.

Братия начала постепенно умножаться, скит принимал все более благообразный вид.

В 1829 году прибыл в скит и поселился в келье на пасеке старец Леонид (в схиме Лев). Там находился тогда и послушник Димитрий [Брянчанинов] (в постриге Игнатий, потом святитель, епископ Кавказский и Черноморский), который позднее писал об этом времени: «Когда прибыл туда старец иеросхимонах Леонид с несколькими учениками своими и настоятель предал ему скит в духовное управление – тогда скит начал населяться… Число жившей в нем братии простиралось до тридцати человек».

Другой Игнатий, иеросхимонах, поселившийся в скиту в 1830 году, сообщает, что там был установлен следующий распорядок: «Утреннее правило начиналось в два часа. Читали полунощницу, а перед ней утренние молитвы, затем двенадцать псалмов, поучение из Пролога и первый час. Братия расходилась затем по кельям. В шесть часов становились в кельях на правило – читать третий и шестой часы, главу из Евангелия и две главы из Апостола. После сего шли на послушание… Все скитяне составляли тогда одну духовную семью – мир и любовь царствовали в ней. Все отличались глубоким смирением, каждый старался превзойти другого в этом отношении. Даже взглядом боялись друг друга оскорбить, испрашивая прощения при малейшем оскорблении брата. Все сохраняли безмолвие. По кельям друг к другу не ходили… Чай пили только по праздничным дням, субботам и воскресеньям. Собирались для сего у старца Льва на пасеке, самоваров братия по кельям не держали… На откровение помыслов вся братия ходила ежедневно к отцу Льву на пасеку после вечерней трапезы, и у него же в келье выслушивали молитвы на сон грядущим».

В 1834 году прибыл в скит из Площанской пустыни ученик старца Льва иеромонах Макарий (Иванов), будущий его преемник.

В то время в быту почти не было разницы между простым монахом и скитоначальником. Был у отца Антония келейник, но у этого келейника было еще много и других послушаний – и привратник, и садовник, и он же хлебопек. «Как самый бедный бобыль, – писал отец Антоний в 1832 году, – живу в келье един: сам и по воду, сам и по дрова… Чином священства почтенных теперь у нас в скиту собралось пять человек, но все они престарелы и многонемощны, почему и тяготу служения за всех несу один». Мало того, отец Антоний, скитоначальник, учредитель неусыпаемого чтения Псалтири, сам же и читал ее днем два часа и ночью столько же. А жил он в маленькой келийке при храме, где потом обитали пономари. С середины 1830-х годов у него начали болеть ноги – этот крест он нес до конца жизни с неизменным благодушием, в трудах, молитве, чтении Священного Писания и отеческих книг.

5

«ИЖЕ КРЕСТОМ ОГРАЖДАЕМИ...»

В октябре 1827 года поселился в скиту один из старцев, подвизавшихся в пустыне в Рославльских лесах, – отец Досифей, которому тогда было семьдесят четыре года (из них пятьдесят он провел в монашестве). Прожил он в новоустроенном скиту под началом своих бывших учеников – настоятеля монастыря отца Моисея и скитоначальника отца Антония – год с небольшим и скончался 22 декабря 1828 года.

Монах Сергий (Петров), сельский пономарь, был двоюродным братом пустынника схимонаха Иоанникия (Руфова), жившего возле пруда на пасеке, в последнее время с двумя учениками – монахами Мисаилом (Герасимовым) и Феофаном (Талуниным). Здесь и поселился отец Сергий спустя десять лет после кончины отца Иоанникия, последовавшей в 1815 году. Всего пять с половиной лет подвизался он в иноческом житии – ухаживал за пчелами, пел и читал в храме, во всем стараясь подражать подвижническому житию своего приснопамятного брата. Около года прожил он на пасеке при старце Льве и скончался шестидесяти пяти лет в августе 1830 года.

Из тех же Рославльских лесов, что и старец Досифей, прибыл в скит вместе с отцами Моисеем и Антонием отец Савватий (Васильев), тоже монах-пустынник, принявший участие в трудах по устройству скита. Когда стал скитоначальником отец Антоний, монах Савватий назначен был к нему келейником. Свое хлопотливое послушание он нес с великой добросовестностью, стараясь при этом исполнять и всякие дела в скиту, так как братии тогда было еще мало. Пятидесяти двух лет он скончался в 1833 году от холеры, от которой одновременно с ним почил и молодой послушник Георгий.

Автор помещенных в жизнеописании старца Льва, изданном Шамординским монастырем в 1917 году, «Вопросов ученика и ответов старца» рясофорный монах Павел (Тамбовцев)поступил в скит в 1829 году. Юный инок был одним из самых ревностных учеников старца. Жизнь его окончилась рано – в двадцать шесть лет. Борьба инока с горькими помышлениями, невольная меланхолия сломили не дух его, а здоровье. За несколько дней до рокового известия о смерти отца он видел сон, поразивший его, о котором он рассказал старцу Льву, разбудив его в час ночи. Монаху Павлу снилось во всех подробностях, как бы происходящее наяву, что его, как Христа, распинают на кресте, вбивая гвозди в руки и ноги. «Можно ли верить такому сну?» – спросил он старца. Тот отвечал, что можно, так как если бесы могут показать не только во сне, но и наяву как бы Христа, то Креста Господня они показать никак не могут, и такого никогда не было, ибо трепещут и теряют всякую силу перед священным орудием их уничтожения.

За год до смерти монаха Павла принят был в скит иеромонах Исаакий (Малиновский; позднее в схиме – Иоанн), бывший сначала старообрядцем. Будучи сборщиком средств на строение храма, он обошел много православных обителей, беседуя там с иноками, испытуя их, – наконец, пошатнулись его гибельные заблуждения. Стал он читать книги святых отцов, особенно те, где пишется против еретиков и раскольников. Пять лет он, находясь еще среди староверов, делал попытки убедить бывших собратий в правоте Православной Церкви. По благословению владыки Филарета (Дроздова), митрополита Московского, он составил и издал пять противораскольнических книг (в 1839-1849 годах). Отошел он ко Господу во время болезни, посреди мирного разговора с навестившими его монахами. Это было 4 сентября 1849 года.

В том же году скончался игумен Варлаам (Давыдов). По поводу кончины отцов Иоанна и Варлаама скитоначальник старец Макарий сказал: «Жаль старичков! Особенно отца Варлаама. Без них как будто пусто. Молодые хороши при старичках».

В сане иеродиакона и иеромонаха отец Варлаам подвизался на Валааме, в скиту, – в то самое время, когда там находились старцы Феодор (Перехватов) и Леонид (позднее оптинский старец). Затем он был назначен игуменом Валаамского монастыря. Спустя несколько лет он был по жалобам братии на его суровое и резкое обращение снят с этой должности и перемещен в скит Оптиной пустыни под начало уже знакомого ему по Валааму старца Льва. Он до конца жизни вспоминал Валаам, но и оптинский скит полюбился ему. Все имущество его было – тулуп и жесткая подушка. Жил он на пасеке и кельи своей не запирал.

Нельзя не вспомнить и такого скитского подвижника, как схимонах Вассиан (Гаврилов), вступившего в Оптину пустынь в 1814 году. В 1818-м он был пострижен в мантию, а в 1820-м – в схиму самим святителем Филаретом, епископом Калужским. Когда рославльские отшельники начали строить Иоанно-Предтеченский скит, он, бывавший у них в лесах и хорошо их знавший, стал им помогать. Когда в сентябре 1857 года он скончался, в скитской Летописи появилась пространная запись, где, в частности, говорилось: «Кончина сего притружденного старца была, согласно церковной молитве, безболезненная, мирна, тиха, посему уповаем, что ждет его ответ непостыдный на Страшном Христовом Судище».

6

ПОДВИГ СТАРЧЕСТВА

Иоанно-Предтеченский скит Оптиной пустыни знаменит своими преподобными старцами. Череда этих духоносных мужей протянулась от первого из них – иеросхимонаха Льва (Наголкина) – на сто лет. Ими направлялась вся жизнь Оптиной и скита, и не только духовная. К ним обращались с откровением помыслов и со всяким вопросом не только рядовые монахи, но и начальствующие, в том числе и настоятели. За редким исключением старцы жили в скиту. Ради них в это тихое место устремлялись жаждущие духовного исцеления люди со всех концов Святой Руси. Старцы основывали монастыри, и иногда один скитский старец был духовным отцом и наставником нескольких окружных обителей, в особенности женских. Скитские старцы не только давали разумные советы – чаще всего они определяли для человека весь его будущий жизненный путь, непременно должен совпасть с путем вечного спасения.

Мало того, они имели и особые дары от Господа, дары апостольские: прозрение будущего, исцеление душевных и даже телесных недугов. Нередко они, не спрашивая о том наперед, называли незнакомого человека по имени, напоминали забытые ими грехи, иногда относящиеся к далеким временам детства…

Люди чувствовали их внутреннее смирение, их самоотверженность при великой любви к ближним, кто бы перед ними ни был – крестьянин, купец, сановник, простая работница или барыня. После общения с оптинскими старцами у них возникали часто неведомые им до того чувства – любви к Богу, к молитве, к храму, к ближнему, ненависть ко греху… Так и хочется сказать, что не было на земле служения важнее старческого.

Старчество возникло вместе с христианством. «Этот основанный на евангельском, апостольском и святоотеческом учении образ монашеского жития, – писал один из насельников скита, иеромонах Климент (Зедергольм), в житии старца Леонида, – в наше время пришел в такое забвение, что считаем не лишним сказать здесь о нем несколько слов». Так как в наше время в России старчество – весьма редкое явление, то прислушаемся к объяснениям отца Климента.

«Путь старческого окормления во все века христианства, – пишет он, – признан всеми великими пустынножителями, отцами и учителями Церкви самым надежным и удобнейшим из всех, какие были известны в Христовой Церкви. Старчество процветало в древних египетских и палестинских киновиях, впоследствии насаждено на Афоне, а с Востока перенесено в Россию. Но в последние века, при всеобщем упадке веры и подвижничества, оно понемногу стало приходить в забвение, так что многие даже начали отвергать его. Уже во время Нила Сорского [XV век] старческий путь многим был ненавистен, а в конце прошедшего [XVIII] столетия и почти совсем стал неизвестен.

К восстановлению в России этого основанного на учении святых отцов образа монашеского жития много содействовал знаменитый и великий старец, архимандрит молдавских монастырей Паисий (Величковский). Он с великим трудом собрал на Афоне и перевел с греческого языка на славянский творения аскетических писателей, в которых содержится учение о монашеском житии вообще, и в особенности о духовном отношении к старцам. Вместе с тем в Нямецком и других подчиненных ему молдавских монастырях он показал и применение этого учения к делу. Одним из учеников архимандрита Паисия, схимонахом Феодором, жившим в Молдавии около двадцати лет, этот порядок иноческой жизни передан иеросхимонаху Леониду, а им и учеником его старцем Макарием насажден в Оптиной пустыни». (Вскоре появились старцы и в других русских обителях, но только в Оптиной была так ярка их деятельность, и только здесь сохранялась преемственность их от учителя к ученику.)

Посмотрим, что писали святые отцы об этом явлении в монашеской жизни. В чем его сущность? Вот поучение преподобного Антония Великого, первоначальника иноческого пустынного жития, подвизавшегося в Египте в IV веке. «Твердо знайте, – говорил он, – что ни преуспеть или возрасти и сделаться совершенным вы не можете, ни уметь верно различать добро от зла вы не будете, если не будете повиноваться отцам вашим. Отцы наши сами так поступали: повиновались отцам своим и их наставления слушали; оттого преуспели, возросли и сделались сами учителями… <...> Так Исаак слушался Авраама, Иаков – Исаака, Иосиф – Иакова… ...Повинуйтесь отцам своим и во всем слушайтесь – и не падете во веки».

Основа основ духовного делания – послушание, полное доверие своему наставнику. Авва Дорофей в своей знаменитой книге поучений говорит, что «нет несчастнее и ближе к погибели людей, не имеющих наставника в пути Божием» (Поучение пятое). «Лучше тебе быть и именоваться учеником ученика, – писал преподобный Симеон Новый Богослов, – нежели проводить жизнь своеобразно и собирать бесполезные плоды своей воли» (Слово 72-е). Вот слова преподобного Паисия (Величковского): «Не может кто-либо спастись без отвержения своей воли, хотя бы и усердно подвизался, ибо наша воля и наш нрав – как медная стена между нами и Богом».

Искусного, умудренного Богом старца по справедливости называли кормчим, без которого невозможно было провести корабль в желаемую пристань, – об этом писал преподобный Иоанн Лествичник. И братья Ксанфопулы – Каллист и Игнатий – прибегли к этому же образу: «Если в море никто не пустится без искусного кормчего, если за какую-либо науку или искусство никто не возьмется без знающего дело учителя, то кто дерзнет приступить к изучению делом искусства искусств и науки наук, вступить на таинственную стезю, ведущую к Богу, и пуститься в беспредельное мысленное море, то есть в иноческую жизнь… без кормчего и учителя, опытного и истинного?»

Здесь святые отцы говорят о руководстве старцами жизнью монахов. Но преподобный Серафим, Саровский чудотворец, и оптинские старцы простерли свое благотворное влияние и на мирян, многие из которых, как овцы без пастыря, погибали, не находя пути ко спасению. В конце концов жившие в Иоанно-Предтеченском скиту старцы стали истинными народными учителями. Старцев не забывали и после их кончины, поучаясь их наставлениями, событиями их житий, письмами, – есть книги о них, изданные Оптиной пустынью и в прошлом веке, и ныне. Их старческое служение продолжается – и здесь, на земле, и на небе, где они предстоят Престолу Вышнего в лике святых.

7

«БЛАЖЕНИ ЧИСТИИ СЕРДЦЕМ»

В 1834 году из Площанской пустыни прибыл в Иоанно-Предтеченский скит ученик старца Льва (Наголкина) иеромонах Макарий (Иванов). Он уже и сам был опытный наставник, имел духовных чад, но ему желалось быть возле своего старца, жить у него в послушании. В 1836 году отец Макарий был назначен братским духовником всей обители, а в ноябре 1839 года – скитоначальником вместо иеромонаха Антония (Путилова), перемещенного на должность настоятеля в Николаевский монастырь близ Малоярославца.

Старец Лев относился к отцу Макарию не как к ученику, а как к духовному другу, сотаиннику, постепенно приучая его разделять с ним старческие труды. Многих он отправлял исповедоваться к отцу Макарию. Старец по каким-либо делам не давал решения без него – то же делал и отец Макарий. «Подождем, придет отец Макарий, – говорил старец, – вместе поговорим». Старец Лев скончался в октябре 1841 года – иеромонах Макарий заступил на его место.

Вот и скитоначальник, и старец, а полон смирения, выражавшегося во всем, – в отношениях с братией, в речи, в одежде, в письмах… Небогат он был здравием, но одевался легко – зимой в потертой шубе, надетой в один рукав, сапоги на босу ногу… Когда отъезжал куда-нибудь (в Долбино, в Севск или Мещовск, а то и в Москву), собирался быстро. Если кто с ним ехал, должен был поспешать. Похвалу себе старец называл «клеветой» и бывал недоволен, когда слышал что-нибудь такое. Многих умилял он, когда пел в храме, особенно покаянные песнопения – как бы великий грешник, со слезами на глазах… И еще многих великих даров удостоен был он от Господа – мира душевного невозмутимого, даров рассуждения и прозрения грядущего. Он был милостив к немощствующим и кающимся, умел наставить словом. Мог утешить и просто взором, благословением – всякий ближний чувствовал его любовь. Братия шли к нему в любое время, даже в час отдыха, когда он читал, – отказа в наставлении не бывало.

Он жил в домике, примыкающем к святым скитским вратам. Две комнаты, которые он занимал, были украшены видами монастырей, портретами святителей; много было и икон. На столе – чернильница, тетради, книги и духовные журналы, которые он выписывал. Как и все в скиту, он вставал в два часа ночи и будил келейников, вместе с которыми совершал утреннее правило. Затем в шесть утра – часы и все остальное. С этого времени келья его была открыта для всех.

«Изумительно было спокойствие старца в минуты его наставнической деятельности! – вспоминал инок Евфимий. – Он с одинаковым терпением выслушивал нелепое суеверие и безумное вольнодумство, бессмысленную жалобу крестьянской женщины и замысловатую пытливость эмансипированной барыни, бесхитростный рассказ простолюдина и хитросплетенную фразу – ничто не могло возмутить его христианского терпения, его полного духовного спокойствия – все было покорено им в себе глубочайшему смирению. Это был истинный учитель нравственного богословия и духовного делания. Не цветисты были поучения его, но в них слышался дух, чувствовалась теплота; размягчалось самое ожесточенное сердце».

После кончины старца издано было шесть томов его писем: один – к мирянам, остальные – к монашествующим. И это не все письма. Нельзя было не удивляться, когда находил он время на писание этих, зачастую пространных, наставлений. Позднее старец Варсонофий благословлял многих, и своего письмоводителя послушника Николая (Беляева), читать именно письма старца Макария.

Жизнь старца Макария была постоянным преодолением, с Божьей помощью, разных слабостей, трудностей, болезненных состояний. Он страдал одышкой («занятием духа») и спасался не только молитвой, но и каплями, прописанными врачом. Несмотря на это, он был в постоянных трудах. При нем скит пришел поистине в цветущее состояние. Благодаря многочисленным жертвователям, почитавшим старца, скит обстраивался, содержал себя и помогал монастырю. В скиту и до старца Макария были цветы, но при нем он буквально обратился в райский сад. При нем же возведены были каменные столбы и ограда, а также каменные святые врата с колокольней, достроенные в 1858 году.

Одним из значительнейших дел старца Макария явилось издание от монастыря святоотеческих книг, начавшееся в 1847 году «Житием и писаниями молдавского старца Паисия (Величковского)...». К этому времени в скиту собралось много рукописей – святоотеческие творения, переведенные с греческого языка архимандритом Паисием, и другие аскетические писания. Начать это дело было непросто, так как по закону церковным книгоизданием имел право заниматься лишь Святейший Синод. Старцу помог святитель Филарет (Дроздов), митрополит Московский, член Синода, благословивший это дело и взявший всю ответственность на себя. Среди мирских помощников самыми деятельными были супруги И. В. и Н. П. Киреевские, духовные чада старца Макария, жившие летом близ Белева, в сорока верстах от Оптиной пустыни. Из скитской братии сотрудниками старца были послушник, потом иеромонах Леонид (Кавелин; впоследствии наместник Троице-Сергиевой лавры, церковный писатель), иеродиакон Амвросий (Гренков; будущий преподобный старец), иеромонах Ювеналий (Половцев; впоследствии архиепископ Литовский, тоже церковный писатель) и другие иноки.

Келья отца Макария отчасти стала похожа на кабинет редактора, так как везде лежали отпечатанные книги, листы читавшихся им гранок. Киреевские присылали эти гранки и книги из Москвы. Изданные экземпляры из Оптиной рассылались по всей России в монастыри, семинарии, духовные академии, епископам и некоторым мирским лицам. Таким образом, для монашествующих, и отчасти для мирян, стали доступны аскетические труды, которые ранее в большинстве своем имелись только в рукописном виде – были редки и дороги. Это были творения святых Исаака Сирина, Нила Сорского, аввы Фалассия, Симеона Нового Богослова, аввы Дорофея, Иоанна Лествичника, Марка Подвижника и многих других отцов. Великой важности совершалось дело. После кончины старца Макария скитяне продолжили книгоиздание под руководством его преемника по старчеству – иеромонаха Амвросия.

В первый же год своего жития в скиту старец Макарий избрал себе в келейники инока Илариона (Пономарева), будущего преподобного старца. Иларион был у отца Макария в полном послушании в течение двадцати с лишним лет: это была великая, благодатная школа безмолвного жития. Кроме послушания келейного отец Иларион испросил благословения на заботу о скитских садовых посадках. Окончив ночное чтение неусыпаемой Псалтири (третий и четвертый часы), он сразу принимался за садовое дело. Его усердием все дорожки окаймились прекрасными благоухающими цветами. В его ведении были также яблони и другие плодовые деревья, всегда дававшие обильный урожай. Мало того – занимался он и благоустройством пасеки, так как и это дело знал в совершенстве. А еще варил он для скита квас, пек хлеб и иногда угощал братию блинами. Знакома ему была и врачебная наука: он имел в кельи аптеку, больные иноки получали от него помощь, а зимой отец Иларион резал ложки из дерева. Несмотря на такую занятость, он ежедневно выкраивал время на чтение аскетических писаний святых отцов.

Старец Макарий видел, что отец Иларион имеет великие духовные дары, но до времени не давал ему окормлять духовных чад, хотя они понемногу начали появляться у будущего старца. А во время своей предсмертной болезни старец Макарий открыто поручил отцу Илариону нескольких ближайших своих учеников. Умирая, отец Макарий оставил Оптиной двух старцев – Амвросия и Илариона.

Старец Макарий скончался в страданиях, терпя мужественно предсмертную муку. Братия сильно скорбела о нем. В день его кончины, 7 сентября 1860 года, когда читался канон на исход души, он лежал на полу (так просил себя положить). В келье было множество братии, а те, кто не мог войти, глядели во все окна снаружи, не сдерживая слез. «Судьбы Божии нам неисповедимы, – писал старец Макарий, – каждому из нас Он положил предел жизни… для нас, верующих христиан, смерть не есть всегдашняя разлука, но временное отшествие: ...Аще... живем, аще умираем, Господни есмы [Рим. 14, 8], – учит святой апостол, и пред Богом все живы есмы, ибо душа бессмертна и вечна».

8

«МОНАШЕСТВА НЕПОКОЛЕБИМИИ СТОЛПИ»

После смерти отца Макария скитоначальником был общий для обители и скита духовник иеромонах из дворян отец Пафнутий (Осмоловский), высокой духовной жизни человек. А старцем стал иеромонах Амвросий, который, будучи келейником и помощником в трудах отца Макария, с 1846 года помогал ему, по благословению владыки Николая (Соколова), Калужского епископа, и по духовничеству. Из-за болезни, почти уложившей его в постель, он как иеромонах был отчислен в 1848 году за штат и все силы отдавал старчеству. Жил он в домике, примыкающем к святым вратам справа (если смотреть с территории вне скита).

Иеромонах Еразм (Вытропский), много лет бывший письмоводителем у старца, близко знавший его, писал в своей книге об Оптиной пустыни: «При богатых природных дарованиях и обильно наполняющем благодатию Божиею душу богословском образовании, смиренное предание своей воли в послушание простому старцу Макарию скоро привлекло на отца Амвросия особую благодать Божию, паче всех сверстников». А отец Климент (Зедергольм) писал брату: «Мне кажется, что с батюшкою Макарием скончалось все утешение мое. Обращаюсь к отцу Амвросию, истинному ученику батюшки, проникнутому его духом».

Постепенно имя нового старца завоевало сердца монахов и мирян. Сам же он словно не видел своих трудов, укоряя себя в «неделательном глаголании». Никогда не решился бы он старчествовать, если б не прямое указание отца Макария: «Будешь жить в „хибарке“ по ту сторону ворот, и смотри – вот тебе мой завет: никого из приходящих не оставляй без утешения».

Преподобный Амвросий прожил в этом домике более тридцати лет, не имея возможности совершать литургию, но исполняя свое келейное правило и принимая ежедневно множество людей. Как и при прежних старцах, без совета с отцом Амвросием ничего в обители (и в монастыре, и в скиту) не предпринималось.

В скит потянулся народ… Вот приходит келейник:

– Батюшка, вас ждут.

– Кто там?

– Московские, тульские, орловские и прочие народы.

Из «хибарки» отца Амвросия два выхода – наружу, за скит, для женщин, которым в скит входить возбранялось, и внутрь, для мужчин. Старец выходил, на ходу отвечая на вопросы, благословляя, – некоторых приглашал к себе для беседы в келью. Он называл по имени незнакомого человека, напоминал иным забытые грехи, иногда исцелял от болезней, нередко прикрывая свои подвиги шуткой – например, на вопрос: «Как жить?» отвечал: «Жить – не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем мое почтение».

Архимандрит Агапит (Беловидов) в житии старца пишет: «Самое слово его, растворенное солью благодати Божией, имело особую силу и было могучедейственно. Не говорим уже о том, что все, с верою обращавшиеся к старцу, смиренно преклоняли пред ним свои выи с готовностью исполнять всякое его слово; много было и из нерасположенных, по неведению, к нему людей, при первом с ним знакомстве переменявших свой свирепый нрав на агничную кротость. <...>

То он с лаской глядел на вас, то смеялся с вами одушевленным молодым смехом, то радостно сочувствовал, если вы были довольны, то тихо склонял голову, если вы рассказывали что-нибудь печальное, то на минуту погружался в размышление, когда вы хотели, чтоб он сказал вам, как поступить в каком-либо деле, то решительно принимался качать головой, когда отсоветывал какую-нибудь вещь, то разумно и подробно, глядя на вас, все ли вы понимаете, начинал объяснять, как надо устроить ваше дело».

«Вообще первая встреча с отцом Амвросием поражала посетителей, – вспоминал отец Еразм. – Ожидая увидеть старца дряхлого, серьезного, строгого, молчаливого, глаза посетителя вдруг встречали радостное сухонькое старческое личико с добрыми проницательными глазами, с улыбкою и ласкою встречающего вас смиренно в полулежачей позе, в камилавке, черном подряснике, и уже благословляющего вас дрожащей сухонькой ручкою, при ободряющем и всепрощающем взгляде…»

Не только простой народ обращался к старцу Амвросию. Бывали у него и с ним переписывались епископы – Воронежский Антоний, Саратовский Тихон, Томский Петр (живший одно время в скиту на покое), митрополит Московский Иоанникий. Обер-прокурор Святейшего Синода граф А. П. Толстой трижды гостил в скиту. Великий князь Константин Константинович Романов, поэт, президент Императорской Санкт-Петербургской академии наук, командир Преображенского гвардейского полка, генерал-инспектор военно-учебных заведений, не раз посещал скит. Духовным чадом старца был Константин Леонтьев, писатель и философ, в тайном постриге – монах Климент. Знал старца Амвросия и виделся с ним церковный писатель Евгений Поселянин. Еще из посетителей старца можно назвать Фёдора Михайловича Достоевского, Владимира Соловьёва, а также посетившего его Льва Толстого, впрочем, не получившего по своей гордости от беседы с ним никакой пользы (не внял он призыву отца Амвросия покаяться в своих заблуждениях).

Старец Амвросий, как мы уже сказали, руководил и оптинским книгоизданием. При нем вышли подготовленные в скиту: жизнеописание старца Макария (составленное архимандритом Леонидом (Кавелиным)), шеститомное собрание писем старца Макария (с помощью вдовы Ивана Васильевича Киреевского – Наталии Петровны), новое издание книги аввы Дорофея (подготовленное отцами Климентом (Зедергольмом) и Анатолием (Зерцаловым)), слова преподобного Симеона Нового Богослова (их же труд по переводу), жизнеописание старца Антония (составленное отцом Климентом), «Огласительные поучения» Феодора Студита (перевод отцов Климента, Анатолия и Ювеналия (Половцева)), жизнеописание старца Леонида (позднее значительно дополненное), переработанное архимандритом Леонидом его «Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни», жизнеописание архимандрита Моисея (составленное отцом Ювеналием) и другие книги, не считая двух десятков брошюр духовного содержания и труда епископа Петра (Екатериновского) «Указание пути ко спасению: опыт аскетики».

10 октября 1891 года старец Амвросий скончался во время своего пребывания в Шамординской женской обители. После отпевания и панихид гроб несли на руках двенадцать верст до Оптиной пустыни. Был дождливый день, ветер, однако свечи в руках идущих не гасли. Сквозь непогоду слышался печальный звон большого колокола с оптинской колокольни. Насельники монастыря с иконами и хоругвями стояли на берегу Жиздры, через которую был наведен временный мост. Похоронен старец Амвросий был рядом с могилой его учителя, старца Макария.

Еще при жизни старца Амвросия значительную часть своего иноческого пути прошел будущий старец, скитоначальник отец Анатолий Старший (Зерцалов), бывший поначалу духовным чадом старца Макария, а потом по его благословению перешедший к отцу Амвросию. С должностью скитоначальника отец Анатолий принял и обязанности духовника. Не было ни одного дела, о котором он не советовался бы со старцем. Когда устроилась под руководством отца Амвросия женская Шамординская обитель, старец назначил его духовником сестер, – отец Анатолий стал постоянно ездить туда, исполняя все указания отца Амвросия по Шамордину, где строился Казанский собор и вообще было множество духовных и хозяйственных забот. Старец Анатолий пережил своего учителя лишь на три года – скончался иеросхимонахом 25 января 1894 года на семидесятом году жизни.

9

ОТЕЦ КЛИМЕНТ (ЗЕДЕРГОЛЬМ)

Иеромонах Климент под влиянием Ивана Васильевича Киреевского перешел в Православие из лютеранства. Таинство миропомазания при его присоединении к нашей Церкви было совершено в Иоанно-Предтеченском скиту. Затем он провел десять лет в миру, служа при Святейшем Синоде и совершая поездки на Восток для сбора сведений о состоянии тамошних православных храмов и монастырей. Он был в Константинополе, на Афоне, в Иерусалиме. Тридцати одного года, в 1862 году, он поступил послушником в скит. «Се покой мой во век века», – сказал он, поселясь в келье. На деньги его бывшего синодального начальника Александра Петровича Толстого в 1867 году для него был построен отдельный корпус, где он мог удобно заниматься письменными работами и где поместил он свою довольно большую библиотеку. Послушание его было – писать письма под диктовку отца Амвросия. Так как он хорошо знал новые и древние языки, то был благословлен старцем трудиться над переводом святоотеческих творений, этим он занимался после обеда и до ужина.

Летом 1873 года граф Александр Петрович Толстой, бывший тогда в Женеве, тяжело заболел. Когда стало ясно, что эта болезнь ведет к смерти, православные священники заграничных храмов предлагали ему приобщение Святых Христовых Тайн. Он же выразил желание, чтобы это непременно сделал отец Климент из скита Оптиной пустыни. Жена графа Анна Георгиевна написала в Оптину, что берет на себя все издержки поездки отца Климента в Женеву. И вот он в срочном порядке был рукоположен во иеромонаха, а вскоре со своим келейником отцом Тимоном (Труновым) выехал за границу и 19 июля исповедовал графа и причастил его запасными Святыми Дарами, взятыми из Оптиной пустыни. 21-го граф скончался. Гроб с его телом был отправлен в Москву. Здесь 5 августа заупокойную службу в храме Покрова Пресвятой Богородицы в Кудрине (снесен в 1937 году) служили митрополит Московский Иннокентий (Вениаминов) и викарный епископ Леонид. Среди множества сослужáщих был и отец Климент. 18 августа он вернулся в скит; жизнь его пошла обычным порядком.

Отец Климент отличался большой ревностью к Православию. «С каким, например, усердием, – говорится в его жизнеописании, – принимал он участие в обращении старцем Амвросием в Православие католиков и других иноверцев!..» Или еще: «Как он опечален был присланною ему вышедшею первым изданием книгою англичанина Ф. Фаррара „Жизнь Иисуса Христа“ в русском переводе!»

Из ученых трудов отца Климента можно назвать перевод с новогреческого языка поучений аввы Дорофея и двенадцати слов преподобного Симеона Нового Богослова; исправление русского перевода «Огласительных поучений» преподобного Феодора Студита, также исправление второго издания «Лествицы». Он составил жизнеописания старцев Льва (Наголкина) и Антония (Путилова), написал книгу о Никодиме Святогорце (авторе «Невидимой брани»). Надо упомянуть и его труд по приведению в порядок скитских поминальных синодиков.

Характер отца Климента виден отчасти из рассказа его келейника отца Тимона: «Если разбить или сломать у него вещь, и ценную, – говорил он, – ни слова не скажет… А вот попробуй зашуметь, когда он пишет или читает, или какую-нибудь книгу или другую вещь не так положить, он весь так и вспыхнет… По утрам мы часто вместе пили чай и беседовали. Только вижу, часто он слушает меня сначала, а потом начнет по комнате ходить, что-нибудь делать, или книжку возьмет, или не глядит на меня… Я сперва думал, что ему скучна простота моих речей, однако скоро понял, что это не то… Пока я говорил вещи безвредные, средние, что называется, он беседовал со мной, а у меня, каюсь, есть привычка судить и осуждать людей… И сам не замечу, как слово за словом я начну осуждения… Вот что ему не нравилось».

Отец Климент скончался от воспаления легких сорока восьми лет в неделю Жен Мироносиц 1878 года. Домик, где он жил в скиту, сохранился до нашего времени.

10

ТИХИЕ ПОДВИЖНИКИ

Какие иногда сильные искушения посылает Господь монахам, видно из жития скитского насельника инока Макария (Грузинова), ставшего в Александро-Свирском монастыре учеником старца Льва, с которым он впоследствии и перешел в Оптину. По благословению старца он писал иконы и портреты, хотя и не очень искусно. Зная его детское незлобие и тихий нрав, иноки нередко подшучивали над ним, он же переносил это благодушно. С 1836-го по 1841 год, до кончины старца, отец Макарий был возле него в монастыре, а после вернулся в скит. В 1849 году вот что случилось с ним.

Зимой решил он пойти в Козельск без благословения. Пошел, а тут замела вьюга, да сильная; он потерял дорогу, а скоро остался и без одного валенка, с босой ногой. Наткнувшись на стог сена, залез в него поглубже, провел тут ночь, а ногу обморозил. Козельский доктор предложил ему отнять стопу, но он не согласился. До конца жизни нога его нестерпимо болела, но он терпел, считая это наказанием за самочиние. Братия удивлялись такому его терпению и брали себе от этого духовный пример… Скончался схимонах Макарий на 74-ом году жизни 5 мая 1869 года.

✤

Иеромонах Иларий (Гурьянов, он же Червяков или Червячков) в детстве часто бывал в Оптиной и ходил на исповедь к старцу Льву. Но в скит поступил уже после его кончины. Сначала он был поваром, потом келейником у старца Макария, который как-то сказал о нем: «Иларий не из таких людей, что, по общепринятому выражению, „схватывают звезды с неба“, а в дело годится». Иларий был помощником монастырского духовника. Келейным его занятием была каллиграфия: он переписал весьма искусно уставным письмом книгу преподобного Исаака Сирина с рукописи (она еще тогда не была издана). Эта книга трудов отца Илария хранилась в библиотеке скита. Скончался он от простуды на 62-м году жизни в 1872 году.

✤

Такие же келейные занятия, как у отца Илария, были у схимонаха Сергия (Трунова), и он, так же уставом, переписал «Лествицу» святого Иоанна. Кроме того, он весьма замечательно вырезал из дерева и кости параманные кресты. Скончался в 1884 году.

✤

Монах Иннокентий (Горбунов), поступивший в скит в 1867 году, был сначала при монастырской книжной лавке, а потом письмоводителем у старца Амвросия. Было время, когда его смущали помыслы о невозможности спасения. Придет он к старцу и говорит, что добрых дел у него нет, а бесы окрадывают… Старец на это однажды сказал так: «Чего же красть-то? Ведь говоришь, что доброго у тебя ничего нет. Красть-то нечего!» От этой шутки даже посмеялся инок, а искушение прошло. Скончался он от чахотки в 1886 году.

✤

Сорок два года было иеромонаху Палладию (Белоусову), когда он поступил в монастырь; это было в сентябре 1860 года. Через три года он перешел в скит. Он имел хороший бас и знал церковное пение. В Предтеченском храме ему поручили управление певчими левого клироса. Кроме того, он вел скитскую Летопись. Умер на 68-м году жизни.

✤

Одним из замечательных подвижников в скиту был друг преподобного Илариона (Пономарёва), иеросхимонах, казначей, отец Флавиан (в миру Феодосий Маленьков). Когда он был отроком, умерла его мать, а отец, Матвей Матвеевич, поступил в скит Оптиной пустыни, где имел послушание садовника и цветовода. Отец был пострижен в мантию с именем Мелетия. Отрок также хотел поступить в скит, но старец Лев до поры удерживал его. Пошел он богомольцем по обителям, везде побывал, а в скит оптинский поступил в марте 1843 года. Послушания его были разные – в хлебне, квасарне. В 1855 году, будучи пострижен в мантию, получил имя Флавиана.

В последний год жизни старца Макария отец Флавиан был при нем – старец и скончался едва ли не на его руках. В 1862 году отец Флавиан был назначен монастырским казначеем. В 1874 году его заботами при монастырской больнице была устроена церковь во имя Илариона Великого, в память скитского старца, преподобного Илариона. 30 мая 1890 года он отошел ко Господу и был похоронен рядом с могилой старца Илариона.

✤

Весьма примечательной личностью в скиту был схимонах Николай (Абрулах), бывший турецкий офицер, который еще в Турции отрекся от магометанской веры, за что принял от соотечественников тяжкие мучения. Ему удалось бежать. В Одессе в октябре 1874 года он был крещен в Православие с именем Николая. В оптинский скит поступил шестидесяти одного года, 18 июля 1891 года. Он рассказал старцу Варсонофию, тогда послушнику, о том, что был восхищен в рай и видел неизглаголанные красоты. Прожив в скиту два года, он почил о Господе. В рукописи «Жизнеописаниях почивших скитян», составленной предположительно схиархимандритом Агапитом (Беловидовым), помещена обширная запись под названием «Видение схимонаха Николая».

✤

До кончины отца Климента (Зедергольма), то есть с 1863 года (со дня поступления в скит) до 1878-го, схимонах Тимон (Трунов) был у него келейником. В июле 1873 года он ездил с отцом Климентом в Швейцарию для христианского напутствия графа А. П. Толстого. Будучи мастером на все руки, он чинил часы всех видов, а однажды сделал очень искусно посох для старца Амвросия. Перед смертью отцу Тимону было два видения. Одно – покойного старца Амвросия, который сказал ему одно слово: «Схимник!» (это и было исполнено келейно), а в другой раз – праведного иерея отца Иоанна Кронштадтского, который сказал: «Сорок дней ты постился, теперь Бог да благословит причаститься Святых Христовых Тайн», – отец Тимон, не вкушавший ничего действительно сорок дней, сподобился Святого Причастия. Вскоре, в возрасте семидесяти лет, он почил. Это произошло в январе 1894 года.

✤

Более двадцати лет пробыл келейником у старца Амвросия иеросхимонах Михаил (Андреев). Нелегко ему было управляться с потоком посетителей, но он всемерно старался водворить порядок. После этого он заведовал скитской соборной кельей, где отправлял вместе с братией скитские правила. Он хорошо разбирался во всяком строительстве, поэтому старец Амвросий назначал его руководить постройками в скиту и Шамордине. Он имел дар рассуждения, и старец Амвросий однажды, взглянув на него, полушутя сказал: «Еще попущением Божиим может быть старцем»… Умер он семидесяти шести лет в 1897 году.

✤

Был в скиту маленький домик, одиночная келья близ кельи скитоначальника, – его построил по благословению старца Макария монах Арсений (Леонов), не хотевший, чтобы у него были соседи. В этом домике в свободные часы он делал рамки на иконы и портреты, и очень искусно. По крайней слабости здоровья он не имел послушания, кроме чтения Псалтири по благодетелям скита. Бывая на службе, он часто присаживался, так как у него болели ноги. Он скончался 24 июля 1898 года.

✤

Схимонах Геннадий (Туманов) еще юношей странствовал от святыни к святыне, а в 1838 году посетил скит Оптиной пустыни. Скитоначальник отец Антоний, заметив его детское простодушие, стал приглашать его так – поднял веточку тополя и сказал: «Оставайся у нас… Посмотри, какие деревья у нас… понюхай, как благоухают!» И это действительно склонило юношу здесь остаться.

Он сначала трудился на кухне вместе с будущим старцем Амвросием. Келейные занятия его были строго расписаны по часам – когда читать, когда молиться и другие. Он ежегодно прочитывал весь круг Четьих-Миней. Был делателем Иисусовой молитвы. Обращение его с братиями было самое ласковое, он всех называл «красное солнышко». Иногда летом в бездождие скитоначальник говорил ему:

– Отец Геннадий! Помолись, чтобы Господь дождя послал.

Тот смиренно отвечал:

– Благословите, батюшка.

И посылал Господь по его молитвам дождь. А если нет, то и вздохнет отец Геннадий:

– Видать, много нагрешил…

2 сентября 1899 года, восьмидесяти трех лет, он отошел ко Господу, прожив в скиту шестьдесят лет.

✤

У Сергея Александровича Нилуса есть целая книга – «Сила Божия и немощь человеческая», – составленная им по автобиографическим запискам игумена Феодосия (Попова), который еще в миру носил вериги, имея склонность к аскетическим подвигам. В мантию он был пострижен в Лебедянском Троицком монастыре, откуда в 1875 году перешел в Оптину пустынь. Через два года его назначили настоятелем Перемышльского Лютикова монастыря, но спустя некоторое время он вернулся в Оптину. Родная его сестра Екатерина была монахиней в Шамордине. В скиту отец Феодосий проводил подвижническую жизнь и почил на восьмидесятом году жизни 20 октября 1903 года.

✤

Еще отроком поступил в скит схииеродиакон Мартирий (Касинов), но, по обстоятельствам, пришлось выйти из него – это было в 1860-е годы. 17 апреля 1884 года он снова появился здесь и в 1895 году был пострижен в мантию. Он был главный квасовар, весьма искусный. Но так как варили квас Великим постом, то он все время простужался: бывал то у печи, то на дворе. Его вызывал варить квас и владыка Калужский Макарий (Троицкий) в архиерейский дом. Скончался он пятидесяти трех лет в январе 1908 года.

✤

Схиархимандрит Агапит (Беловидов) окончил Тамбовскую семинарию и поступил послушником в скит Оптиной пустыни; это произошло в 1865 году. Здесь уже пятнадцать лет как подвизался его родной дядя иеромонах Платон (Покровский), помогавший в числе других старцу Макарию в книгоиздании. Будущий архимандрит, а пока послушник, стал письмоводителем старца Амвросия. В 1872 году он был пострижен в мантию. С 1883-го по 1894 год он, уже в сане игумена, настоятельствовал в Лихвинском Добром монастыре, а потом в Мещовском Георгиевском. В 1896 году возведен был в сан архимандрита, а в следующем по состоянию здоровья был освобожден от всех обязанностей и перемещен в скит Оптиной пустыни. Здесь он занимался в основном составлением жизнеописаний подвижников веры. Это были весьма основательные труды. Изданы были: жизнеописание старца Илариона Троекуровского, оптинского настоятеля преподобного Исаакия (Антимонова), старца Амвросия, старца Макария. Им дополнено и переработано было и написанное отцом Климентом (Зедергольмом) жизнеописание старца Льва.

Отцу Агапиту предлагались и епископство, и старчество, – он отказывался самым решительным образом; однако, как сочли в Оптиной, понес за это большие скорби. Почил он 23 февраля / 7 марта 1922 года почти перед закрытием Оптиной пустыни.

11

ПОДВИЖНИК СМИРЕННОГО ДУХА

При начале старческого пути отца Амвросия, в марте 1861 года, в его келье появился юноша двадцати с небольшим лет, Иван Литовкин, который попросил у старца благословения идти в Киев. Взглянув на него и прозрев его будущее, старец сказал: «Зачем тебе в Киев? Оставайся здесь». Тот остался и прожил в этом самом домике пятьдесят лет, сначала келейником отца Амвросия, потом старцем и скитоначальником. Это был преподобный Иосиф… Безмолвный подвижнический скит стал навсегда его домом, братия – семьей. Как и все старцы в свое время, он желал в глубине души лишь молитвенного уединения, но, как и они, оказывая послушание Господу и наставникам, должен был руководить ко спасению души многих и многих православных.

Старец Иосиф, еще будучи келейником, однажды сильно простудился, и здоровье его нарушилось. Когда отца Амвросия однажды с тревогой спросили об отце Иосифе, как же он будет старчествовать, такой болезненный, – тот ответил: «Ну что же, ничего, зато смиренный будет».

Летом 1890 года, в последний раз отъезжая в Шамордино, отец Амвросий сказал отцу Иосифу:

– Тебе нужно здесь оставаться – ты здесь нужен. – И велел ему поселиться в своей келье.

В октябре 1891 года его вызвали в Шамордино: старцу Амвросию было очень плохо, он умирал. Многие и в Шамордине, и в Оптиной пали духом, когда скончался великий старец, а отец Иосиф, горевавший едва ли не более других, всех утешал и укреплял.

В жизнеописании его говорится, что «сам он сильно скучал без старца и любил вспоминать о нем». Очень характерен его ответ на слова одной духовной дочери о том, сколько скорбей выпало на его долю. Старец Иосиф сказал:

– Какие скорби при батюшке? Я их тогда не чувствовал. А вот теперь… – и он от волнения не докончил.

Старец Иосиф как был при отце Амвросии тихим, кротким, смиренным, так и остался таким навсегда. Господь даровал ему ненарушимый мир души. На многих его фотопортретах видишь лик, освещенный внутренней радостью о Господе.

Старец Иосиф принимал народ в той же келье и на том же месте – сидя на ложе, где принимал отец Амвросий. Взял он на себя заботу и о Шамординской женской обители. Лишенная зрения игуменья Евфросиния во всем спрашивала у него совета, искала поддержки – ездила к нему и писала ему письма. Дважды в году, Петровским и Успенским постами, отец Иосиф бывал у них в Шамордине для исповедания сестер. Ночевать там не оставался – спешил в скит. «Хоть и поздно, – говорил он сестрам, – а как-то приятно ехать по той дороге, по которой ездил батюшка, – и аз с ним».

В скиту он жил по тому же распорядку, что и старец Амвросий, ничего не изменяя. Из особенностей было только то, что в хорошие летние дни после двух часов дня он выходил в лес, совмещая прогулку с назиданием ближних. Люди шли несколько сзади, а старец, взяв одного из них, шел впереди, беседуя с ним. Когда он утомлялся, все усаживались на траве и отец Иосиф начинал духовную беседу, как бы подражая в этом Самому Господу.

«Однажды, – говорится в житии отца Иосифа, – гуляя со старцем по лесу, сказали ему:

– Хоть бы вы пожили, батюшка!

Старец на это ответил:

— Поживем; пока новое орудие не приготовлено, Господь не отнимает старого. — Но затем лицо его вдруг сделалось серьезно, и он, помолчав несколько, добавил: — Только надо самим стараться жить хорошенько, а то за наше непослушание Господь берет старцев и никого не оставляет».

Несмотря на болезненность и слабость, он никогда не отдыхал днем, употребляя свободные минуты на чтение книг и писание духовным чадам. Одежду он носил такую, чтоб не отличаться от простого монаха, и до последних лет ходил на трапезу, не имея в келье ничего съестного. Даже для гостей и родных, навещавших его, он не устраивал у себя чаепитий.

Отец Иосиф не имел никакого образования, но хорошо знал аскетические писания святых отцов, умудрен он был и в понимании Священного Писания. Одной из основных источников его учения был сам его наставник, старец Амвросий. Эту «книгу» впоследствии старец Иосиф цитировал очень часто – вспоминая, как поступал старец, что говорил.

Отец Амвросий был общителен, и нередко его беседа, яркая, остроумная, назидательная, распространялась далее того, о чем сиюминутно шла речь. Отец же Иосиф без вопроса к нему не начинал вообще говорить, помня слова преподобного Петра Дамаскина о том, что «древние отцы без вопрошания не говорили служащего ко спасению, считая это празднословием». Он был строг, истинно по-монашески не позволяя себе наружно-ласкового обращения даже с наиболее близкими ему людьми, но его понимали, зная, что в его сердце горит любовь к ближнему, что душу свою он готов положить за други своя(ср.: Ин. 15, 13).

Как и его наставник, отец Иосиф имел дар исцеления. В житии его описывается много случаев, когда он, например, подобно отцу Амвросию, слегка ударял по больному месту — и болезнь прекращалась. То же бывало и по его молитвам. Получали помощь и те, кто, будучи вдалеке, взывали к нему. Вообще, если рассказать о всех чудесных случаях, связанных с именем старца Иосифа, то, пожалуй, получится целая книга… Господь творил чудеса через вернейшего раба Своего.

Однажды кто-то заметил:

– Вы, батюшка, уклоняетесь от чести, а она сама за вами следует.

– Да к чему это, на что это нужно? – вздохнув, отвечал старец. – Впрочем… как не должно искать чести, так не должно и отказываться… Налагаемая честь есть также от Бога.

С 1905 года старец Иосиф стал чаще болеть и заметно слабеть силами. Вот пришло и время, когда он стал просить об увольнении на покой, освобождении его от обязанностей скитоначальника. Но как бы ни одолевали его немощи, тот свет, который он имел в себе от Господа, не угасал. Немощный – укреплял многих… На третий день Пасхи 1911 года, 12 апреля, началась его последняя болезнь; через месяц, 9 мая, он отошел ко Господу. Скитский колокол печально возвестил об этом событии – за ним прозвучал колокол в обители. Первую панихиду совершил отец Варсонофий. Была ночь. Рано утром гроб вынесен был в скитский храм.

Сюда в 11 часов направились крестным ходом братия монастыря с настоятелем архимандритом Ксенофонтом (Клюкиным) во главе. У гроба была совершена соборная панихида, причем по распоряжению настоятеля в скитский храм допущены были шамординские и белевские монахини, накануне прощавшиеся с умирающим батюшкой, их наставником.

12 мая старец Иосиф погребен был в обители, рядом с могилами старцев Макария и Амвросия.

Еще в 1904 году старец Иосиф писал: «Верую в то, что каждый приходящий в Оптину пустынь в крайней своей потребности найдет удовлетворение милостию Божией и за молитвы великих наших отец – Льва, Макария, Амвросия… Они весьма многих и многих воспитали духовно для Небесного Отечества. Не перестают и теперь духовно воспитывать и призирать, особенно на тех, которые приходят в Оптину на поклонение их святым останкам».

12

«БЛАЖЕН, КТО КРЕСТ ЗДЕСЬ ПОНЕСЕТ В ТЕРПЕНИИ»

Старец Варсонофий оставил мир уже в немолодом возрасте, по благословению отца Амвросия. Бывший штабной офицер, полковник, проводивший и в миру нравственно чистую жизнь, пришел на Рождество Христово 1891 года в оптинский скит и стал послушником и духовным чадом старца Анатолия (Зерцалова). Образованный, литературно одаренный, весь устремленный к Богу, он сразу начал подвижническую жизнь. Это путь особый, путь избранных, ибо довольно скоро он стал духоносным старцем, духовником братии, скитоначальником. Не сразу, не всем в обители стал понятен его путь. Искушавшиеся доставили отцу Варсонофию немало скорбей, но он принимал их как должно.

Все великие дары, которые были у старцев до него, дал Господь и ему. Этот старец не был в келейниках у своего учителя, но три года каждый вечер ходил к отцу Анатолию для долгих духовных бесед и обучения умной молитве. А после кончины своего старца почти целое десятилетие провел в затворе, занимаясь изучением святоотеческой литературы. Поэтому появление его в скиту в качестве старца произошло как бы внезапно, но сомневающиеся быстро убедились, что перед ними великий духовный наставник и прозорливец и в то же время делатель Иисусовой молитвы и заботливый отец для иноков. Как старцам Амвросию и Иосифу, и ему Господь послал телесные недуги, так что он не один раз ожидал себе смерти. С этими загадочными недугами связаны самые значительные этапы его монашеской жизни: больным его постригали в мантию в декабре 1900 года (мантия была открыта 13 декабря 1902 года), больным же — в великую схиму 11 июля 1910 года³. С 1903 года он иеромонах.

Старец Варсонофий в 1904–1905 годах пересек всю Россию в восточном направлении, будучи послан в качестве военного священника в армию, действовавшую против японцев, и получил за это наперсный крест от Святейшего Синода. 14 мая 1907 года возведен в сан игумена, а 18 июня назначен скитоначальником. Он как бы и сам не заметил, как вдруг оказался в постоянном окружении народа – иноков и мирян, жаждущих его благодатного слова. Одно дело – исповедь, откровение помыслов; другое – духовная беседа…

Его беседы с духовными чадами весьма своеобразны. В них – дух святоотеческого учения, ясные и самые необходимые поучения и в то же время почти художественные словесные иллюстрации – примеры из собственной жизни, из прочитанного не только в духовных книгах, но и в мирских, более всего из русской классики. В его беседах появлялись имена Пушкина, Лермонтова, Полонского, Майкова, Гоголя… Были отрывки из стихотворений, написанных на духовные темы, таких, например, как «Молитва» Лермонтова («В минуту жизни трудную…»). Старец Варсонофий и сам слагал стихи, всегда наполненные жизнью духа. Он иногда публиковал их в церковной печати под псевдонимом «Странник». Это все были монашеские стихотворные размышления… Он следовал в этом не столько известным поэтам, сколько древним отцам, весьма много писавшим в стихотворной форме, – Григорию Богослову и Ефрему Сирину особенно. К старцу Варсонофию охотно обращались интеллигенты, ищущие Бога, и многим из них он помог встать на путь спасения.

Он очень любил оптинский скит и желал окончить свою жизнь здесь. Однако был переведен из скита. Будучи возведенным в сан архимандрита в Москве епископом Трифоном (Туркестановым), он был назначен настоятелем Старо-Голутвина монастыря возле города Коломны. Прожив здесь год, он поднял обитель, возродил в ней монашескую жизнь, привлек массу богомольцев, но сам постепенно угасал от болезни и на Пасху 1913 года почил, окруженный духовными чадами. Траурный поезд повез его тело в родную его Оптину, где и опущен он был с молебным пением в могилу рядом с другими старцами.

Старец Варсонофий всегда имел смертную память, и Господь попускал бесам показывать ему в тонком сне ад со всеми его потрясающими ужасами. Это было очень тяжелое искушение. Старец признавался отцу Николаю (Беляеву; будущему преподобноисповеднику Никону), что иногда боится сойти с ума. Не от страха, а от видения необычайной силы, подавляющего воображение… С духовными чадами он много говорил о Страшном Суде, разбирал те или иные строки Апокалипсиса. Рассуждая о грядущих временах, высказывал такие пророчества, которые потом сбылись, – в 1917-м и последующих годах… «До ужасных времен доживете вы», – сказал он отцу Николаю. Он предсказал время, когда на Руси явится сонм новомучеников. Послушник Николай записал: «Прочтя вслух про гонения Диоклетиана, батюшка сказал: „Все эти гонения и мучения повторятся, может быть. Теперь все это возможно… Это время не за горами“».

Священнику Василию Шустину он сказал: «Великая благодать дается старцам – это дар рассуждения. Это есть наивеличайший дар, даваемый Богом человеку. У них, кроме физических очей, имеются еще очи духовные, перед которыми открывается душа человеческая».

Он предчувствовал свою разлуку с родным скитом. Однажды, при обычной беседе, он сказал своим чадам:

– В России около десяти скитов, но только в нашем редко бывают посторонние, и то лишь за обедней. Утреню же мы совершаем всегда только своею скитскою семьей. Сильное впечатление производит на посетителей наш храм – тихий, пустынный… От скитян требуется высокая жизнь.

И еще сказал:

– Труден путь монашеский, но зато он несет с собою такие высокие радости, о которых мирские люди не имеют понятия и ради которых можно позабыть все скорби и тесноту иноческой жизни.

И только в последний год жизни признался:

– Благодарение Богу, я совсем оставил мир и стал иноком.

13

ИЕРОМОНАХ ДАНИИЛ (БОЛОТОВ)

Если бы Сергей Александрович Нилус не написал очерка об иеромонахе Данииле (Болотове), вряд ли в нашей памяти запечатлелся бы так ярко образ этого замечательного монаха. В этой главе мы и дадим слово С. А. Нилусу, приведя ряд выдержек из его очерка, помещенного в книге «Великое в малом»:

«– Батюшка! – спросил я однажды… – Почему и как оставили вы мир и стали монахом? Почему вы именно скит оптинский выбрали местом своего отрешения от мира?

– Обыкновенно принято там в миру думать, – отвечал мне старец, – что в монастырь нашего брата загоняют неудачи, разочарования в жизни, больше же всего, с легкой руки поэтов, – несчастная любовь. У меня в жизни ничего подобного не было. Я только следил с духовной точки зрения за этапами своей жизни и по ним судил, куда ведет меня, душу мою рука Божия. Это незримое тайноводительство чувствуется всякой христианской душой, если только она внемлет голосу своей божественной совести и не оплотянилась до той степени, что всю жизнь сосредотачивает на куске насущного хлеба да на низменных удовольствиях. Мое благодатное детство, юность моя в беседе с отцами и детьми Церкви (брат – монах, сестры – монахини) – все это, да и многое другое, вело меня да и привело к старцу Амвросию в Оптину. Он был духовным отцом и старцем сестры моей, игуменьи Софии, он определил ей ее подвиг, он же и меня привел к тихой пристани».

«[Отец Даниил], – пишет С. А. Нилус, – любил проповедовать перед всякой аудиторией, где бы она для него ни собиралась, кто бы только ни пожелал его слушать. <...> При покойном великом старце отце Амвросии Оптинском, по болезненности своей редко выходившем из кельи, на отце Данииле лежала с благословения старца обязанность приводить к вере и истине тех из смущенных духом интеллигентов, которых тянула в Оптину к старцам еще не уснувшая навеки совесть. <...> В летнее время, когда и до сих пор еще бывает в Оптиной большой наплыв паломников к оптинским старцам, а во дни старца Амвросия и того больше, отец Даниил почти не живал в своей скитской келье; его разбирали, как говорится, нарасхват: то на гостиницу, а то и просто в отъезд из монастыря к окрестным помещикам, в числе которых были люди высокого положения в свете, богатые или знатные… И там, где, казалось, уже совсем замирало религиозное чувство, искаженное современными лжеучениями или равнодушием к вере, гремело и там апостольское слово отца Даниила. И к слову этому прислушивались, и слово это чтили…»

«В воскресенье, 25 ноября 1907 года, – пишет С. А. Нилус, – в половине второго пополудни в скиту Оптиной пустыни отлетела ко Господу праведная душа иеромонаха отца Даниила, в миру – потомственного дворянина Димитрия Михайловича Болотова, свободного художника Петербургской академии художеств. Отец Даниил происходил из того рода Болотовых, который во дни слета „екатерининских орлов“ дал известного творца „Записок Болотова“, а в наши дни – четырех иноков: его самого, брата – схимонаха и сестер – игуменью-схимницу и схимонахиню».

«Как живой стоит передо мною почивший старец. Вижу его несколько сутуловатую, высокую, худощавую фигуру, с головой, волнующей при каждом порывистом движении уже поредевшие серебряные пряди длинных седых волос, обрамляющих высокое, белое, как будто из слоновой кости выточенное, чело, из-под которого любовно и кротко, но вместе и проницательно глядят лучистые добрые глаза. Вижу его красивые, тонкие пальцы… слышу его глубокий и несколько глуховатый басок, так приветно встречавший всякого, кто переступал порог его заваленной в совершенном беспорядке всякой неразберихой кельи, где чего-чего только не было: эскизы карандашом, этюды красками, палитры, кисти, краски, книги, иллюстрации, бутылки с фотографическими ядами, судки с остатками братской пищи, самоварчик не желтой уже, а зеленой от времени и недостатка ухода меди…»

«„Наш добрый дяденька“ – звали его шамординские монашки от стара до мала, производя родство это от своей первоначальницы – игуменьи матушки Софии, сестры старца: она – матушка им, а он брат ее и, стало быть, им – дяденька. Так и оставался им, семистам сестрам, отец Даниил „дяденькой“ до самой своей смерти».

«Болезни в нем никакой не было; он просто таял, как догорающая свечка, но иногда, как это и бывает с огоньком такой свечки, он внезапно вдруг вспыхивал ярким пламенем былой энергии, и опять по-былому лилась горячая речь и гудел вдохновенный басок его проникновенного слова. <...>

Накануне его смерти я пришел к нему за час до скитской всенощной, которую хотел отстоять в скиту. Старец сидел в камышовом кресле около стола; за этим столом мы, бывало, много раз пивали вместе чай из „зеленого“ самоварчика и вели тихие беседы. Перед отцом Даниилом стояла миска с ушицей: ее в комнатной печке изготовил ему сосед его по келье, монах отец Иов [Краснобаев]. Но старцу было уже не до ухи: он, тяжело дышал и, видимо, томился. Меня он узнал, обрадовался… <...>

– Батюшка! – сказал я. – Вам сегодня как будто получше?

– Нет! Слабею… дышать трудно. Боли никакой нет, а вот дышать трудно… Пора домой!.. Боже, милостив буди ми, грешному!.. <...>

Ночью в два часа его приобщили Святых Тайн.

– Молю Бога, – сказал он, причастившись, – чтобы Святые Его Тайны укрепили меня настолько, чтобы дойти до кельи отца игумена и благословить в последний раз племянниц.

Его племянницы, Долинины-Иванские, дочери единственной мирской сестры отца Даниила, – послушницы в Шамординском монастыре.

И Господь его укрепил и исполнил его предсмертное желание: его смогли довести до кельи отца скитоначальника [старца Варсонофия], где он в полном сознании благословил двух юных племянниц и мою жену, поспешившую к нему принять его последнее благословение. Всех он узнал, всех утешил своей любовью, сколько сил оставалось в его обращавшемся в землю теле. Это было часа за три до его кончины».

14

СХИИГУМЕН ФЕОДОСИЙ (ПОМОРЦЕВ)

О жизни скитоначальника Феодосия (Поморцева) сохранилось немного известий, но есть все же свидетельства о нем, иногда весьма выразительные. Вот, например, рассказ митрополита Вениамина (Федченкова), который еще архимандритом гостил в скиту в 1915 году.

«В скиту был обычай – вечерние молитвы совершать в домике отца скитоначальника, – писал владыка. – После этого мы все кланялись отцу Феодосию в ноги, прося прощения и молитв, и постепенно уходили к себе. А если ему нужно было поговорить с кем-нибудь особо, то он оставлял их для этого после всех. Но на этот раз отец Феодосий оставил всех. Братии в скиту было немного. [Почти все послушники были призваны в армию. – Примеч. сост.] После „прощения“ он обращается к отцу Кукше [Степченкову] и довольно строго спрашивает:

– Кто благословил тебя разрешить отцу архимандриту (то есть мне) служить ныне литургию?

Отец Кукша понял свою вину и без всяких оправданий пал смиренно в ноги скитоначальнику со словами:

– Простите меня, грешного! Простите!

– Ну, отец архимандрит не знает наших порядков. А ты обязан знать! – сурово продолжал выговаривать отец Феодосий.

Отец Кукша снова бросается в ноги… <...> Так он и не сказал ни одного словечка в свое оправдание. А я стоял тоже как виноватый, но ничего не говорил… <...> И мне, и всей братии был дан урок о послушании... <...>

Вот скоро встретился другой случай. В Калужскую епархию приехал новый архиерей… <...> День был солнечный. Утро ясное. Вижу, отец Феодосий направляется с отцом Кукшей к храму святого Иоанна Предтечи. Я поклонился. Батюшка говорит мне, что ныне он с отцом игуменом монастыря архимандритом Исаакием [Бобраковым] едет в Калугу представляться новому владыке.

– Вот, сначала нужно отслужить молебен.

…В это время отец Кукша отпер уже храм, и мы двинулись туда. На пути отец Феодосий говорит мне:

– Вы знаете, отец Кукша – великий благодатный молитвенник. Когда он молится, то его молитва – как столп огненный летит к Престолу Божию.

Я молчал. И вспомнил выговор этому „столпу“: видно, было нужно это и ему, и всем нам».

В последнее время жизни старца Варсонофия в скиту иеромонах отец Феодосий, тогда ризничий, был его духовником, но в то же время сам был духовным чадом старца. Однажды он появился в доме скитоначальника-старца, и кто-то сказал:

– Батюшка, вот к вам ваш сынок пришел.

– Какой он мне сынок, – улыбнулся отец Варсонофий, – мы с ним ровня.

Во время болезни отца Варсонофия в 1910 году отец Феодосий предложил ему принять схиму и сам участвовал в этом постриге, совершавшемся келейно. Спустя менее трех лет отец Феодосий участвовал в похоронах великого старца. После похорон он два дня служил панихиды в келье покойного, в его бывшей моленной, где стояла чаша с елеем, и отец Феодосий после панихид помазывал присутствовавших. С этого времени он стал собирать материалы о старце Варсонофии, просил всех записывать воспоминания о нем, принести его письма… Вскоре (в 1913 году) была издана книга: «Памяти оптинского старца схиархимандрита Варсонофия. Венок на могилу батюшки от его духовных чад и почитателей к 40-му дню его блаженной кончины». На последней странице отец Феодосий поместил объявление – материалы о старце присылать в скит. В том же году отец Феодосий поселился в доме скитоначальника.

Давно хотел отец Феодосий знать наизусть, как знал старец Варсонофий, акафист Божией Матери, но никак не мог запомнить. И вот однажды он прилег и накрылся одеялом старца, думая об акафисте… И тут произошло чудо: акафист утвердился в его памяти.

В 1914-1916 годах в Оптину пустынь приезжали: великая княгиня преподобномученица Елисавета Феодоровна (Романова); будущий царственный мученик великий князь Димитрий Константинович Романов, расстрелянный в Петрограде в 1919 году; также будущий мученик князь Константин Константинович Романов. Он был брошен безбожниками в ночь на 18 июля 1918 года в старую шахту под Алапаевском вместе с великой княгиней Елисаветой Феодоровной, великим князем Сергием Михайловичем, инокиней Варварой (Яковлевой), князем Владимиром Палеем и Феодором Ремезом, а также с двумя своими братьями Игорем и Иоанном. С великим князем Димитрием Константиновичем посетила Оптину княгиня Татьяна Константиновна, сестра мучеников князей Константина, Иоанна и Игоря.

После событий осени 1917 года трудности, вызванные войной, усугубились. В обители стало не хватать самого необходимого. Однажды отец Феодосий отправил скитского цветовода монаха Мартирия и послушника Иоанна закупить пшеницы. Проехав на повозке несколько уездов, они увидели, что везде досмотр, проверяют каждую телегу, реквизируют зерно. Купить ничего не удавалось. Стали они, остановившись в виду храма или часовни, молиться Богу о помощи, обращаясь с тем же и к приснопамятным оптинским старцам. Надо было купить пудов тридцать. И вот вдруг им повезло: купили двадцать пять. Засыпали мешки сеном и на авось поехали – пронеси, мол, Господи… Проехали семь уездов, везде заставы и осмотр, а их словно никто и не видел: едут мимо… Привезли хлеб в скит. Хватило на время и монастырю, и беженцам из мест, куда пришли немцы, – этим беднякам отдана была одна из гостиниц для проживания. Когда вернулись иноки из «хлебного» похода, скитский летописец иеродиакон Кирилл (Зленко) записал: «Святые отцы своими святыми молитвами явно помогают родному скиту».

В скиту в это время было тридцать насельников: скитоначальник отец Феодосий (Поморцев), старец иеромонах Нектарий (Тихонов), иеромонах Адриан (Акильев; иногда Акельев), иеромонах Пиор (Шестаков), иеромонах Кукша (Степченков; уставщик), иеромонах Арсений (библиотекарь, чередной священник и регент), иеромонах Осия (Виноградов; чередной священник), иеромонах Зосима (Амелин; чередной священник), иеромонах Вениамин (Батарцев; чередной священник), иеродиаконы Спиридон (Елагин), Иоанникий, Пантелеимон, Гамалиил (Перкин), монах Иоиль (Токарев; пасечник и эконом), монах Патрикий (Ревякин; смотритель за соборной кельей), монах Иоанникий (Королёв; письмоводитель), монах Исихий (Калюжный; вратарь), монах Амвросий (Соболев; письмоводитель), монах Евтихий (Диденко; заведующий скитской дачей), монах Нестор (Сучков; пономарь), монах Макарий (Хорьков; келейник у скитоначальника и певчий), монах Мартирий (Захаров; цветовод), монах Маврикий (Ляхов; певчий и чтец Псалтири), монах Гермоген (Алексеев; ночной страж); рясофорные монахи – Иларион (Лузгин; хлебник и певчий), Стефан (келейник у старца и певчий), Константин (свечник), Павел (садовник и канонарх), Даниил (трапезник), Григорий (келейник у скитоначальника и певчий).

25 февраля 1918 года скитский летописец записал: «В 11 часов дня в скит заявились четыре солдата Красной гвардии и один, очевидно, их старший. Они потребовали к себе отца игумена [Феодосия], и когда он вышел к ним, то они заявили, что пришли осмотреть храмы и все вообще в скиту, ибо, как они заявили, про скит ходят слухи, что здесь много лежит серебра и золота. Отец игумен потребовал с них удостоверения… Тогда... они отправились в каменный храм [в сопровождении отца игумена]. Все было осмотрено. Церковная утварь: святые сосуды, кресты, иконы в ризах – переписаны, но золота, конечно, не было найдено, ибо там, где собрались спасать души, там ему и не должно быть. Была осмотрена и колокольня, там думали найти пулемет… <...> После сего все отправились в храм святого Иоанна Предтечи… ...И здесь все описали».

Тревожное было время. Но эти события были предвестием событий гораздо более тяжких… Вскоре скитяне вынуждены были образовать сельхозартель. Отец Феодосий благословил засадить овощами и плодовыми деревьями всю территорию скита. Садовник, монах Павел (Драчев), руководил работами. И он сделал чудо: лучшие плоды и овощи в губернии были из Иоанно-Предтеченского скита Оптиной пустыни. Надо сказать, что обычный распорядок жизни тогда еще не был нарушен: молитвенная жизнь, службы – все продолжалось. А к старцам так же во множестве шел простой народ.

После известия о расстреле в Екатеринбурге царской семьи начались события такого рода, что инокам все труднее было сохранять обитель как молитвенное место, хотя бы и под видом артели… Монашеский «элемент» (как говорили чекисты) как лишенный гражданских прав постепенно увольняли и из артели, и из музея, устроенного в Оптиной. Вытесняли в Козельск, окрестные деревни, арестовывали, ссылали…

Отец Феодосий не дожил до окончательного разорения обители и скита. Он отошел ко Господу схиигуменом 22 марта 1920 года и был погребен в монастыре возле южной стены правого придела Введенского собора. Архимандрит Исаакий (Бобраков) поручил управление скитом старцу иеромонаху Нектарию (Тихонову), который по благословению епархиального архиерея в том же месяце был пострижен в великую схиму.

15

«ИЩИТЕ ВО ВСЕМ ВЕЛИКОГО СМЫСЛА»

Двадцать лет было старцу Нектарию (Тихонову), когда он пришел в 1876 году в скит. Отец Амвросий принял его с любовью. Вскоре юноша стал пономарем. В марте 1887 года состоялся его постриг в мантию. Внешний путь инока Нектария был более или менее обычным, а внутренний – таинственным, рассказать о нем невозможно. Вот был в скиту иеромонах, были у него своеобразные черты характера и поведения, он слегка юродствовал… А потом стал великим духоносным старцем. Как? Кто же может это знать? Неисповедимыми путями Господними.

А все же и внешнее кое о чем говорит. Из кельи он старался выходить, по завету отцов-аскетов, только по необходимости – в храм, к старцу, на трапезу. Вроде и не в затворе, но похоже, что отчасти и в нем: окна кельи у него были заклеены синей бумагой. Молитва и чтение книг… Чтение книг и молитва… Он собрал довольно большую келейную библиотеку, где были книги не только духовные, но и научные, и литературные – светского характера. Не имея никакого специального образования, он по благословению старцев приобрел весьма пригодившиеся ему потом обширные познания в науках – истории, философии, географии. Изучал латынь и французский язык… С. А. Нилус писал, что отец Нектарий «начитанностью своей поражал не одного меня, а многих». Он просил всех привозить ему книги. Считал, что науки, если к ним правильно относиться, приближают к Богу, а не уводят от Него. Однако большую часть времени он уделял чтению Священного Писания и святоотеческих трудов. В монастырской и скитской библиотеках он не оставил без внимания ни одной почти книги. И вот, хотя и цитировал он иногда стихи русских классиков, но замечал, что «все стихи в мире не стоят строчки Божественного Писания».

Однажды у него получилось уклониться от старчества – назначен был старцем скитоначальник отец Варсонофий. Но когда в 1912 году отцу Варсонофию пришлось покинуть скит, отцу Нектарию уже невозможно стало отказаться. Елена Александровна Нилус рассказывала, что «принимал он в „хибарке“ покойных своих старцев, отца Амвросия и отца Иосифа, где и стал жить сам. Но по глубокому своему смирению старцем себя не считал, а говорил, что посетители приходят собственно к батюшке отцу Амвросию в его келью, и пусть келья его сама говорит с ними вместо него. Сам же отец Нектарий говорил мало и редко, и притом часто иносказательно, как бы полуюродствуя. Часто давал что-нибудь, а сам уходил, оставляя посетителя одного со своими мыслями. Но этот молчаливый прием в обвеянной благодатью келье величайшего из оптинских старцев, где так живо ощущалось его личное присутствие, эти немногие слова его смиренного преемника, унаследовавшего с даром старчества и его дар прозорливости и любви к душе человеческой, это одинокое чтение и размышление оставляли в душе посетителя неизгладимое впечатление».

В 1920 году скончался скитоначальник отец Феодосий, и старец Нектарий был назначен на его место. В 1922 году мирно почил старец Анатолий Младший. А в 1923 году увезен был в Козельск и помещен в тюрьму, а потом выслан в деревню старец Нектарий.

Оптина пустынь, а также и скит, были закрыты. До поры…

ЭПИЛОГ

И вот настала долгожданная пора: Иоанно-Предтеченский скит возрождается – непросто и постепенно. Легко вырубить плодоносный сад, но много надо положить усилий на то, чтобы он снова зацвел. Еще труднее взрастить сад духовный – сад души. Некогда преподобный Анатолий (Зерцалов), посылая семена скитских цветов своему духовному чаду, писал: «Цветами не увлекайся, а помни, что эта краса только до осени. А вот тех ищи цветов, о которых я тебе внушал, – райских иммортелей, как то: смирения, послушания, любви о Господе, чтения, молитвы, особенно молитвы Иисусовой… Вот этих ищи неутомимо».

Собственно, и земные цветы, столь нарядно одетые Господом, и вся цветущая красота прежнего скита – все это было как бы зримой притчей, иносказанием о саде духовном. Это была красота прежде всего духовная, овеянная молитвой. Недаром посетители скита или впервые вошедшие сюда будущие его насельники не столько глазами, сколько душой воспринимали открывавшуюся им райскую, по словам преподобного старца Варсонофия, красоту. Поэтому даже к простому яблочку из скита отношение было особенное. «Посылаю тебе три заветные яблока, – пишет преподобный Анатолий (Зерцалов). – Больше недели они лежали у меня за стеклом и глядели на скит, и на птичек, и на все скитское».

Сегодня здесь нет, может быть, прежнего благолепия, но все же скит Иоанна Предтечи, несмотря на долгие годы запустения, по-прежнему полон благодатной жизни, отрады и утешения. И это явственно чувствует всякий человек, приходящий сюда.

В храме, как и в былые времена, идут тихие, размеренные службы, читаются скитские правила. Шумит вокруг таинственный сосновый бор. Отражаются ночные звезды в маленьком пруду. Здесь – сердце Оптиной пустыни. Молитвенная тишина не покинула этого удивительного места.

Еще в феврале 1917 года оптинский старец Анатолий (Потапов) пророчествовал о судьбе России: «Будет шторм, и русский корабль будет разбит. ...Но ведь и на щепках и обломках люди спасаются. <...> Все щепки и обломки волею Божией и силой Его соберутся и соединятся, и воссоздастся корабль в своей красе и пойдет своим путем, Богом предназначенным». Корабль России еще не воссоздан, хотя многие спасительные дщицы и обломки уже нашли свое место в его вновь отстраиваемой обшивке…

Главная же плавучая часть этого корабля – Церковь, не боящаяся бурь в открытом море. Можно уподобить кораблю и всякий православный храм, и монастырь. Корабль оптинского скита также восстанавливается. И главная созидающая сила в этом деле – молитва и покаяние, которое проповедовал Предтеча Господень Иоанн.

Монастырский пасечник

К истории Иоанно-Предтеченского скита Оптиной пустыни

В 1902 году иеромонах Еразм (Вытропский), бывший письмоводитель старца Амвросия, выпустил в свет свое «Историческое описание Козельской Оптиной пустыни и Предтечева скита». Сюда по каким-то причинам не вошла Летопись скита Оптиной пустыни – вернее, выборка из нее за разные годы, сделанная рясофорным монахом Павлом (будущим старцем Варсонофием). Позднее эта выборка была опубликована.

Она начиналась записью за июль 1845 года. «В начале сего июля, – написано там, – оправлена деревянная малая ветхая келья, находящаяся возле озера, от церкви на северной стороне. Сделан под нее вновь каменный фундамент, обита тесом и покрыта черепицею, с пристроенным для поклажи дров навесом. Эта келья соблюдается доныне попечением настоятеля отца игумена Моисея [Путилова]; она служит памятником начального основания уединенного на сем месте жительства приснопамятного и многими уважаемого схимонаха Иоанникия [Руфова], который, в сей келье живши при малой пасеке добродетельно и кротко, скончался в 1815 году и погребен в Оптиной, в северной колоннаде соборного храма Введенского (ныне сие место вошло внутрь придела преподобного Пафнутия).

В начале основания скита, в 1821 году, келья сия по ветхости была в забвении, а бывший тогда настоятелем игумен Даниил [Кушнев] назначил было употребить ее на дрова для выжеги извести, но отец Моисей (в то время еще бывши простым монахом и основателем скита), желая соблюсти ее для памяти, просил о том благодетеля, козельского гражданина Дмитрия Васильевича Брюзгина, усердного к памяти схимонаха Иоанникия, и Брюзгин пожертвовал игумену, вместо этой кельи, нужное количество дров, чем и убедил оставить ее. Она прежде стояла возле скитских святых ворот, а в 1833 году перенесена на теперешнее место, и с того года живет в ней больной отец Диомид [Кондратьев; схимонах, ученик старца Леонида. – Примеч. сост.]. В сентябре оштукатурили внутри стены, и печь новая».

Схимонах Иоанникий был из крестьян, родился в 1760 году. Перед поступлением в монастырь пономарил в селе Толстошееве Жиздринского уезда Калужской губернии. В Оптиной с 19 сентября 1796 года⁴, 29 марта 1806 года пострижен в мантию, а в апреле 1810-го – в схиму. В материалах Летописи скита, где говорится о кончине отца Иоанникия, значится: «В иноческих подвигах преуспевал, в особенности послушанием, тихостью и кротостью с блаженною простотою и незлобием, имел нелицемерную любовь к настоятелю игумену Авраамию и ко всей о Христе братии; к церкви Божией притекал первый и исходил последний».

Жизнь на пасеке была почти отшельнической. Туда вела узкая тропа по вековому лесу, состоящему в основном из сосен, часто очень высоких, а также из лип, клёнов, ясеней, понизу – кустарники, много орешника. Лес тихий, прохладный в летнюю жару, зимой заваленный снегом. Зверей было много, в том числе волков и медведей, но они не трогали монахов. Когда отец Моисей жил еще в Рославльских лесах у старца Афанасия, и там был такой же лес. А о пасеке отца Иоанникия рассказал ему посетивший его в лесах схимонах Вассиан (Гаврилов). Отец Моисей, уже после кончины отца Иоанникия, несколько раз бывал в этом месте. И когда возник вопрос о создании скита, он выбрал это место, которое и владыка Филарет (Амфитеатров), тогда Калужский епископ, посчитал самым подходящим.

Об отце Иоанникии мало что известно. Но можно обратить внимание на такое замечание летописца, высказанное в 1830-х годах: «Многие из окрестных жителей память его доселе почитают служением на его могиле панихид о упокоении его души». Это значит, что крестьяне посещали отшельника-пасечника и получали духовное утешение. Он, таким образом, здесь, на месте будущего скита, прокладывал дорожку к будущим знаменитым старцам, и первый из них – отец Леонид – как раз жил первое время на пасеке, куда к нему приходили и монахи, и крестьяне. Для них отец Леонид был здесь не первым старцем, а уже вторым. Но отец Иоанникий остался как бы в тени, так как никем не было оставлено и записано воспоминаний о нем. Отец Моисей, однако, чувствовал, что первый насельник этого благодатного места был не так прост. Поэтому и келью его тщательно сохранял.

Скончался отец Иоанникий 30 апреля 1815 года, в пятницу пополудни, в исходе 4-го часа, а погребен в воскресенье, 2 мая. Обширная надпись на чугунной надгробной плите завершалась словами: «Духовные мои отцы, братия и спостницы! Егда молитеся, не забудьте мя во святых ваших молитвах ко Владыце Господу Богу, да учинит дух мой с праведными в вечном блаженстве!»

Дар Пречистой Девы

Не впервые было монаху Моисею (Путилову) работать топориком – там, в Рославльских лесах, он, почти без всякой помощи, один срубил ладную келью для старца Афанасия, при котором сам и спасался, и где поселился брат его Александр, вскорости монах Антоний. Отец Моисей был невысок ростом, на вид нисколько не силен, а брат Антоний превосходил его и ростом, и силой, но никто за отцом Моисеем угнаться не мог. Молится да тешет… Молится да укладывает… Молится да тянет корявый пень из земли… Впрочем, старался и брат его. Много сил полагал в устроении скита и схимонах Вассиан (Гаврилов). И несколько других братий и нанятых крестьян – те также работали без пощадения себя. Главное было расчистить место под скит – а это ведь был старый, матёрый лес, много вековых сосен, а между ними дубочки, и липы, и всякий кустарник. Пахло смолой, под ногами хрустела щепа, звук топора эхом разносился по лесу… Господи, благослови! Господи, помоги! И вот стоит келья, пока – одна на всех. Но стоит и храм. А как всё делали – то вскоре записали и тем начали скитскую Летопись.

«Имея благословение архипастыря, призвав помощь Божию, отец Моисей с вышеписанными братиями и схимонахом Вассианом приступили к делу, начали рубить лес, находящийся на оном месте, большею частью сосновый (из коего и церковь скитская построена), и очищать от кореньев, своими руками и наймом рабочих людей; в чем они много труда и нужды приняли, не смея обременять обитель к содержанию их потребностями; но имели вспомоществование от козельских граждан, купцов и впоследствии благотворителей и попечителей о устроении скита и во оном церкви – Димитрия Васильевича господина Брюзгина и Феодора Тимофеевича Третьякова; по очищении места, сколько возможно было, на первый раз выстроили для жилья небольшую келью, на юго-восточной стороне, и жили в оной все пятеро вкупе общежительно. Потом всё оное место обнесли вокруг дощатым забором и приступили к строению церкви во имя Собора честного славного Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, по благословению того ж преосвященнейшего Филарета.

Шестнадцатого числа августа 1821 года после обедни отец игумен Даниил [Кушнев], пришед на назначенное место, со скитскою братиею начали рыть рвы для фундамента под церковь: положив несколько поклонов на восток, игумен Даниил, взяв лопатку, сказал: „Да будет на сем месте благословение пустыни Иордановой и всех тамо безмолвствовавших!“ Сделана закладка церкви того ж... августа 18-го дня после обедни, с малым крестным ходом без звона, при чем были иеромонахи Феодосий, Иларий и иеродиакон Афанасий, с кельями при оной для архиерейского приезда, и названа домовою церковью, которая сооружена деревянная, на каменном фундаменте, и под оную каменный выход; церковь покрыта листовым железом, а кельи тесом. По окончании строения 1822 года, февраля 5-го дня, освящена оная игуменом Даниилом.

Постройка производима была, как церкви, так и братских келий, под надзором означенного отца Моисея, помощью вышеписанных благотворителей Д. В. Брюзгина и Ф. Т. Третьякова; иконостас сделан усердием помещика Павла Николаевича Хрущова; снабжена всею утварию церковною и книгами от московских купцов Николая Афанасьевича Самгина, Григория Федоровича Маркова, Кирилла Ивановича Путилова (брата означенного отца Моисея) и других благотворителей.

Далее по сторонам церкви продолжалось строение братских деревянных келий, небольшими корпусами, каждый для двух или трех братий; расстоянием один от другого на каменное вержение[3], по примеру древнего обыкновения святых отцов.

Между же кельями и около церкви по всему скиту насаждены плодовитые деревья, разных сортов яблони и дули и прочие мелкие плодовые; на восточной стороне скита, на малом протоке, запружены два пруда, в одном из них имеется небольшое количество рыбы. Пруды оные служат более для поливки садовых деревьев и находящихся между оными овощных гряд и парников. На северной стороне за скитом имеется пасека, корпус келий и также плодовитые деревья и пруд. Всё оное обнесено деревянным забором и соединяется со скитом небольшими калитками. Все сие устроено трудолюбием и надзором отца Моисея и брата его отца Антония.

И с сего времени начали жительствовать в сем новосооруженном ските братия за благословением преосвященного Филарета, по назначению настоятеля обители, желающие проходить тихую и безмолвную жизнь, прежде в малом количестве, не более двунадесяти, над коими поставлен был начальником отец Моисей...»

В 1822 году появился в скитском храме чудотворный образ «Знамение» Пресвятой Богородицы, который был поставлен над царскими вратами. Его пожертвовал сюда скитской благотворитель купец Федор Тимофеевич Третьяков. Вместе с иконой Третьяков подал в храм и книгу Ивана Ивановича Дмитревского, изданную в 1804 году: «Историческое, догматическое и таинственное изъяснение Божественной литургии». Здесь, в середине книги на чистом листе, Третьяков сделал запись о том, как обрел образ «Знамение» его родной дед.

«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, – писал он. – Известие о святой иконе „Знамение“ Пресвятой Богородицы, в кое время оказалась. В бытность, когда города управлялись воеводствами, дед мой родной, бывши в воеводской канцелярии, служил в экспедиции сборной, как то: подушных, оброчных и прочих мелких в казну государственную денежной сумм. По случаю временной отлучки в Калужскую провинциальную канцелярию с книгами для отчетов прожил там с неделю, и была уже в марте месяце, в последних числах, ростопаль [то есть оттепель, таяние снега], и сделалось, [что] по рвам и рекам вода разлилась.

Ехавши, он подъехал к городу Козельску вечером поздно, к реке Клютоме, вылило из берегов более полверсты; и, лёд сломавши, [дед мой] стоит, судя́ между тем, как бы переехать. Запрягши на двух санях по лошади, с человеком своим отважился, поехали по оному сломанному льду, где льдина пошатнется, и много раз обрушивался, и, где случалось мелко, [лошади] выхватывали, и в сем оном страхе пришло в мысли: „О, „Знамение“ Пресвятой Богородицы! Избави меня от потопления! Выменяю образ Твой или закажу написать и [буду] молиться Тебе“.

Выехавши на сухой берег, благодаря Господа Бога, приехал домой, обрадовал супругу и домашних; всё платье его высушили, и пересказывал, как переехал реку и как обещался, о вынесении его из реки, выменять икону Пресвятой Богородицы „Знамение“ или написать.

И потом, сколько проживши время в доме, у схода на верхнем амбаре, в горнице, помолясь образам, усмотрел между ими эту икону „Знамение“ Пресвятой Богородицы, выкликал к себе старого слугу Петра и спрашивал: „Знаешь ли эту икону?“ На сие он сказал: „Не знаю и не видывал“. Потом, сходя оттоль, взошедши в комнаты, также спрашивал супругу свою и всех домашних, но никто не нашелся, чтобы об этой иконе знал, которая тогда была без окладу. Поусердствовали, положили на нее венец и поля серебряные; потом благословил ею мать мою, мать же моя от усердия к ней и ризу положила. После того и мне, грешному, [она] от матери досталась. Я, купя камушки и перечеканя ризу, и вызолотил, с чем и пожертвовал в сей строящийся скит. Сие пиша по совести, что слышал от своей родительницы, то и объяснил».

О некоторых первых насельниках скита упоминает начальная скитская Летопись. Это следующие сведения.

Первая смерть в скиту: 14 мая 1826 года скончался монах Нифонт, уроженец города Карачева, из мещан. Прожил сорок семь лет, болел семьдесят дней. В скиту пожил лишь пять месяцев, а до того был отшельником в смоленских лесах.

18 июня умер послушник Михаил Бакин, орловский мещанин, от лихорадки, проболев сорок дней. От роду ему было двадцать шесть лет, а в скиту провел только два месяца. До Оптиной некоторое время подвизался в Белобережской и Площанской пустынях.

30 апреля 1827 года отошел ко Господу мантийный монах Иосиф (Бухов), из калужских мещан, проживший в скиту четыре года и три месяца. Всего лет ему было – двадцать пять.

22 декабря 1828 года преселился в небесные дворы Господни старец Досифей, пришедший в скит из Рославльских лесов, где многие годы был соседом старца Афанасия, у которого учениками были отцы Моисей и Антоний. Год и два месяца прожил в скиту. Незадолго до смерти через него Господь сотворил чудо.

Вот как оно описано в Летописи скита: «Одоевского помещика П. С. Воейкова супруга, в молодых летах, находилась в горячке; супруг и родственники ожидали скорой кончины ее. Вдруг больная, казалось всем, с кем-то поговоривши тихо, встала сама собою и спросила: „Где же монах, что ко мне сейчас приходил?“ И когда ее уверяли, что никто не приходил и они никого не видали, то больная сказала, что приходивший монах ей сказал сии слова: „Что ты лежишь? Вставай да в Оптину приезжай молебен служить, а я на твое место лягу, так Бог велел“. И с того часа больная, укрепляясь выздоровела. И в скором времени, приехавши с супругом своим в сию пустынь, пошли к скиту по дороге, и по Божию смотрению на сей раз братия, как из обители, так и скитские, были в послушании на покосе; а один отец Досифей, оставшийся в скиту, вышел из скитских святых врат им навстречу и, с простым приветствием своим, показал им внутреннее расположение скита. Оная же бывшая больная госпожа, увидавши отца Досифея, с удивлением, страхом и радостью тихо сказала своему супругу, что сей монах образом и простою беседою во всем сходствен с явившимся ей в болезни.

После сего вскоре отец Досифей поболел двенадцать дней и тихо предал дух свой в руце Бога; жил 75 лет, а в монашестве 50».

В это время лесные сподвижники старца, монахи-братья Моисей и Антоний, были уже первый – настоятелем монастыря, а второй – начальником скита. Начинался славный и благодатный путь этих подвижников духа, в будущем преподобных, святых Божиих.

Через полгода придет в Иоанно-Предтеченский скит первый из великой череды оптинских преподобных старцев – иеросхимонах Леонид и на первое время займет келью на скитской пасеке…

Приутружденный старец Вассиан

Из оптинского патерика

Крепостной крестьянин помещицы Ф. С. Филатьевой (Жиздринского уезда Калужской губернии) Василий Гаврилов был старостой в одном из ее сёл и вел свои дела очень хорошо и разумно. Кроме того, он был богомолен. У него была уже взрослая дочь, когда скончалась его жена. Они с дочерью решили поступить в монастырь и стали просить барыню выдать им отпускной документ. Она же, сама будучи благочестивой женщиной, одобрила их намерение и отпустила их вовсе на волю. Василий три года пробыл послушником в Калужском архиерейском доме при владыке Антонии⁵, а в 1812 году вступил в Оптину пустынь, где настоятелем был игумен Авраамий. Дочь его в то же время стала послушницей в Белёвском Крестовоздвиженском монастыре Тульской епархии. 13 ноября 1814 года указом Консистории Василий был зачислен в братство. Через четыре года последовало его пострижение в мантию с именем Варлаам.

В эти года, ревнуя о подвигах, он много постился, вообще усердно занимался телесным деланием и носил вериги. В Оптиной он стал учеником иеромонаха Феофана (Талунина), замечательного подвижника духа, который пришел в пустынь не позже 1795 года из Нямецкого молдавского монастыря, где долгое время пребывал под руководством великого наставника монахов отца Паисия (Величковского). В 1810-е годы оба они, отцы Феофан и Варлаам, посещали пустынников, живших в потаенных местах Рославльских и Брянских лесов, и там познакомились со старцем Афанасием (Степановым), отшельником, давним оптинским постриженником, пришедшим в обитель в 1796 году вместе с отцом Авраамием, настоятелем тогдашним, из Пешношского монастыря. В 1805 году начал отец Афанасий своё лесное житие. В 1812 году пришел к нему рясофорный монах Моисей (Путилов), а затем и его родной брат Александр (в монашестве Антоний). Жизнь их была сурова, но Господь всё покрывал Своею благодатью. У них совершался полный дневной молитвенный круг, они читали и переписывали книги православных отцов – аскетов, и послушание старцу соблюдалось строго.

Молодые отшельники иногда наведывались в Оптину пустынь, им близок был ее дух, нравилось и местоположение – не одной красотой соснового бора у тихой реки, но уединенностью и молчаливой пустынностью места. В 1820 году владыка Филарет (Амфитеатров), епископ Калужский и Боровский, предложил лесным пустынникам построить в лесу близ Оптиной пустыни скит – как место молитвенное, имеющее свой устав и своё управление.

Отец Варлаам построил себе келью на том месте, где позднее (после его смерти) был так называемый большой Ключарёвский корпус, – на восточной стороне, у пруда. Домик свой отец Варлаам обсадил деревцами так, что он ими был скрыт в летнее время, – как бы маленький скит в большом. В подвале кельи был поставлен гроб, сделанный им для себя. Этим гробом он не кичился и держал в нем овощи, которые выращивал в небольшом количестве.

За ним водились некоторые странности. Он, например, делал кресты и, выходя в лес помолиться, прибивал их к соснам. Было замечено, что эти сосны почти все засыхали. На просьбу не делать этого он ничего не отвечал и продолжал кресты приколачивать.

Высокий ростом, могучий, он был суров в обращении с братиями. Однако его уважали, так как все видели его неустанные молитвенные труды, его суровую жизнь. Владыка Филарет, посещая скит, всегда бывал у него и, несмотря на свою великую просвещенность, любил беседовать с ним, человеком полуграмотным (он не умел писать, но читал Псалтирь и знал ее наизусть). Между ними возникло даже нечто вроде дружбы. В 1820 году владыка Филарет постриг отца Варлаама в схиму с именем Вассиан.

Как и преподобный Серафим в своем саровском уединении, отец Вассиан собирал в лесу траву снить, сушил ее и в зимнее время подолгу питался лишь ею одной. Монах Иоанн, скитский хлебник, вспоминал: «Приду, бывало, навестить отца Вассиана, а он начнет угощать меня протухлой сниткой. Вынет из горшка травинку и скажет: „Ну-ко, рабе Божий, на-ко покушай“. Я возьму в рот, пожую-пожую, но проглотить никак не могу, так и выплюну. „Плох же ты, рабе Божий“, – заметит отец Вассиан. Сам же он, бывало, свободно ее кушает».

Отец Вассиан не имел постели и спал где придется – на полу, на земле…

Очень гордился схимнической одеждой и иногда, указывая на нее, говорил: «Трепещут схимы бесы, трепещут, рабе Божий!»

Отец Вассиан считал себя едва ли не основателем скита, вместе с отцами Моисеем, Антонием и Савватием (Васильевым) он был здесь старожилом, причем старшим, да еще схимником. Изо всех этих вещей – внешнего делания и тщеславия – выросло непонимание старчества, начавшегося в скиту с приездом сюда в 1829 году иеросхимонаха Льва (Наголкина). Старец поселился на пасеке, то есть за скитской оградой, со своими, приехавшими с ним, учениками. Он стал принимать монашествующих и мирян для исповеди и наставления, бывало, он исцелял душевные и телесные болезни. Отец же Вассиан, хотя и имел до 1819 года духовным своим отцом старца Феофана (Талунина), который многому научился от преподобного Паисия (Величковского), в том числе внутреннему деланию, пониманию старческого окормления, – почти ничего от него не воспринял, да и то, что мог узнать от отца Феофана, верно, забыл. А так как читать он не умел, книги отцов-аскетов ему были недоступны. И из бесед с владыкой Филаретом он мало что вынес – по непривычке к учению, по крайней своей простоте.

«Отцу Вассиану, – говорится в житии старца Льва, – как было известно, очень не нравилось то, что к старцу отцу Леониду приходило много народу не только из монашествующих обоего пола, но и из мирских лиц. Прибытие старца с учениками в скит представлялось отцу Вассиану наплывом нечистой силы, а старца Леонида и его учеников он называл не иначе, как „лянидовщина“. В сильном расстройстве духа он так иногда жаловался окружавшим его: „Я вот и скит заводил, а меня-то и знать никто не хочет, а у него-то ишь сколько народу-то! Да вишь это – колдовство… Я эту арынь[4], лянидовщину, разгоню!“ Нашлись, к сожалению, люди, которые поддерживали в этом схимника. Были случаи даже такие, когда недруги отца Леонида писали доносы на него (преисполненные лжи) владыке, ставя в конце имя отца Вассиана. Он не возражал».

Старец Леонид в 1836 году писал: «А об отце Вассиане пусть думают как угодно и ублажают его высокое жительство; но мы ко оному веры не имамы и не желаем, дабы кто следовал таковой его высоте, не приносящей плода. От плод их, – сказано, – познаете их [Мф. 7, 16]. А плод духовный есть любовь, радость, мир, долготерпение, вера, кротость, воздержание и прочее. Сожалея об нем, желаем ему прийти в познание истины».

Однако доносы в Калугу шли и шли, и не только на отца Леонида, но и на отца Моисея, который был уже настоятелем Оптиной пустыни. Бывший тогда Калужским владыкой епископ Николай (Соколов), видя, что доносы ложны, всё же, для умиротворения смуты, перевел отца Леонида из скита в обитель с запрещением принимать мирян. Старец воспринял это спокойно.

Год спустя разнесся слух, что бывший устроитель скита владыка Филарет, теперь митрополит, переведенный с Казанской кафедры на Киевскую, посетит Оптину пустынь и, конечно, скит. Схимник отец Вассиан был рад случаю видеть своего высокого друга и думал, что сможет привлечь его на свою сторону против старца Льва. Перевоз через Жиздру тогда был не возле монастыря, а напротив села Нижние Прыски. Отец Вассиан отправился туда.

«Вот, – говорится в житии отца Льва, – находившиеся по ту сторону реки экипажи подъехали к перевозу. Митрополит и сопровождавший его Калужский епископ Николай вышли из своих экипажей и, вместе с прочими, сопровождавшими высокого гостя, вошли на паром, который тотчас и потянулся на монастырскую сторону и скоро переплыл неширокую речку.

Но вот с монастырского берега раздаётся голос:

– Владыко, благослови!

Митрополит:

– Кто это?

Ответ:

– Схимник Вассиан, старый твой знакомый! Помнишь?

– Помню, помню. Зачем же ты здесь?

– Тебя встретить, владыко, и дорогою побеседовать с тобой.

– А что ж, и все братия здесь?

– Нет, владыко. Я один.

– А что же ты, с благословения своего настоятеля так делаешь мне исключительную встречу?

– А что мне у него благословляться, он ишшо молод.

– Ах ты самочинник! Ты, как схимник, должен быть в своей келье и там меня встретить, если буду, а не буду – должен с благословения настоятеля со мною видеться.

Так, при первой встрече с митрополитом, отец Вассиан потерпел неудачу. Вышедши на берег, оба владыки сели в экипажи и поехали в монастырь».

Митрополит Филарет был торжественно встречен братией, служил в храме обители, а потом обошел все кельи и приветствовал всех оптинцев до последнего послушника. В скиту он посетил и отца Вассиана. «Ну вот я в твоей келье», – сказал он. Отец Вассиан только было начал высказывать свои жалобы: «Моисей… Лянид…», как владыка его остановил, сказав: «Живи спокойно да благодари Бога». С тем и удалился.

В Летописи скита от 11 сентября 1857 года сообщалось о кончине отца Вассиана. «Были с ним в течение его долгой жизни и искушения, – говорится там, – но происходили более от простоты и внушения недоброжелательных людей, которые возбуждали в нем зависть к апостольскому служению старца [иеросхимонаха Льва] превратными толкованиями. Они возбуждали его, под предлогом ревности, противодействовать тому, чего он по простоте своей не мог понять. Но все это искушения человеческие, которые случаются со всеми на пути жизни – „конец же венчает дело“. А его дело было увенчано... доброю, мирною и безболезненною кончиною».

И ранее: «Кончина сего приутружденного старца была, согласно церковной молитве, безболезненна, мирна, тиха, посему уповаем, что ждет его ответ непостыдный на Страшном Христовом Судище. Он еще на ногах причащался в последний раз в церкви, по обычаю, в наш скитский праздник, 29 числа августа [праздник Усекновение главы Честнаго Пророка и Предтечи Господня Иоанна]. Во вторник, 3 сентября, заболел, чувствуя лихорадку, и стал заметно ослабевать, почему причастился в среду 4-го. Чувствуя себя лучше, подкрепился пищей, но 7-го, утром в субботу после обедни, причастили его уже в последний раз. Ввечеру, во время вечерни, его особоровали, а во время бдения он тихо скончался.

Во время соборования сидел и прощался с братиею словами: „Бог простит! Простите меня, грешного!“ За несколько часов до кончины беседовал ясно с приходившими. Так, после соборования простился с батюшкой отцом Макарием [старцем], незадолго до бдения – с иеродиаконом отцом Исаакием [впоследствии настоятелем обители], которому между прочим сказал: „Да, рабе Божий, путь непроходный!“ И на просьбу молиться сказал: „Помолись и за меня, грешного“, и свое обычное выражение: „Спасёт тебя Бог, рабе Божий!“ За несколько минут до кончины уже охладевшей рукою крестился, шепча устами молитву Иисусову, и испустил дух мирно и тихо.

Тело при одевании было мягко и гибко, каковым осталось и до погребения. Лицо белое, воскоподобное. Запаху, как все присутствовавшие могли засвидетельствовать, не было ни малейшего. Погребение происходило во вторник, 11 числа. Совершал оное после обедни отец архимандрит [Моисей], который служил и обедню… <...> Погребен на скитском кладбище, по правую сторону креста [если смотреть лицом на запад], в склепе, выложенном кирпичом. В мирной кончине старца исполнилось видимо для всех благословение Божие о подвизающихся до конца в постническом нашем подвиге.

Он был старец подвижный, [почти] пятьдесят лет провел в монашестве, из коих тридцать в уединенном пребывании среди скита, в особой келье, среди небольшой рощицы, им взращенной. Был выдержан до того, что никогда не разрешал ни по какому случаю вина, не пил вовсе чаю, носил власяницу и усердно исполнял свое схимническое правило. К церковной службе был усерден – и в последнее время, хотя и не мог всё выстаивать, но всегда ходил в церковь – и, уставая, сидел и дремал, но всё церковных собраний не оставлял… <...> Старцу, по его счету, было около ста лет, а по спискам девяноста».

На могиле схимонаха Вассиана была положена не плита, как на многих других, а поставлен чугунный памятник с обширной надписью, которую составил со всей любовью архимандрит Моисей. «Под сим памятником, – гласила эта надпись, – погребено тело скитского старца схимонаха Вассиана, скончавшегося с упованием на Божие милосердие сентября 7-го дня 1857 года, девяноста семи лет от рождения своего. Сей блаженный старец – схимонах Вассиан – родом был Жиздринского уезда, из крестьян. В монастырь вступил 1814 года, в монашество пострижен 1818 года, а потом, в 1820 году, в схиму был пострижен он преосвященным Филаретом Калужским.

С самого вступления своего в монашество старец сей провождал жизнь более подвижническую: носил на теле своем железные вериги, пищу всегда употреблял он постную, не вкушая молочного и рыбы, кроме самых великих праздников – Святой Пасхи и Рождества Христова, а вина и чаю во всю иноческую жизнь свою не употреблял никогда. К церковному богослужению был всегда усерден, притом и келейным правилом занимался почти беспрерывно, прочитывая ежедневно Псалтирь и акафисты со многими земными поклонами. Каждую неделю приобщался Святых Тайн Христовых. В Великий пост первую и последнюю седмицы проводил без пищи; а в 1818 году, будучи в силах, поревновал древним отцам испытать себя в чрезвычайном посте Бога ради, не вкушал пищи во весь Рождественский пост, также и во всю Четыредесятницу Великого поста. Притом выдерживал многие искушения козней бесовских силою веры и любви ко Господу. Был неутомимо трудолюбив, любил крайнюю нищету, не имея в келье ничего, кроме икон святых; и по кончине его ничего не осталось, кроме изношенной и ни к чему не годной одежды, – и тем подал всей братии весьма назидательный пример подвижнической зело жизни. За все таковые подвиги да упокоит Господь Бог душу раба Своего со святыми в Небесном Царствии Своем!»

Вот ведь как всё сложно в монашеской жизни… И как поучительно!

Подвижник на покое

Архимандрит Мелхиседек (Короткий)

Из оптинского патерика

Надпись на чугунном памятнике, водруженном над могилой, находящейся близ алтаря Казанского храма Оптиной пустыни, гласила: «На сем месте погребено тело архимандрита и схимника Мелхиседека. В Оптиной пустыни жил 17 лет на покое. Скончался 1841 года апреля 15-го дня в 9 часос попополудни на 81 годе от роду. Из Белгородских купцов. Настоятелем был в знаменитых трех обителях. Добродетельною жизнью стяжал уважение и незабвенную память». Если развернуть эти краткие сведения подробнее, то можно будет увидеть монаха судьбы не совсем обыкновенной.

Мирское имя его нигде не упоминается, а фамилия – Короткий. Белгород и купеческие занятия он покинул очень рано ради монашества, о котором думал уже с отрочества. Он поступил в Николаевский Пешношский монастырь Московской епархии в 1782 году и там через четыре года был пострижен в мантию, а еще через два – посвящен в иеромонаха. Ему суждено было жить во многих монастырях, иногда очень недолгое время, но это зависело не от него, а от начальства и, конечно, всё осуществлялось по Божьей воле. С 1788 года – в Тихвинском монастыре. С 1791 года – в Александро-Невской лавре в Петербурге. С 1795 года – игумен Новгородского Устюжского Моденского монастыря, но вскоре – наместник Александро-Невской лавры (с оставлением и на той игуменской должности). С 14 июня 1797-го по 1806 год – настоятель Яковлевского Димитриева монастыря в Ростове Великом, где построил великолепный собор во имя святителя Димитрия Ростовского.

Граф Николай Петрович Шереметев, когда родился у него сын Димитрий, уведомил отца Мелхиседека письмом, что желает в память этого события возвести на свои средства храм в честь этого великого русского святого. Суммы никакой не назначил, а велел из вотчинной конторы своего села Поречье, что близ Ростова, отпускать отцу Мелхиседеку деньги по первому требованию, без ограничения и немедленно. Отчета никакого граф не спрашивал. Но отец Мелхиседек приезжал к графу с архитекторами для обсуждения плана и отделки собора. Новый собор поражал своим великолепием, это было как бы сочетание храма и дворца, с колоннами, скульптурными фронтонами и другими украшениями. Из скульптурных рельефов на фронтонах один был особенно замечателен: он изображал обретение мощей святителя Димитрия, – яркая многофигурная композиция, выполненная И. Фохтом и Г. Замараевым. В просторной трапезной храма устроено было два придела – Димитрия Солунского и святителя Николая. Храм был холодным, а приделы отапливались. Стенные росписи исполнил ростовский иконописец Порфирий Рябов.

В 1807 году отец Мелхиседек переведен был в Арзамасский Спасский монастырь, также настоятелем, и несколько лет спустя – на ту же должность в Евфимиевский Суздальский. На этих путях отец Мелхиседек проявил себя не только как умелый восстановитель и строитель обителей и храмов, но и как умудренный Господом духовник. У него было много духовных чад, и не только из простого народа. К нему обращались представители графских родов Зубовых и Шереметевых. Графиня Наталья Александровна Зубова, «Суворочка» (дочь великого полководца А. В. Суворова), была также его духовной дочерью. Митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Гавриил (Петров) ценил отца Мелхиседека. Святитель Тихон Задонский также хорошо знал его и любил с ним беседовать. Архимандрит Леонид (Кавелин) в своем историческом описании Оптиной пустыни пишет, что, будучи «близким человеком к митрополиту Гавриилу, он имел случай познакомиться у него с большей частью вельмож блестящего двора императрицы Екатерины II. Многие из них удостаивали отца Мелхиседека своего расположения и неограниченной доверенности. Вот причина, почему придворная и частная жизнь вельмож были ему хорошо известны. Рассказы его, правдивые и одушевленные, могли бы послужить важным материалом для историка века Екатерины Великой».

До старости сохранив твердую память, отец Мелхиседек любил рассказывать о старине, но всегда с назидательной духовной целью, хотя и с живыми, красноречивыми деталями.

После пятидесяти лет здоровье его от многих трудов и попечений пошатнулось, и он, видя, что уже не в состоянии нести настоятельские заботы, стал проситься на покой, и именно в полюбившуюся ему Оптину пустынь, которую он посетил в то время, как там строился Иоанно-Предтеченский скит. Получив разрешение в 1824 году, он и перешел туда, но не в скит, а в самую обитель. И вот что удивительно: он выбрал себе в духовные отцы монаха Моисея (Путилова), в то время духовника братства, собственно – строителя скита, бывшего много моложе него. Через год отец Моисей стал настоятелем Оптиной.

В 1836 году отец Мелхиседек оказал монастырю большую услугу: когда игумен Моисей посылал в Петербург сборщика на церковное строение, отец Мелхиседек послал с ним к графу Димитрию Николаевичу Шереметеву, тому, в честь рождения которого построен был великолепный храм в ростовском монастыре, письмо его отца, графа Николая Петровича, где впервые по рождении сына тот предложил строить собор… Граф Димитрий Николаевич, этого письма ранее не видавший, прочел его (а отца его уже в живых не было) и был весьма растроган. Оптинский сборщик получил от него необыкновенно крупное пожертвование и обещание, потом и исполненное, о дальнейшей помощи обители.

Братия относилась к отцу Мелхиседеку с любовью, он во многом был им примером. За год или за два до кончины он составил духовное завещание, в котором назвал себя «многогрешным архимандритом схимником Мелхиседеком» и просил «у всех и каждого христианского прощения». «Завещаваю, – писал он, – тело мое положить в простой гроб, не обитый и не окрашенный». И далее: «По смерти моей сродникам моим в наследие имения моего отнюдь не вступаться и не входить ни во что, и не требовать от монастыря ничего, потому что оное большею частью состоит в книгах, которые завещаваю отдать в церковную библиотеку здешней Оптиной пустыни. Прочие же вещи, по прилагаемому при сем реэстру, отдаю в полное распоряжение отца моего духовного игумена Моисея. Денег у меня налицо по сие время не имеется… <...> Наконец, отца моего духовного игумена Моисея и братию святой обители сея, в коей я с 1823 года в преклонных уже моих летах тихо и мирно успокоиваюсь, за любовь и приязнь их ко мне наиусерднейше благодарю. Да воздаст им Господь по безмерным Cвоим щедротам и в нынешней жизни, и в будущем веке. Прошу их и молю, да зряще мя, безгласна и бездыханна, помолятся к Премилосердому Богу о успокоении души моей!»

Отец Мелхиседек за семнадцать лет жизни в Оптиной пустыни так сжился с ней, что считал себя истинным оптинцем, а монастырь этот той вожделенной пристанью, куда стремился среди множества хлопот своих прежних настоятельских дел.

За дверью гроба

Старинная оптинская быль

1

Щигры – городок Курской губернии, расположенный между двумя тихими речками – Щигра и Лесная Плата. Еще лет сорок тому назад (считая от 1813 года, когда родился герой нашей истории) тут было село Троицкое, которое в 1779 году по екатерининскому плану административного упорядочения Российской империи стало уездным городом со всеми необходимыми службами. Здесь это было сделать нетрудно, так как население тут всегда было военное, когда-то – стрелецкие семьи, мужчины которых по первому звуку военной трубы оставляли плуг в поле, топор вонзенным в бревно и с оружием выходили на площадь под знамена собирающегося в поход полка. То есть это были люди закона и порядка, послушания и самопожертвования ради Отчизны.

Потомственные дворяне Труновы издавна были стрелецкими начальниками, но со временем, когда армия после Петровских преобразований приняла совсем другой вид, они, по-прежнему живя у речки Щигры, сделались простыми провинциальными помещиками, имеющими достаток очень скромный, хотя, по желанию родителей, кто-нибудь из них и поступал в военную службу в Москве или Петербурге. Губернский город Курск находился отсюда в шестидесяти верстах. В самих Щиграх в Казенном присутствии обращались какие-то казенные бумаги, в суде не велось почти никаких дел, да и чиновников было немного. На площади утром пастух наигрывал на рожке, собирая стадо, которое затем гнал в луга, к реке. Поднятая стадом пыль оседала, и снова становилось тихо. Возле деревянных заборов копались в траве куры.

Храм Пресвятой Троицы, некогда построенный на небольшом возвышении, виден был со всех улиц. Утренний благовест преображал всю округу – дивной красоты звук большого колокола, подобно кругам на воде расходился во все стороны, как бы освежая воздух и пробуждая все дремлющее… Не только люди, но и земные произрастения просыпались. А люди-то… Люди в Щиграх были верные православные христиане – и барин, и чиновник, и мещанин, и мужик. Утром, при звуках благовеста, целыми семьями шли они в храм, и множество детей всех возрастов было среди них.

Жители городка посещали все службы, причт с трудом поспевал на исполнение множества треб; ежедневная, почти не умолкаемая молитва звучала в домах – утром и перед сном, в связи с трапезой, перед каждым делом…

Вот и в семье Труновых, где было пятеро детей, из них два отрока – Павел и Симеон, – молитва не умолкала, и едва ли не более взрослой – молитва детская, самая к Богу доходчивая. Моленная комнатка Труновых была вроде часовни, вся в иконах, на столике в углу – кадильница, свечи, на аналое Псалтирь… Отрокам – одному шесть, другому семь лет. У них воспитателем был старый дворовый, «дядька», грамотей и молитвенник. Он ладил с отроками превосходно, тем более что они едва ли не с пеленок полюбили тихую молитвенную жизнь.

Кроме ежедневных своих детских правил дети должны были два, а то и три раза в день прочитать по одной или иногда по две кафизмы. После прочтения их им позволялось погулять на воздухе. Они и проводили это время у речки, иногда ловили рыбу удочками, но больше любовались природой и по-своему, по-отрочески, восхищались тем, как Господь все предивно создал… Во все времена года мир, лежащий вокруг, виделся им сказочно красивым. Не только летом, но и во время золотого осеннего листопада, и зимой, когда над белым пухом снегов, покрывавших луга, поля, лес и речку, скованную льдом, таял в бледной от мороза небесной лазури такой же пух облаков… Это были удивительные дети: Господь рано коснулся их сердца, и они жили как бы в счастливом ожидании чего-то невыразимо прекрасного, родного, вечного.

Потом они учились в городской школе. Учился там, классом или двумя старше, их двоюродный брат Ермоген Трунов, с которым они скоро сблизились, так как он по своему характеру и любви к тишине и молитве оказался им родствен. Отроки учились прилежно и без особенного труда переходили из класса в класс. Павел же, как вспоминали знавшие его люди, был так удивительно тих и кроток, что постоянством в этих своих качествах благотворно действовал на учеников, склонных к лени и шалостям: они исправлялись. Вот ведь как бывало в старину! Выучив уроки, Павел читал усердно духовные книги. Очень любил он тогда сочинения святителя Тихона, чудотворца Задонского.

Когда приблизилось время окончания учения в школе, то Феодот Саввич, отец Павла, начал думать о дальнейшей его жизни. Сначала думал направить его в военную службу, но потом, не желая такой резкой перемены и в своей жизни, и в жизни сына (не хотелось отпускать далеко от себя), поместил его на должность протоколиста в Щигровский уездный суд. Туда же помещен был и Симеон. А там уже более года как находился на должности такого же протоколиста двоюродный их брат Ермоген.

Это были дивные юноши. Девственники, не имевшие никаких нечистых помыслов. Все непотребное, по Промыслу Божьему, их миновало. Ни одной развращающей ум и сердце книги не попало им в руки. Никакой порочный человек не увлек их воображения… Не чудо ли это? Они жили в Боге. Видя некоторые несообразные поступки молодых сослуживцев, Павел молился о них со слезами пред образом Богоматери.

Но начальник его радовал его сердце своим непоказным благочестием, а позднее стал монахом (он-то и рассказывал потом о своем боголюбивом подчиненном).

«Бывало, – говорил он, – в летнее время, в субботу в 12 часов, по выходе из суда, я с Павлом и братом его [Ермогеном] пешком идем ко всенощной в Коренную Знаменскую пустынь, а туда идти – сорок верст. А на другой день, отслушав раннюю и позднюю обедни, спешили мы назад, в Щигры, чтобы успеть несколько отдохнуть перед понедельником, когда надо было начинать в суде новую седмицу нашей судейской службы. О походах наших никто, кроме нас троих, не знал.

Там, в благодатной древней обители, братья Павел и Ермоген, горячо помолившись, дали обет, невзирая ни на никакие препятствия, посвятить свою жизнь Богу и поступить в монастырь. Выйдя из храма, они со слезами обнялись…

Ермоген исполнил свое намерение первым – его, как старшего по возрасту, Господь привел в монашескую обитель раньше Павла и Симеона. Весной 1831 года, под видом того, что собирается поступать на военную службу, он взял свой паспорт и – исчез неизвестно куда. Искали, искали его родные, да не скоро нашли. А Павла и его родного брата Симеона родители направили в Курск на службу, в губернскую казенную палату. Спустя восемь месяцев Павел получил письмо от Ермогена. Писал он из Введенской Оптиной пустыни, что в Калужской губернии, близ Козельска. Он туда и вступил сразу после побега.

Читая письмо брата, в котором он с восторгом описывал монашеское молитвенное житие, «обещающее столько утех за дверью гроба» (как он писал), Павел недоумевал: что делать?.. Проситься у родителей в монастырь – не отпустят. Придется уходить так же тайно, как Ермоген. Беды в этом нет: немало святых людей начинали свою подвижническую жизнь с такого же поступка – бегства из родного дома.

Но без паспорта в монастырь не примут. Значит, надо просить отставки от службы в палате. Павел подал прошение. Спустя месяц получил отказ. Пришлось ждать целый год, чтобы написать второе прошение. Подал. И снова не отпустили! Павел едва не пришел в отчаяние… И стал он молить Господа послать ему какой-нибудь недуг, чтоб не позволял ему писать бумаги… Вскоре у него сильно воспалился левый глаз. Как ни хлопотал местный доктор, воспаление не проходило. Оно не причиняло Павлу боли, но писать бумаги он в самом деле потерял возможность. Тут он подал прошение об увольнении его со службы по крайнему нездоровью. На этот раз просьба была удовлетворена, и Павел, получив свои документы, взяв с собой и младшего брата Симеона, который оставлен был в Казенной палате родителями с условием быть только вместе с братом, отправился в Знаменский собор, где бросился на колени перед чудотворной Курской иконой Богоматери «Знамение» и благодарил Господа и Матерь Его за великую милость. Это было в начале лета 1833 года.

Домой, в Щигры, ехать было нельзя. И вот Павел и Симеон, не сообщив ничего родным, поехали к тому родственнику, который помогал Ермогену при его побеге, – к помещику Тимофею Онисимовичу Иванникову. Ермоген писал Павлу, что тот весьма благочестив и часто посещает монастыри, из которых любит более всего Оптину пустынь. Жил он в своем небольшом поместье, верст двадцать не доезжая Щигров. Приехав к нему, братья во всем ему открылись, и он обещал помочь. Давши им отдохнуть дня три, он снабдил их всем необходимым в дорогу и некоторой суммой денег, а затем велел своему кучеру запрячь одноконную тележку и сам поехал в ней вместе с юношами по направлению к Орлу. Путь предлежал неблизкий. Надо было добраться до Орловской губернии и потом всю ее пересечь, затем – половину Калужской до Козельска, где, на реке Жиздре, и находилась Оптина пустынь, вожделенная для Павла духовная пристань… Но на этом пути ожидало его вместе с братом большое искушение.

Около города Малоархангельска лошадь попала ногой в мышиную нору, хрустнула кость… Кучер отпряг лошадь и повел ее в ближайшую деревню – она еле двигалась, прыгая на трех ногах. Оттуда он привел взятую на время лошадь и отогнал тележку в деревню. Барин не мог купить новой лошади, а нанял крестьянина, чтобы хотя бы возвратиться домой. Он очень сокрушался, но что было делать… Отдохнув немного в крестьянской избе, помолившись перед иконами, они расстались. Барин с кучером сели в тележку, а мужик, впрягший в нее свою лошадку, – на облучок. И вот они уехали, а братья пошли дальше пешком. У Павла был еще завязан больной глаз, но он крепился и бодро шагал по пыльной дороге.

Был самый конец июня. Благодаря хорошему лету с дождями и солнцем трава в лугах уже была высокая и сочная, пестреющая яркими цветами. Начинался сенокос. То там, то здесь путники видели косарей, одетых в белые рубахи, женщин, ворошащих валки сена граблями, благоуханные копны свежего подсыхающего сена… Возле шалашей на костерках варилась пища… А то дорога шла между высоких колышущихся стен ржи или пшеницы: хлеб начинал вызревать… Хорошо было идти и лесом, особенно небольшими светлыми рощами, там – чуть отойдешь в сторону – ягод под ногами видимо-невидимо… Проходили братья через деревни, через маленькие, подобные Щиграм, города, где и останавливались ночевать в гостиницах. Их обоих начала одолевать усталость. У Павла от жара и пота разболелся глаз. Но они шли, а помощью им в пути была неустанная молитва: Господь с ними был. В первый раз пришлось им проходить такое дальнее расстояние. Рубахи увлажнялись от пота, а тут глядишь – то почтовая тройка напылит, то целый обоз проедет, обдавая братьев пылью, запахом дегтя и рогож…

Отрадно было зайти в храм – в благодатную молитвенную прохладу… Часто братья заходили в церкви: то простоят всенощную или обедню, то молебен или панихидку послушают… Возьмут просфор, святой водицы… В Орле намеревались и поговеть. Загорели они, появились и палки у них в руках – прямо заправские странники… Вид их был так прост, что никто и не думал, что они дворянского рода. А им и хорошо, что так. При одной мысли об Оптиной прибывало у них сил.

2

Близ Оптиной, в лесу, юноши сбились с дороги и не знали, куда идти, а спросить было не у кого. Солнце склонялось к западу, начало повевать прохладой. Лес был на диво могуч – высокие сосны, а местами орешники и дубы. На полянах – ромашки и лесные колокольчики. Тишина… Птиц почти не слышно. Братья помолились. И тут, как будто совсем недалеко, раздался гулкий удар колокола. Конечно – благовест ко всенощной. Был канун праздника Казанской иконы Божией Матери. Павел и Симеон пошли на звук колокола и скоро увидели стены и купола Оптиной пустыни, колокольню и святые ворота под ней.

Усталые и запыленные, с котомками за плечами, вошли они в Казанской храм и тут, едва войдя, увидели двоюродного брата своего Ермогена, который шел в стихаре и с книгою в руках к середине храма, а за ним тянулись с правого и левого клиросов певчие. Началась лития, Ермоген возгласил:

– Яко воистину древняго кивота пречестнее…

Певчие повторили это стройным напевом.

«Я думал, – говорил впоследствии об этом моменте Павел, – что нахожусь на небе и в лике ангелов слушаю похвальную песнь Преблагословенной Богородице».

Ермоген не узнал в храме брата: у того был завязан глаз. Когда по окончании службы Павел и Симеон поместились в гостинице, Павел умыл лицо и почувствовал, что глаз его так здоров, как будто и не болел. Это было явное чудо Божией Матери…

По совету Ермогена братья около двух недель прожили в гостинице, посещая богослужения, присматриваясь к жизни монастырской братии в обители и в скиту. Оптина пустынь показалась им еще более благодатной и желанной, чем виделась раньше в мечтах о ней.

Случилось так, что отец Ермогена (и дядя Павла и Симеона), Ермил Саввич, простивший сына за его бегство в монастырь вместо военной службы, приехал в Оптину в эти дни. Он сразу же побывал в скиту у старца Леонида и после этого сказал юношам:

– Ах, вот старец-то! Какой же он прозорливец! Все, бывшее в моей жизни, подробно пересказал мне, как будто сам был очевидным свидетелем всех моих обстоятельств.

Уехав домой, Ермил Саввич стал еще более усердно молиться, перестал есть мясное и однажды в месяц прибегал к благодати Святых Тайн Христовых. Он же передал брату Феодоту о местонахождении его сыновей, горячо ходатайствовал о них и успокоил его, говоря, что все это соделалось явно по Божиему произволению. И Феодот Саввич, забыв о причиненном ему, написал к сыновьям, чтобы хотя бы который-нибудь из них приехал взять родительское благословение на монашество, – и такового утешения он станет ожидать с верой в Божий Промысл и в терпении.

Наконец пришли братья Павел и Симеон к настоятелю Оптиной пустыни игумену Моисею с просьбой включить их в братство богоспасаемой обители. Когда он вышел к ним в приемную комнату, они пали в земном поклоне на пол и не вставали, пока отец Моисей не позвал их подняться. Он рассказал им о трудностях иноческой жизни, спросил о том, что они читали из духовных книг, как молятся и готовы ли нести благодать послушания ради Христа. Он внимательно смотрел им в глаза, и лицо его как бы светлело и светлело – верно, он усмотрел в них много хорошего!

Братья поступили под руководство старца иеросхимонаха Льва (Наголкина), великого подвижника и мудрого наставника. Павел и его брат вошли в круг ближайших учеников отца Леонида. Старец же с первого взгляда увидал в Павле христоподобную чистоту и возлюбил его о Господе. Павел начал постигать науку наук и искусство искусств – монашеское аскетическое делание.

Через некоторое время старец благословил Павла навестить родителей, взять у них благословение. И тот, с упованием и надеждой на Господа и Божию Матерь, отправился в путь. А было это зимой, в начале декабря 1834 года. Случилось так, что отец его, Феодот Саввич, 6-го числа этого месяца прочел житие святого Николая, Мирликийского чудотворца, где есть рассказ о юноше, взятом в плен персами и вынужденном прислуживать их князю в его дворце. Он сильно молился внутренней молитвой о том, чтобы Господь молитвами святителя Николая вернул его к родителям… И вот вдруг, чудесным образом, он был восхищен из дворца и предстал у себя на родине перед родителями в персидской одежде и с чашей вина в руках, которую он нес князю, молясь… Феодот Саввич откинулся на спинку кресла и посмотрел на языки пламени, играющие в камине… «Как это трогательно! – подумал он. – Если бы со мною случилось подобное, я бы, верно, сего не перенес…»

В эту самую минуту открылась дверь, и в комнату вошел инок в подряснике, опоясанном кожаным ремнем, в руках у него была скуфейка… Помолившись на иконы, поклонившись замершему от изумления Феодоту Саввичу, инок сказал:

– Здравствуете, батюшка! Я сын ваш Павел.

После этого он сделал земной поклон. Феодот Саввич выронил из рук книгу…

Но скоро изумление сменилось искренней радостью. Не менее отца обрадована была мать Павла. Рады были и все прочие домочадцы, искренно любившие Павла с первых лет его чистой жизни.

Прожив дома несколько дней и получив от родителей благословение для себя и для брата на монашество, Павел вернулся в обитель.

Проходя в монастыре разные послушания, Павел старался, как только мог, но Господь, ведающий, для чего это нужно, послал ему свой особенный крест – его начали сокрушать разные недомогания: едва пройдет одно, находит другое… Не всегда ему хватало сил вовремя исполнить нужное, а из братии некоторые с этим не считались и думали, что он лентяй нерадивый. Иные и высказывали ему это в глаза. Огорчался Павел и шел к духовнику, отцу своему старцу Леониду, и тот утешал его словами Священного Писания: Многими скорбями подобает нам внити в Царствие Божие (Деян. 14, 22); Терпением да течем на предлежащий нам подвиг (Евр. 12, 1) и В терпении вашем стяжите души ваша (Лк. 21, 19). И другие святые словеса напоминал он послушнику, утешая его и ободряя.

А братия, видя Павла постоянно недомогающим, прозвали его Пименом Многоболезненным, то есть именем преподобного, житие которого помещено в древнем Киево-Печерском патерике. Однако многих он дивил глубиной своего духовного устроения. Относительно Священного Писания и богослужебных молитвословий – он знал многое наизусть. Достоверно известно, что знал он дословно и мог читать на память всю Псалтирь.

Примером монашеского терпения был для Павла сам старец Леонид, терпевший, ввиду некоторых недоразумений, утеснения. Старчество не было тогда так привычно, как потом, – иных братий смущал необыкновенный наплыв мирян к ограде скита, им казалось, что это не нужно, что это помеха монахам в их уединенном житии.

Видя ученика своего Павла столь болезненным, старец Леонид благословил его на дело весьма нелегкое – идти пешком в Москву, в сопровождении другого послушника, а там показаться докторам в Голицынской больнице, и дал ему письмо к одному из них. Это было в июле 1834 года.

Помолившись в храме за ранней обедней, юноши с котомками за плечами пустились в дорогу. Они шли, как странники, посещая на пути монастыри и храмы, ночуя то в стоге сена на лугу, то в крестьянской избе, – а там их встречали с большим радушием и на дальнейший путь снабжали хлебом и другими припасами. Когда узнавали, что они из Оптиной, то спрашивали о здоровье старца Леонида. «Он наш отец, – говорили, – мы без него как сироты были!» Так прошли Калугу, Малоярославец, Балабаново…

Верст за пятьдесят от Москвы, поздним вечером, попросились на ночлег на постоялом дворе. Других постояльцев в это время не было. Двор был пуст. Хозяин пустил странников в сенной сарай без платы.

Перед тем как лечь спать, Павел снял подрясник, чтобы выхлопать его от пыли, а хозяин как раз зашел за сеном и увидел у него на груди небольшую сумочку. Он вообразил, что там много денег, а в ней были только бумаги, письмо, да всего пятнадцать рублей. Как оказалось потом, хозяин этот уже не раз убивал путников ради денег. И в этот раз, вернувшись в избу, начал он точить нож.

Старуха мать, свидетельница его прежних преступлений, сказала:

– Ты, злодей, хочешь уже и монахов резать? Смотри, Господь не попустит тебе этого! Погубишь ты и себя, и всех нас.

Хозяин молча пошел к сараю, но мать не отставала от него, громко говоря:

– Не трогай их, тебе говорю! А то пойду разбужу всю деревню!

Павел и его спутник услыхали это. Бежать было поздно… И они встали на молитву:

– Господи Боже наш, Иисусе Христе! Молитвами духовного отца нашего старца Леонида помилуй и спаси нас!

В ту же минуту раздался сильный стук в ворота и крик.

– Эй, хозяин! Открывай!..

Хозяин отворил ворота, и на двор въехало несколько троек, полных людей, среди них было и несколько офицеров. Кучера начали распрягать лошадей, люди пошли в дом, поднялся говор… Павел и спутник его поспешно вышли из ворот и быстро пошли по ночной дороге, благодаря Господа за столь чудесное спасение…

В Москве Павел три недели пролежал в Голицынской больнице, но врачи, осматривая его, не пришли ни к какому определенному заключению. Он просыпался рано, молился, а если была служба в храме святого царевича Димитрия, шел туда. При больнице был прекрасный парк, доходивший до Москвы-реки, куда в солнечные дни выходили болящие, кто мог передвигаться. Тут можно было тайно помолиться в тени лип. Отсюда виден был как на ладони Кремль с его златоглавыми храмами, с высоким Иваном Великим… И дом вельможи Пашкова, и особнячки и сады Волхонки и Ленивки… А сколько храмов! Считал, считал те, которые виднелись то там, то тут (кроме кремлевских), – сбился… А там еще и еще…

Ничего не узнал Павел от докторов про свою болезнь, так и вернулся в Оптину. Снова начал трудиться на послушаниях, но сил становилось все меньше. Помогал он строгому монаху-огороднику, тот смотрел-смотрел, как часто Павел садится передохнуть, да и говорит:

– Лентяй ты, Павел, не хочешь трудиться как подобает.

– Прости Бога ради, – смиренно ответил Павел. – Виноват! Я – немощен…

Эти его немощи были предвестниками злой чахотки.

В августе 1835 года Павел присутствовал в скиту на отпевании и погребении своего соименника – рясофорного инока Павла (Тамбовцева), земляка, уроженца Курской губернии (он был купеческий сын из Белгорода). Инок Павел пришел в скит вместе с отцом Леонидом и другими несколькими учениками старца. Он нес у старца послушание письмоводителя – писал под его диктовку ответы духовным чадам. В свободные часы переписывал четким полууставом творения святых отцов. Павел (Тамбовцев), как сказано в житии старца, «был одним из пламенных и ревностных воспитанников его, ловившим капли благодати из уст старца, сохранявшим их в горячем своем сердце».

Он заболел и скончался после великого искушения: отец его, купец, разорился, не мог пережить своего несчастья и покончил с собой. Вечная погибель отца потрясла все существо благочестивого сына-инока. Незадолго до этого события он увидел воистину вещий сон, который сразу пересказал старцу Леониду, придя ночью к нему. Старец сказал, что сон благодатный и благословил записать его.

«Вижу я внезапно свет, – писал инок Павел, – столь лучезарный, что он много превышал свет солнечный. Из этого лучезарного сияния выходил голос громкий и нежный, приказывавший как бы подчиненным существам:

„Возьмите его (то есть меня) на крест!“

С сими словами (не знаю кто) меня взяли и, сняв одежды, повлекли как бы умственно на крест, который мне живо представлялся и, казалось мне, был сделан из приятного желтого строевого дерева, достаточный, чтобы меня на оном крестообразно распростерть. Но кто со мною так поступал? Смотря на все стороны, ничего другого я не мог приметить, как только шум и самую скорую деятельность.

Когда меня подняли на крест, то действующие говорили тихо, но внятно:

„Подавайте гвозди!“

Предложены были четыре гвоздя, каждый не менее как в четверть аршина[5]; и тогда начали мне прибивать одним из них правую руку ко кресту. Здесь я ощущал величайшую боль, хотя и желал в душе своей быть распятым. Имея такие желания сердца, от боли я, однако, поколебался в духе и едва не выразил голосом ощущаемого страдания, но с помощью Божиею, не знаю, как-то удержался. Когда же мне вонзен был гвоздь, то спустя несколько минут я почувствовал облегчение боли и потом уже почти не ощущал ее. Затем подали другой гвоздь, подобный первому, и начали вбивать его в левую мою руку. Здесь я хотя и ощущал боль, только несравненно легчайшую первой. Подали третий гвоздь, которым назначено было прибить ко кресту правую мою ногу. Видя, как этот гвоздь был устремлен на меня, я поколебался в духе и хотел воскликнуть: "Помилуйте!" Но, будучи удержан изнеможением собственного духа, ощутив свой недостаток в терпении, за коим, однако ж, следовало в сердце большее первого желание претерпеть, я обратился умом своим ко Всемогущему Богу, имея в душе неизъяснимую уверенность в том, что Он мне поможет. С такою надеждою я мысленно просил Бога об укреплении: трепетал, желал претерпеть и боялся неустойки, сообразной слабости непостоянного моего духа. Действительно, милосердый Господь хотя и дал мне ощутить ужасную боль во всем моем составе, но по милосердию Своему удивительно укрепил меня. Вонзили гвоздь. В духе я весьма ослабел; однако ж, невольно вынесши боль, я скоро начал чувствовать облегчение, потом умеренную болезнь – или, лучше, одну слабость. Подали четвертый гвоздь и с необыкновенным стремлением вонзили мне в левую ногу, так что я не успел ни вообразить, ни подумать что-либо. Полагаю, это от ощущаемой слабости. Но боль в то время была средняя, так что, казалось, можно бы стерпеть.

Несколько времени спустя, вторично возгремел от превыспреннего света громкий голос, гораздо яснее первого, но все сопровождаемый духом любви, нежности и благоволения: "Вонзите ему (как бы указуя на меня духовным перстом) в самое сердце гвоздь!"

Услышав такое определение и зная свою слабость, я крайне возмутился. Решительность моя поколебалась; тучи страшных мыслей отяготели надо мною. Мое сердце то горело желанием, то приходило от страха в оцепенение. Наконец решительность посвятить себя на претерпение взяла перевес; все смутные мысли разъяснились, и ум мой воспарил к Богу с молитвою о помощи. После сего, как бы ощутив в своем сердце обещание от Господа подать мне помощь, с некоторым трепетом, но вместе с любовью и признательностью к сильному имени Сердцеведца, Который болий есть.... сердца... и весть вся [1 Ин. 3, 20], приготовился выдержать действие страшного приговора, излетевшего из недр невидимого гласа. (Все это делалось так скоро, что нужно более времени не только описать, но и пересказать словами.)

Подали пятый гвоздь, который прямо приближался против моего сердца. Судя по величине, он мог насквозь пронзить меня, и, кажется, еще осталось бы с обеих сторон более полуаршина. Пока гвоздь еще приближался к моей груди, я находился готовым в надежде на силу Божеску, а как только совершенно приблизился, то я вдруг изменил свое намерение и хотел было воскликнуть: "Помилуйте! За что это?" Мне казалось, что, как только исполнится определение, я лишусь жизни от безмерной болезни. Начали забивать гвоздь против самого сердца как будто молотами. Я почувствовал необыкновенную, столь нестерпимую боль, что дух мой был сражен совершенно. Душа, как будто собрав в себя пораженные, слабые силы, оставила меня без чувств на кресте и, излетев из тела, держима была несколько минут каким-то невидимым и неизъяснимым существом. Глаза мои и помертвели и закатились. Голова склонилась, не упомню, на какую сторону.

Ужасное было зрелище! Душа была во мне, но, казалось, вне тела. Вскоре, впрочем, начало мне и казаться, что я только чрезмерно изнемог, но душа моя во мне. Болезнь стала умеряться, и вдруг не стало слышно и следов ее.

Мгновенно открылись глаза мои, но я ничего более не ощущал, кроме того, что я на кресте. Сердце мое бедное восхищено было и преисполнено толикою сладостию, что того неизобразимого веселья ни тысяча великих умов, ни сам я, испытавший, выразить не в состоянии. Сладость эта, думаю, есть чаша предложения сладостей премирных от пресладкого Мироправителя, Господа нашего Иисуса Христа. Ему только свойственно иметь такого рода стамну манны[6] и, по непостижимой тайне милосердия Его, даровать смертным. Но что я начинаю говорить, безумный, о том, что выразить всей жизни моей недостаточно! Простите!

Возвеселилось сердце мое неизреченно, и тогда пламенеющие в мирном духе глаза мои опустились вниз. Я видел себя всего в крови, пригвожденного на кресте. Сладость восхитила мой дух, в сердце остались следы какого-то изумления, которое меня и пробудило от сна».

Это было написано по благословению духовного отца в назидание другим, чтобы ведали, какие неизреченные тайны приоткрывает Господь за иными снами, – но не до конца открывает их, а лишь умножает в душе верного Ему праведника силу молитвенного пламени. А тогда, около часу ночи, Павел вскочил, проснувшись, со своих досок, покрытых войлоком, и помолитвился у дверей старца:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!

За дверями послышалось ответное:

– Аминь.

Павел вошел к отцу Леониду, который сидел с четками в руках на своем ложе. Выслушав рассказ ученика и помолившись, он сказал:

– Преподобный Варсонофий Великий пишет, что Самого Иисуса Христа Господа, ангела и другое лицо бесы могут представить не только во сне, но и наяву… Но Креста Господня, на силу которого, как поет Святая Церковь, диавол не смеет взирати, "трепещет бо и трясется, немогий взирати на силу его", – он представить не может. Итак, крест, виденный тобою во сне, предзнаменует величайшую какую-либо скорбь, а сладость – заступление. Чем ты готовее будешь, тем и легче можешь переносить; яко уготовихся и не смутихся [Пс. 118, 60], – восклицает святой Давид. Если же [бы] ты поколебался в скорби, держись правила: смутохся и не глаголах [Пс. 76, 5]. Если же скорбь твоя чрезмерна, помни следующее: терпя, потерпех Господа, и внятми… [Пс. 39, 2]. Убо воля Господня да будет! Иди, не беспокойся. Верен Бог!

Двадцать пять лет с небольшим прожил инок Павел (Тамбовцев) на свете, – только юность. Но это была юность, умудренная духовно при руководстве великого старца. А был Павел из лучших его воспитанников, поистине Божие чадо. По его духовной силе Господь и испытание послал ему.

3

В феврале 1836 года старец Леонид был переведен из скита в монастырь. При этом получился как бы небольшой крестный ход: взяв свою келейную святыню – Владимирскую икону Божией Матери, которой некогда благословил его наставник его схимонах Феодор, он с пением тропаря «Достойно есть…» прошел по дороге из скита в обитель, а два его ученика (монах Макарий (Грузинов) и послушник Григорий) несли за ним некоторые монашеские предметы из имущества старца: войлок, несколько книг и икон, ветхий сундучок…

Кое-кто после этого высказал неудовольствие во поводу «притеснений» старца. Но он, в частности, ответил однажды так:

– Вы по своей неограниченной благорасположенности возмалодушествовали о моем положении и ошибкою сочли, яко притесняемого, но я почитаю себя спокойным от сих мнимых неприятностей… Ничего не может со мною последовать, чего не допустит Бог, а когда что угодно послать Ему за грехи мои, должен я то принимать с покорностью. Ежели бы все говорили обо мне с похвалою, то горе бы мне было, по словам Самого Спасителя: горе, егда рекут вам вси человецы добре [Лк. 6, 26]… Истинно Господь творит все к пользе нашей!

Келья старца в обители была в мезонине, куда вела весьма крутая деревянная лестница. Трудновато было старцу восходить всякий раз к себе наверх, но, поднявшись и отдышавшись, он с веселым видом говорил:

– Да, крутенько… Зато тут-то тепло какое! А мне и все ничего, лишь бы не мерзнуть… Слава Тебе, Господи!

Вот сюда стал приходить вместе с другими и Павел (Трунов). Придет и станет на колени позади других, уже пришедших. Постоит, постоит и заперхает… кашель находил. Хочет сдержаться, а не может. Отец Леонид и подзовет его к себе:

– Ну что ты? Дай покрещу…

И уймется грудное раздражение, дышать станет свободнее. Расспросит его старец, наставит и отошлет, дав небольшую бутылочку с «горькой водой». Многих старец пользовал этим своим загадочным лекарством, и оно помогало, пока старец был жив, а потом перестало. Не была ли это у него обычная святая вода для прикрытия его дара целительства?

Однажды вышел вот так Павел из кельи старца, а тот, послушав, как его шаги затихли, удаляясь, на лестнице, сказал:

– Вот и другого Павла скоро возьмет к Себе Господь… И это будет, по его праведности, на Светлой седмице.

– А в который день, батюшка? – спросили его.

Но он промолчал: и без того много сказал.

Павел же на пятой неделе Великого поста слег и больше уже не имел сил вставать. На лице его не было видно никакого беспокойства, не было и страдальческого выражения. Он молился по четкам и иногда призывал к себе духовного отца. Старец Леонид, приходя, исповедовал его и причащал Святых Христовых Тайн. По нескольку раз в день заходили братья – Ермоген и Симеон, часто и друг его, послушник Петр Григоров.

– Терпи, Павел! – сказал как-то Петр. – Вот настанет Пасха, Светлый праздник Христов, а там скоро и весна… Свежий воздух укрепит тебя. А летом пойдут и плоды, и целебные травки… Дождись! Старец Леонид молится о тебе. Да и все мы тоже…

Павел кротко и с любовью посмотрел на него:

– Нет, Петр… я скоро умру.

– Можешь ли ты знать?

– Знаю.

«Господь известил его», – подумал Петр.

В Лазареву субботу пришли вместе со старцем Леонидом настоятель Оптиной игумен Моисей и брат его, иеромонах Антоний, скитоначальник. С ними еще несколько иеромонахов и певчие. Была принесена монашеская одежда – власяница, ряса, мантия и клобук, а также параман с крестом, – и начался чин пострижения в ангельский образ. Почти не помня себя от духовной радости, Павел давал обеты, отвечая на вопросы постригающего. Умилительное пение возносило душу его, казалось ему, в самые небеса… Наречен он был тем же именем, но в честь другого святого. Он как бы забыл о своей болезни – и будущее увиделось ему бесконечным, да оно и было таковым. Но – надо быть готовым. Он вспомнил слова преподобного Ефрема Сирина, запавшие ему в душу, как и множество других словес этого блаженного отца, при чтении рукописной книги: «Каждый день ожидай исшествия своего и готовься к сему пути: ибо в который час не ожидаешь, придет страшное повеление – и горе не готовому!» Проживешь ли всего, может быть, день – да вдруг падешь… Падешь, да не успеешь восстать! «Как невозможно морякам навсегда остаться на корабле, а путнику, остановившемуся в гостинице, не выйти из нее, – так и нам невозможно вечно пребывать в жизни сей, – писал святой Ефрем. – Как они называются моряком и путником, так и мы здесь – странники и пришельцы. Потому, взирая на сие мысленными очами, будем готовиться к преставлению из жизни сей».

Что откроется там, за дверью гроба? Кто встретит? Страшные ли черные лицом бесы, заявляющие свое право на душу грешную, или ангелы светлые, посланные Господом за душою праведника? А иных и Сама Пречистая Матерь Божия… Нет-нет, всё на милость Божию, всё! Что может монах, бессильный встать с постели, умирающий? Много может: Иисусова молитва испепеляет темные мысленные приражения, очищает сердце – только бы не дать места губительному унынию.

И вот настала радостная Пасха – Праздник праздников, Светлое Христово Воскресение. После светлой заутрени пришли к болящему отцу Павлу многие из братии похристосоваться, принесли красные яички. Он сидел, прислонившись к подушкам, в монашеской одежде, каждого встречал улыбкой, но по щекам его текли слезы.

– Что это, отец Павел, – заметил Петр. – В такой-то праздник ты плачешь!

– Да я об том плачу, – отвечал тихо Павел, – что не могу с вами, братия, быть в храме, да и в трапезной… а вовсе не от болезни.

В четверток Светлой седмицы опять пришли настоятель и скитоначальник, пришел и старец Леонид, и другие иеромонахи и совершили над болящим таинство соборования елеем.

Старец Леонид сказал:

– Ты, Павел, скоро выздоровеешь.

– Знаю, батюшка, но не в здешней жизни, – отвечал тот.

– Желаешь ли, чтобы я еще к тебе пришел?

– Так желаю, чтобы ты, отче, был при мне до самой моей смерти.

А брат Петр сказал:

– Прости, отец Павел, если я в чем виноват. Завтра пораньше приду навестить тебя.

– Не увидишь меня, – был тихий ответ.

Затем вскоре речь Павла стала делаться неясной. Он закрыл глаза и что-то тихо – как бы в полусне – говорил сам с собой, и в его речи слышалось отчетливо только слово «Бог». Старец Леонид начал читать отходную. Когда чтение это окончилось, болящий, казалось, уже умиравший, вдруг сел на постели и твердым, ясным голосом стал благодарить старца Леонида за чтение. Сказал несколько слов и братьям своим, Ермогену и Симеону. Потом медленно перекрестился и попросил положить его набок. Как только его положили – он сразу испустил последний вздох…

Троекратный удар колокола на оптинской колокольне возвестил о кончине монаха. Старец Леонид начал служить панихиду. Многие из братии пришли проститься с усопшим: «Прощай, отец Павел! Мир праху твоему!» Каждый вспомнил его смиренную, чистую жизнь. И никто не мог вспомнить, чтобы он сказал кому-нибудь хотя бы одно слово неудовольствия. Иной, может быть, и думал: «Не ангел ли жил здесь, в Оптиной пустыни, среди нас? А мы, по грубости своей, нечуткости душевной, не понимали этого…» После кончины отца Павла многие из братии стали внимательнее к своей внутренней жизни.

Братья Ермоген и Симеон после похорон Павла писали родителям его: «Спешим сообщить вам печаль нашу, но более радость неизреченную о брате нашем Павле Феодотовиче. Он преселился от сего временного жития в вечные обители сего апреля 2-го числа, на Светлой неделе Воскресения Господа нашего Иисуса Христа в четверток пополудни в 9 часов. Кончина его – блаженная…» И далее описали все вышеизложенное. Конец же письма заключал в себе следующее: «Итак, наш брат отец Павел, за претерпение болезни, получа все таинства ко спасению, омыв слезами своими душу и тело свое, освятился и соединился с Господом посредством частого причащения Тела и Крови Христа Спасителя и, бывши до последней минуты в здравых чувствах, уснул блаженным сном до всемирного общего воскресения… <...> Господь принял его в вечное блаженство, и он молится там о нас, грешных. А потому малая печаль преложилась нам в великую радость. Что больше желать, как только быть уверенным, что сын ваш жив во Царствии Божием вовеки… Для того же и все мы рождаемся».

Один из братии, монах Иоанн, также находившийся при кончине Павла (а ранее бывший его соседом по келье), рассказал, что на девятый день по смерти Павла после утрени пришел он к себе, прилег отдохнуть и задремал.

Вдруг слышит за дверью громкий голос отца Павла:

– Молитвами святых отец наших…

Отец Иоанн вскочил, сказал: «Аминь» – и тут же вспомнил, что отец Павел-то ведь умер…

За дверью, конечно, никого не оказалось. Но голос-то был явственный, живой!..

– Тотчас напал на меня страх, – говорил отец Иоанн, – да тут же и радость обуяла… Перекрестился я и почувствовал в сердце некое утешение… А на мысль пришло, что отец Павел удостоился великой милости Божией, несомненного блаженства за его веру, терпение, кротость.

Слушая это, утешались братия и вспоминали слова пророка и царя Давида Псалмопевца: «Блажени, яже избрал и приял еси, Господи» и «Память их в род и род».

Брат Ермоген спросил старца Леонида о посмертной судьбе отца Павла, но старец сказал только:

– Велик Павел у Бога, и Господь прославит его.

Отец Карп слеп, но видит свет

Из оптинского патерика

О схимонахе Карпе (Алексееве) мало есть известий в оптинских записях, но память о нем сохранилась. О нем писал в своем «Историческом описании Козельской Введенской Оптиной пустыни» архимандрит Леонид (Кавелин). Он был крестьянин деревни Бараний Рог Масальского уезда Калужской губернии. В Оптину пустынь поступил в 1832 году, поселен был в обители. Поначалу проходил послушание звонаря, а затем двадцать лет трудился в хлебопекарне. Он был, что называется, простец – тихий, молчаливый, кажется, и грамоты не знавший. Но архимандрит Леонид по праву назвал его «необыкновенным подвижником». Его труды были самыми обыкновенными, но как они делались у отца Карпа?

Как-то так вышло, что он и кельи не получил, а жил прямо в хлебне, в уголке. Он первым приступал утром к труду и последним от него отходил. Соработники его ввечеру расходились по своим кельям, а он отправлялся в амбар просеивать муку, которой требовалось на день несколько пудов. Просеивал он один. На это уходила почти вся ночь. Просеянное он сам относил в пекарню. Затем приносил дров, воды из колодца, а если еще оставалось время, то не ложился спать, а разматывал пряжу для неводов – это была его помощь братьям-рыболовам. Все ночные работы сопровождал он неумолкаемой Иисусовой молитвой. Кроме того, он ходил по кельям и будил тех братий, которые его просили об этом с вечера (чтобы встать на келейную молитву).

Обращение его со всеми было кроткое и ласковое. В церкви бывал неупустительно, всякий раз, как позволяли труды по послушанию. На богослужении враг начинал бороть его сном, однако отец Карп не сдавался.

Еще далеко не в старом возрасте он стал ослабевать зрением и наконец ослеп совсем. Он отнесся к этому очень спокойно, принял это как крест от Господа, данный ему для спасения. Трудов своих не оставил. Большим уроком было для братии видеть его неустанную деятельность при благодушном настроении. Старец Леонид о нем говорил: «[Отец] Карп слеп, но видит свет».

Игумен Варлаам (Давыдов), живший на покое в оптинском скиту, как бы испытывая его, однажды сказал:

– Отец Карп! Не хочешь ли поехать в Москву? Там есть искусные доктора, они бы сделали тебе операцию, и ты бы стал видеть.

Отец Карп даже испугался:

– Что вы, что вы, батюшка! – сказал он. – Я вовсе не хочу этого! Я спасаюсь своей слепотой.

В 1864 году отец Карп, чувствуя приближение решительного часа, по благословению настоятеля принял пострижение в схиму. Совершенно ослабев, он слег. Болезни у него, кажется, никакой не было. Когда его спрашивали, где и что у него болит, он отвечал, что у него ничего не болит. Сознание он имел ясное и все время молился.

13 марта 1866 года, в воскресенье пятой недели Великого поста, будучи напутствован всеми таинствами, отец Карп скончался. Это совершилось в час пополудни. Глядя на новопреставленного, братия удивлялись: лицо отца Карпа, при жизни самое простое и ничем не примечательное, стало так чисто и благообразно, так светло и даже прекрасно, что явно это было делом благодати Божией. На третий день его кончины не ощущалось от его тела никакого запаха. Вот так прославил Господь смиренного простеца-труженика, скромнейшего из монахов.

Строгий инок

Иеросхимонах Флавиан, оптинский казначей

Феодосий Матвеевич Маленков (Иногда Маленьков; в монашестве отец Флавиан) родился 24 марта 1823 года в Орле, в семье купца Матвея Матвеевича Маленкова, у которого было, кроме Феодосия, еще двое сыновей и две дочери. «Моя матушка Прасковья Александровна, – рассказывал отец Флавиан, – была благочестивая и богобоязненная женщина; вставала рано и подолгу молилась. Потом, бывало, всех нас разбудит и заставит тоже молиться. Держала нас строго, не допускала с нашей стороны никаких шуток, шалостей и грубых, неприличных слов».

Не менее благочестивым был и отец Феодосия – он часто бывал в монастырях, особенно в Оптиной пустыни, где его духовником был старец Леонид. После смерти супруги Матвей Матвеевич оставил всю торговлю сыновьям и в 1838 году ушел в Оптину, в Иоанно-Предтеченский скит, где помогал отцу Илариону (Пономарёву) и по его должности келейника старца Макария, и по уходу за цветами и плодовым садом. Потом он был переведен в обитель и нёс послушание гостинника. В монашество он был пострижен в 1848 году с именем Мелетий.

Сын его Феодосий несколько раз приходил в Оптину и останавливался у него в келье. Феодосия дома называли «монахом», так как он мало внимания обращал на торговлю, а всё молился, даже ходил в Киев для поклонения святыням и на пути побывал во многих обителях. Отец в монастыре! Отец не звал Феодосия туда, не тянул, но Феодосий стал считать Оптину пустынь как бы своим домом, тем более, что дома-то ему было весьма холодно: никто его не любил, больше того – им пренебрегали, даже часто издевались над ним, особенно жены братьев, братья же не защищали его. Впрочем, он не обижался и всё переносил с большим смирением и молился за всех.

При старце Леониде он был в скиту четыре раза, всегда на Пасху. Отец Леонид на просьбы Феодосия благословить его поступить в скит, отвечал: «Погоди еще». Однажды дал ему баклушу, то есть брусок яблоневого дерева, приготовленный для вырезывания ложки (в скиту среди других заведено было и такое рукоделие). Старец сказал: «Вот, возьми домой, сделай из этого ложку и перешли ко мне. Если сделаешь хорошую, то, значит, можно тебе и в монахи поступить».

Феодосий не размышлял о том, почему – ложка и какая связь между ней и монашеством, он уже знал: старца нужно слушаться беспрекословно и ничему не удивляться. У старцев многое таинственно… А как делать? Феодосии никогда не работал с деревом, не знал даже, какие нужны инструменты. Но взял просто острый ножичек и с молитвою принялся строгать и ковырять баклушу. В результате получилась ложка, и весьма неплохая.

Он тогда жил у брата Николая. Ушел Феодосий в храм, а когда вернулся, глядь: ложка его в щепочки разломана и валяется на полу… Что такое?

А невестка его, жена брата, хохочет:

– Вот тебе, монах-ложечник! Не будешь пустяками заниматься!

Мать ее, теща брата, тоже хихикает у печки… А брат молчит.

Промолчал и Феодосий. Но пошел в Оптину и сказал о случившемся старцу. Тот дал ему новую баклушу и велел ложку все-таки сделать. Сделал Феодосий ложку еще лучше прежней и передал старцу Леониду.

Отец Феодосия, монах Мелетий, знал о случившемся. И когда старец получил от его сына ложку, то он спросил отца Леонида:

– Знать, батюшка, скоро благословите сына в послушники?

Отец Леонид отвечал:

– Те, старшие твои дети, у тебя мирские наследники, а Феодосий – духовный. Он будет у нас в Оптиной монахом, но надо годок подождать.

Пришлось Феодосию год еще терпеть притеснения и насмешки дома. А тем временем старец умер.

В марте 1843 года Феодосий решился всё бросить и идти в Оптину пустынь насовсем.

«О моем желании поступить в Оптину пустынь, – рассказывал отец Флавиан, – никто из домашних не знал, знала одна старшая сестра, матушка Любовь, монахиня Орловского монастыря…

Однажды я усердно молился перед местною иконою Царицы Небесной в приходской нашей церкви, прося, чтобы Матерь Божия устроила мой путь в Оптину пустынь. Выйдя из церкви, я пошел на постоялые дворы искать попутчика. Нашелся один боровский купец, который приезжал в Орел по торговым делам. Он взялся за несколько рублей довезти меня до Оптиной пустыни. Сговорившись с ним, я отправился к бывшему тогда городским головой моему дяде Димитрию Тимофеевичу Пастухову за паспортом. По приказанию дяди в Думе немедленно выдали его мне. Имея уже паспорт в кармане, я сказал брату Николаю, что совсем уезжаю в Оптину. После гневной сцены от брата и его жены матушка Любовь меня собрала, и я на другой же, кажется, день уехал с боровским купцом».

По приезде в Оптину Феодосий поселился в келье своего родителя и прожил там месяц. 16 апреля его благословили перейти в скит. Здесь он в течение восьми месяцев трудился в хлебне, а 1 января 1845 года был поселен в келью при храме Иоанна Предтечи в качестве помощника пономаря. Пятнадцать лет он пребывал в этой, а затем в пономарской должности. За это время он был накрыт рясофором (1852 год) и пострижен в мантию с именем Флавиана (в 1855 году). Свободное от послушания время по благословению старца Макария посвящал уходу за садом вместе с отцом Иларионом (Пономарёвым) и разным делам по келье старца.

«Сначала, – рассказывал о нем отец Иларион, – Феодосий не хотел браться ни за деревья, ни за цветы, ни за другое что по саду, а, бывало, всё только дорожки подчищал. Понемножку приохотили его, и стал он потом и всем другим в саду заниматься: и деревьями, и цветами, и парниками и прочим. Зимой, как и другие скитские братия, занимался выделыванием деревянных ложек, в чем был очень искусен».

Когда в 1855 году старец Макарий поехал в Одигитриеву Зосимову пустынь на освящение новопостроенного там храма, то он взял с собой и своего духовного сына монаха Флавиана. Храм освящал святитель Филарет, митрополит Московский и Коломенский.

При последних днях жизни старца Макария отец Флавиан неотлучно находился при нем, и старец благословил его относиться с духовными вопросами к отцу Илариону. В 1858 году отец Флавиан рукоположен был в сан иеродиакона. Теперь он оставил должность пономаря и перешел из церковной кельи в один из скитских корпусов.

18 июня 1862 года отец Флавиан участвовал в избрании нового настоятеля монастыря (это было после кончины архимандрита Моисея). Избран был иеромонах Исаакий (Антимонов), проживший в скиту с 1847 года. Должность казначея обители была свободной, так как казначей иеромонах Савва (Калашников) по старости лет вышел на покой. Отец Исаакий по совету старцев (отцов Амвросия, Илариона и Антония) предложил это место отцу Флавиану. Он согласился. 29 августа 1862 года Калужский владыка рукоположил его во иеромонаха. В феврале 1863 года он перешел из скита в монастырь. В должности казначея был утвержден 23 сентября 1862 года. За год до этого скитоначальник отец Иларион поручил ему надзор за постройкой придела преподобного Макария при скитском храме, который строился на средства Наталии Петровны Киреевской, бывшей духовным чадом старца, который поручил ее отцу Илариону.

В жизнеописании отца Илариона читаем: «В боковом иконостасе, составляющем северную сторону алтарного помещения Макарьевского придела, близ иконы святителя Филарета Милостивого, находится икона, в которой на одной доске помещены изображения следующих четырех святых: 1. Амвросия Медиоланского, 2. Илариона Великого, 3. Флавиана, Патриарха и исповедника, 4. Священномученика Исаакия (ангел настоятеля). Это свидетельствует [о том], что отец Флавиан был в то время (в 1864 году), то есть после кончины старца Макария, почитаем одним из выдающихся иноков обители и скита».

Иеромонах Флавиан был хороший «хозяин-казначей», как о нем писали, а вместе с тем и весьма «строгий инок», на хлопотном месте сопротивлявшийся рассеянию духа, умевший хранить внутреннюю молитвенную тишину. Когда скончался старец Иларион (это произошло 18 сентября 1873 года), многие его духовные чада перешли к отцу Флавиану, в том числе упомянутая нами Н. П. Киреевская (вдова И. В. Киреевского, скончавшегося в 1856 году).

Спал он в сутки всего четыре часа. При больших трудах не давал себе послаблений. Например, когда он отправлялся для осмотра работ на сенокос или на какую-нибудь из монастырских дач, он после утрени и обедни наскоро пил чай без хлеба и выходил в путь пешком, а это в среднем 10–15 верст. Придя на место, отец Флавиан обедал за одним столом с находившимися там братиями, а затем, не отдохнув, шел осматривать хозяйство. «Случалось видеть, – писали о нем, – что, устав после такой ходьбы в жаркий летний день и обливаясь потом, отец казначей, придя в келью на даче, наливал себе стакан воды, но, по навыку к воздержанию, никогда не позволял себе выпить весь стакан зараз, а, отпив половину или треть стакана, выжидал; потом, минут через пять-десять, выпивал еще немного и минут через десять выпивал остальное, а иногда стакан так и оставался недопитым. К ночи отец казначей пешком же возвращался в монастырь. Лишь в последние лет пять отец казначей стал иногда ездить, чтобы возможно было осмотреть две-три дачи зараз».

В обители отец Флавиан всегда обедал и ужинал в общей трапезе. Вне трапезы ничего не ел и даже квасу не пил. У него был келейником послушник, но он никогда ничего не просил его делать для себя. Полы в своей келье отец Флавиан мыл сам дважды в год: перед Рождеством Христовым и перед Пасхой. Сам приносил себе воду, ставил самовар и выпивал утром и вечером чаще всего не три (сколько разрешалось оптинским обычаем), а две чашки. Когда выдавалось свободное время, он ухаживал за плодовыми деревьями, творя при этом Иисусову молитву. На общие послушания – уборку картофеля, рубку капусты – отец Флавиан выходил вместе со всеми братиями. Бывал и на покосе и весьма умело и усердно косил траву. При разговоре с подчиненными никогда не сидел, не повышал голоса и даже замечания делал самым мирным образом.

В июле 1874 года состоялась закладка храма сятого Илариона Великого и больницы при нем. Старец Иларион при своей жизни передал настоятелю, отцу Исаакию, собранные им от духовных чад и благотворителей три тысячи рублей – на построение храма и больницы. Освящение новопостроенного храма состоялось 26 июля 1876 года. На нем присутствовал владыка Григорий (Миткевич), епископ Калужский и Боровский. Наутро, 29-го, в 5 часов утра отец Флавиан отслужил здесь раннюю обедню. Отец Флавиан свято чтил память старца Илариона и на его могиле устроил такую же часовенку, какая была поставлена над гробом старца Макария. Во всех этих делах помогала отцу Флавиану, покрывая издержки, Н. П. Киреевская.

В начале 1890 года отец Флавиан простудился и заболел. 7 января архимандрит Исаакий постриг его в схиму. Об этом отец Флавиан писал матери Палладии (Юрьевич), настоятельнице Вознесенского Великолуцкого женского монастыря: «Благодарю Вас, матушка, за поздравление с принятием великого ангельского образа. Вы писали о своем желании и о совете Вам отца Амвросия тоже принять схиму, а также о различных встречающихся Вам к тому затруднениях. На это скажу Вам, что в начале моей болезни я, подобно Вам, тоже затруднялся принять это великое таинство, рассуждая, что в случае если Господу угодно будет подать мне выздоровление, то затруднительно мне будет согласить схимонашеские обязанности с исполнением моей молвистой должности. Но наконец решился исполнить предложение батюшки отца архимандрита [Исаакия] и отца Амвросия и за послушание принял великий постриг, и теперь я покоен духом, а затем буди воля Божия!»

Во время продолжительной болезни отца Флавиана (у него было крупозное воспаление легких) много участия проявила к нему Н. П. Киреевская. Она, в частности, заботилась о том, чтобы болящий имел хорошее питание: доктора этого требовали. Отец Флавиан, однако, не со всем соглашался. Несмотря на крайнюю слабость, он, например, отказался употреблять рыбу Великим постом, – он напомнил, что в таком же случае отец Иларион решительно отказался исполнить совет врачей – есть Великим постом рыбу. В конце поста отец Флавиан даже почувствовал себя лучше, отчасти обратился к делам и участвовал в богослужениях. Начал ходить в братскую трапезу, и многие радовались, думая, что дело идет на поправку.

В Духов день, после участия в богослужении, отец Флавиан вернулся в келью и принял здесь двух родственниц, жену племянника и сестру, матушку Любовь, после беседы проводил их, а вечером вдруг почувствовал изнеможение сил и слёг. За четыре дня до кончины ежедневно причащался Святых Христовых Тайн. 30 мая, в полном сознании, тихо скончался. Отпевали его с сонмом священнослужителей архимандрит Исаакий и скитоначальник иеромонах Анатолий. Гроб опущен был в могилу между гробницами старцев Льва и Илариона.

Иеросхимонах Флавиан, «строгий инок», мало кого воспитывал назидательными словами, но жизнь его в монастыре, открытая всем, поучала не менее красноречиво, чем слово. Собственно аскетический оптинский дух и утвердился в обители благодаря таким монахам, как отец Флавиан, как все те братия, которые ни шагу не делали, не имея перед собою Христа.

Оптинские подвижницы

Веденская Оптина пустынь – монастырь, как известно, мужской. А в скит при ней даже и помолиться женщины допускались крайне редко. Историки обители, рассуждая о ее названии, в частности, предполагали, что оно происходит от слова «оптъ». А. Г. Преображенский, в своем «Этимологическом словаре русского языка» отметив, что это слово есть только в русском языке (то есть не имеет параллелей в славянских и других языках) и что есть письменный вариант «обтъ», раскрывает его значение как «общий счет», «совокупность».

Хотя существовала легенда о раскаявшемся и ставшем монахом разбойнике Опте, основавшем в древности Оптину пустынь, более убедительно другое объяснение, изложенное оптинским иеромонахом Еразмом (Вытропским) в его книге «Историческое описание Козельской Оптиной пустыни и Предтечева скита (Калужской губернии)», изданной в 1902 году оптинским издательством. Отец Еразм, подтверждая, что раскаявшиеся разбойники действительно основывали монастыри, указал на странность, неправдоподобность имени Опта, которое, кроме этой легенды, нигде не встречается. Вместе с тем он напомнил, что в орловском городе Болхове есть монастырь с тем же названием – Оптин, который в документах писался то «Оптин», то «Общий».

Дело в том, что на Руси в старину существовали общие для старцев и стариц обители. Обитель такая разделялась на две половины, мужскую и женскую. В храме монахини стояли в левой половине, монахи – в правой. Сохранились монастырские синодики с поминанием насельников, там старцы и старицы поминались попеременно. Как пример подобного жития можно вспомнить Хотьков монастырь, где подвизались в иноческом образе родители преподобного Сергия, старец и старица Кирилл и Мария. Такое житие было запрещено Московским духовным Собором в 1503 году.

Бывшая в упадке почти в течение всего XVIII века, Оптина пустынь с приходом в нее в 1796 году по благословению митрополита Платона (Левшина) иеромонаха Пешношского монастыря отца Авраамия начала возрождаться. Расширялась обитель, умножалась братия. В 1821 году возник при Оптиной Иоанно-Предтеченский скит. В то же время появляется за монастырской оградой хозяйственный двор, где благочестивые женщины, желавшие приносить пользу монастырю, занимались шитьем, стиркой, уходом за скотиной и множеством иных нужных дел. Сюда приходили мирянки и монахини. Некоторых оптинский настоятель постригал прямо здесь. Он же следил за тем, чтобы на этом дворе была строгая организованность. Для этого выбираема была опытная старица, наблюдавшая за благочинием, за исполнением молитвенных правил и послушаний. Старица окормлялась духовно у скитских старцев. Этот хозяйственный двор принял вид женской монашеской общины, приютившейся под крылом монастыря. Его чаще всего называли скотным двором. Он существовал до закрытия монастыря в 1920-е годы и возник сразу же по возрождении его в 1987 году. Ныне там возведен и храм, освященный в честь иконы Божией Матери «Спорительница хлебов».

История оптинского скотного двора пока не написана, сведения о его насельницах не собирались, но среди них было немало подвижниц – из дворянского сословия и из крестьян, – достойных нашего благодарного памятования. А пока здесь предлагается для первоначального ознакомления лишь несколько выписок – они могут послужить зерном для будущей истории.

Выписки начинаются с весьма трагического случая, о котором 9 марта 1863 года писал одному из своих духовных чад преподобный Антоний (Путилов): «С великим прискорбием души моей скажу о тяжком искушении, случившемся на скотном дворе нашем, какового при мне в 42 года не было, и дай Бог, чтоб не случилось никогда, а именно: марта 1-го, утром, одна девица Надежда, черпая горячую воду из котла для мытья черного белья, поскользнулась и упала в котел, и сильно вся обварилась в кипятке, но, благодарение Господу Богу, два дни была жива и в памяти, и напутствована всеми таинствами, а в воскресенье 3-го числа тихо скончалась. А я, услышавши о таком ужасном событии, горько плакал, да и доныне не могу равнодушно вообразить о сем и себя мысленно окаяваю, что я и сам вот уже двадцать шесть лет страдаю от ног, но моя болезнь в сравнении с предсмертного болезнию девицы Надежды не более стоит – как плюнуть и растереть… Надежда-великомученица без крику и вопля переносила свое ужасное страдание, а я как сыр в масле катаюся и всем питаюся.

К сему еще скажу чудное событие: в тот самый день, когда это случилось, отец М. приходит с утрени в свою келью и прилег, и, вздремнувши, видит в тонком сне отца архимандрита [скончавшегося за год до того отца Моисея], приказывающего ему, М-у чтобы он немедленно бежал на скотный двор, где нужно быть поскорее; отец М., зараз проснувшись, с удивлением побежал на скотную, и там его встретили с печальною вестию. А из сего можете Вы заключить, что батюшка отец архимандрит Моисей и по кончине своей заботливо печется обо всем, о чем – слава Богу!

Еще скажу Вам об отце архимандрите Моисее, что пред погребением девицы Надежды одна скотница в тонком сне видит отца архимандрита в мантии, с посохом, идущего в церковь, куда вынесена была новопреставленная. Принявши благословение, спрашивает:

"Куда вы, батюшка, так спешите?"

Отвечает:

"Иду Надежду проводить".

И так-то видите, какие бывают отрадные сны о моем святом отце».

✤

В Летописи скита под 19 мая 1874 года записано: «Сего числа, в 6-м часу пополудни, на скотном дворе скончалась схимонахиня Митрофания, бывшая Матрона Григорьевна, около 80-ти лет от роду; она больна была долгое время. Похоронена за Казанскою церковью, на полуденной стороне.

Матрона Григорьевна Невельская – вдова штабс-капитана, Костромской губернии, Галичского уезда. Поселилась в Оптиной gустыни в 1839 году, при старце отце Леониде, к которому ходила на откровение помыслов вместе с монастырскими братиями, почему ее старец шутя называл "брат Матрена". По кончине старца Леонида имела духовное отношение к старцу отцу Макарию; некоторое время была духовной дочерью отца Пафнутия [Осмоловского]; а впоследствии относилась к батюшке отцу Амвросию. Несколько лет была начальницею скотного двора, и была старица почтенная и всеми знавшими ее искренно уважаемая. От нее в 1861 году пожертвовано в скит 100 рублей на поминовение ее рода; а по кончине ее поступило еще 120 рублей на ее поминовение».

✤

В 1875 году, 18 июля, как сообщает под тем же числом скитская Летопись, в Калужской Тихоновой пустыни скончалась «духовная дочь и ученица отца Антония (Путилова) Надежда Васильевна Петрова, постриженная келейно в мантию с именем Антонии.

Она была дочь полковника. С юных лет вступила в московский Страстной монастырь, где провела около пятнадцати лет. Имевши хороший голос, была там из лучших певиц и читальщиц.

Впоследствии из Страстного монастыря перешла под духовное руководство старца, отца игумена Антония, поселилась в Оптиной пустыни, в числе сестер на скотном монастырском дворе; была там долгое время начальницей.

В то же время прислуживала старцу: писала по его поручению письма, искусно излагая их; иногда готовила кушанье и все поручения старца исполняла с большим усердием. Она любила старца, как отца, и заботилась послужить к его успокоению. Когда она входила к нему, чтобы предложить услуги, больной старец, как дитя, часто встречал ее обычною фразою: "А что мы сегодня ямы и пиемы?" Старец при разговоре с уважением относился о ней: "Она полковницкая дочь, ученая и знает французский язык". Надежда Васильевна, зная хорошо этот язык, свободно объяснялась на нем. Старец ценил ее труды и так выражал ей свою признательность. Однажды, когда она, окаявая себя, с самоукорением объясняла ему, что живет плохо, в нерадении и лености, часто, случается, упускает молитвенное правило, – старец на это сказал ей: "Ты вот мне, больному, постоянно служишь, Бог видит твои труды, и я обязан молиться за тебя; получишь от Господа награду, как сказал Он: "Боляй и служай, равную мзду получат"; а потому, где я, там и ты будешь вместе со мною".

По кончине отца игумена Антония (8 августа 1865 года) недолго оставалась в Оптиной пустыни; переселилась отселе в Тихонову пустынь; жила на гостинице и мирно скончалась, за день до кончины напутствованная Святыми Тайнами.

Отличительные черты ее подвижнической жизни были: усердие к храму Божию, странничество и крайнее нестяжание во всем. Все, что ни получала она от своих благодетелей, раздавала нуждающимся; даже последний портрет дорогого для нее старца нетрудно было от нее получить. В последнее время, согбенная годами, беззубая, маленькая ростом, старица проводила дни жизни своей в крайнем во всем лишении; одно утешение она имела – посещать храм Божий».

✤

В 1879 году, 5 февраля, скитский летописец записал: «Сего числа в ночь на скотном дворе преставилась схимонахиня Параскева Михайловна Троицкая, родная сестра старца Амвросия. Погребение совершалось 8 февраля, в четверток на Сырной неделе, после ранней литургии. Похоронили между собором и Казанскою церковью. Покойная была жизни строгой и высоконравственной и нрава кроткого». В «Некрополе Оптиной пустыни» еще сказано, что скончалась она на семьдесят втором году; «от рождения в девстве проводила дни жизни сперва в мире, а в последнее время при монастыре». Матушка Параскева была старшей сестрой отца Амвросия, она была у родителей третьим ребенком, он – шестым. Фамилия их отца была Гренков. Если же матушка Параскева, как сказано в «Некрополе», «от рождения в девстве проводила дни жизни», то откуда у нее фамилия «Троицкая»?.. Если она не была замужем, то фамилия эта появилась у нее от названия церкви в ее родном селе Липовицы, где служили ее дед и отец, – она освящена была во имя Святой Живоначальной Троицы. Могли (и так часто бывало) и родителя, и деда, священнослужителей, звать «Троицкие».

Архимандрит Агапит (Беловидов) в жизнеописании старца Амвросия пишет, что «из дочерей две – Мария и Параскева – доживали последние дни своей жизни около своего брата, старца иеросхимонаха Амвросия, при Оптиной пустыни, где и скончались». К сожалению, о Марии никаких сведений пока не найдено. Можно только с уверенностью сказать, что если скончались они при Оптиной пустыни, то жили на скотном дворе.

✤

19 сентября 1882 скончалась и 22-го была погребена на кладбище обители схимонахиня Минодора. «Она жила на скотном дворе, – пишет летописец, – около пятнадцати лет, а муж ее (в мире Иван Григорьев, а в монашестве Иларион) жил в монастыре. По указу Калужской консистории в ноябре месяце он переведен в Калугу на Архиерейский дом и посвящен там в иеромонаха».

Из надгробной надписи, приведенной в «Некрополе», к этому прибавляются следующие сведения о схимонахине Минодоре: она до монастыря жительствовала в Орле; фамилия ее и ее супруга (потом монаха) – Мелиховы (иногда – Селиховы, а Григорьев – отчество); скончалась она пятидесяти шести лет (значит, родилась в 1826 году).

✤

Вот еще несколько записей из «Некрополя Оптиной пустыни».

«Под сим крестом погребено тело Афанасии (Романовой), трудившейся около тридцати лет в должности экономки скотного двора; из мещан города Крапивны. Родилась [в] 1808 году, скончалась 1893 года, восемьдесят пять лет от роду».

«Здесь погребена схимонахиня Мария. Жила на скотном дворе двенадцать лет. Скончалась 12 апреля 1899 года. В мире Марфа Суворова.

"Братие, помысливше нашу краткую жизнь, просим от Христа преставльшейся покой с праведными у Господа, просим прежде конца покаяния нам"».

«На сем месте погребено тело схимонахини Татианы, урожденной города Орла. Скончась 18 октября 1905 года, тридцати двух лет. Подвизалась при скотном дворе Оптиной пустыни. Отличалась кротостью и миролюбием. Мирно встретила смертный час с надеждою на Божие милосердие.

Да будет тебе вечная память».

«Схимонахиня Анастасия, из крестьян Тульской губернии Черкасского уезда Спасской волости села Соковники, девица Анастасия Егоровна Тучкова. Поступила на скотный двор Оптиной пустыни в 1895 году. Скончась 16 апреля 1907 года пятидесяти лет от рождения».

В «Цветочках Оптиной пустыни» (сборнике воспоминаний о старцах – отце Анатолии (Потапове) и отце Нектарии (Тихонове), изданном в 1995 году) есть воспоминания монахини Домны, прожившей при Оптиной на скотном дворе пятьдесят лет. Она была последнее время духовным чадом старца Анатолия (Потапова) и стирала белье монахам.

Вот пока и все, что удалось собрать. Это немного. Нужны дальнейшие поиски материалов.

Кажущаяся малость

Из скитских обычаев

Схиархимандрит Агапит (Беловидов), подробно описывая жизнь старца Амвросия в Иоанно-Предтеченском скиту, его крайнюю болезненность при ежедневных многих трудах по духовному окормлению монашествующих и мирян, упоминает о том, что он соблюдал при чаепитии установленное обычаем число выпитых чашек: три – и не более. «В Оптинском скиту, – пишет он, – вследствие старческого предания, установился обычай для всех скитских пить чай утром и вечером не более как по три чашки. Старец Амвросий строго держался этого правила. Но вот иногда за диктованием письма он забудет, сколько выпил чашек, а может быть, только покажет вид, что забыл. Спросит у подходящего келейника: "Сколько я выпил?" Ответит: "Три". – "Врешь – две", – заспорит старец с келейником. "Ну, тогда я еще налью", – скажет келейник. "Ну, бери, ну тебя совсем", – заключит старец. Между тем все он делал и говорил с нравственною целью, чтобы и ученики его, глядя на пример своего учителя, старались строго соблюдать старческие уставы, не презирая их за кажущуюся малость».

Соблюдал и старец Макарий этот обычай о трех чашках. Вот приходит к нему как-то рясофорный монах Петр (Иванов), человек уже пожилой, и просит разрешить ему пить чаю по четыре чашки – трех не хватало. «Нет, нет, – сказал старец. – По три, по три пей». Но, подумав, прибавил: «А ты, как будешь наливать в чашку чай-то, возьми да и перелей несколько на блюдце». К возрасту и болезненности монаха снизошел, но счет чашек все-таки нарушить не позволил. Верный в малом и во многом будет верен… (Лк. 16, 10).

Другой монах пришел к старцу показать чашку, которую приобрел, – она была больше средней. И спросил – можно ли таких чашек пить ему чаю по три. «Нет, нет, – сказал старец. – Таких только две!»

Удивительное число – три. Этот обычай не только к чаю относился.

В Иоанно-Предтеченском скиту, весьма небольшом по величине, но похожем на очень густо заросший сад, между кельями росло четыреста яблонь, пятьдесят груш, множество вишенных и сливовых деревьев. Братии же в нем бывало в среднем человек до тридцати.

Наступала осень, все созревало… Что же – ешь не хочу? Нет. Яблок-то не жалко было, но и здесь надо было установить строгую меру. Для воспитания воли. Старцы разрешали монаху съесть за день яблок только три штуки. Не более. А нарушения поневоле обнаруживались на ежедневном откровении помыслов.

Иеромонах Савватий рассказывал, что, будучи послушником, нарушил этот обычай. «В один день очень усилился у меня аппетит на яблоки, и я, конечно, не вдруг, а вперемежку, даже и незаметно для себя, кушал яблоко за яблоком, даже и сверх положенного, и к концу дня оказалось, что я съел в день тринадцать яблок – вместо трех-то. А вечером каждого дня необходимо было идти к старцу на откровение своих помыслов и тем паче дел. Думаю, что мне теперь делать? Как показаться к старцу и что говорить?

Прихожу, становлюсь, по обычаю, пред старцем на колена и начинаю говорить не прямо, а издалека:

– Простите, батюшка, я ныне много яблок поел.

Старец:

– А сколько же ты съел?

Пять?

Отвечаю:

– Больше.

– Шесть?

– Больше.

Не дождавшись конца этому "больше", старец как начал рукою по голове стукать! Стук!.. Стук!.. Тем и завершилось мое откровение».

Келейник иеромонаха Климента (Зедергольма) отец Тимон (Трунов) был мастер на все руки – знал хорошо даже часовое дело: он чинил и стенные, и карманные часы… Мог вытачивать и вырезать из дерева разные поделки. Однажды очень искусно сделал палку-посох для старца Амвросия и принес ему в подарок. Тот взял посох, похвалил работу и, увидев довольную физиономию мастера, нагнул его и, как рассказывал отец Тимон, «так-то славно приударил меня по спине новым костылем-то дважды». Это было за тщеславие.

Отец Тимон это вполне понял, но наказание счел неполным. Не разгибаясь, он попросил: «Еще в третий!» Батюшка и на третий раз не поскупился. Вот и награда монашеская. Три удара.

А вот случай посерьезнее.

Иеромонах Палладий (Белоусов), бывший в скиту чередным служащим, регентом и летописцем, не жаловался на здоровье. Он был бодрый, но весьма тучный человек. О нем говорили: «В отце Палладии сколько толстоты, столько же и простоты». Все его любили. Но вот в марте 1888 года старец Амвросий шлет к нему своего келейника с повелением немедленно постригаться в схиму и собороваться.

Отец Палладий, помня, что это делается с людьми, можно сказать, умирающими, удивился: «Что это? Я здоров». Вскоре старец повторяет свой приказ. Отец Палладий снова не внял ему. А отец Амвросий и в третий раз шлет гонца: скорее, скорее! Постригаться и собороваться!.. Тут уж отец Палладий задумался, но все же, не поняв причин срочности этого дела, начал готовиться – не спеша. И вот что произошло. Пока там шили схиму, его парализовало. Он слег, лишившись речи и движения. Едва успели его пособоровать и причастить Святых Христовых Тайн, как он скончался. Так и не постригли его в схиму. А послушайся он с первого раза – может быть, он и не умер бы на этот раз. Что такое схима? Как сказал старец Варсонофий: «Схима – это край: или смерть, или выздоровление». Случалось, схима поднимала монахов со смертного одра: например, старца Варсонофия, а позднее, в 1921 году, старца Анатолия (Потапова).

Двух призывов прозорливого старца не услышал отец Палладий, да и третий – вполуха…

Ревнитель иноческих добродетелей

Архиепископ Литовский и Виленский Ювеналий (Половцев)

Не может воин сразу стать генералом, не послуживши как следует в солдатах. У монашествующих тоже так. Призвал Господь в монастырь – начинай там житие послушником, будь в послушании у настоятеля, духовника, у всех старших монахов. Вот тут и учится смирению душа. Монахи давно заметили, что начальное житие в монастыре определяет многое из того, что будет потом. Всю духовную лестницу одолеет послушник, смирившийся с первых же шагов. Так было с архиепископом Ювеналием, подвижником и духовным писателем.

Он родился в дворянской семье в 1824 году, в отрочестве проявил блестящие способности к усвоению разных знаний, иностранных языков. Несмотря на то, что родные склонили его к поступлению в артиллерийское училище в Санкт-Петербурге (преобразованном позже в Михайловскую артиллерийскую академию), он всё более увлекался чтением духовных книг, необычайно часто для своего круга ходил в храм, следуя влечению своего сердца, которого явно коснулся Господь. В 1845 году он окончил академию, направлен был на батарею, стоявшую в Воронеже, и по пути туда заехал в Оптину пустынь. Как записано в Летописи Иоанно-Предтеченского скита, он побывал у старца Макария «и объяснил свое желание поступить в монашество, а из Воронежа послал прошение в отставку. … В полку на службе не был».

Итак, получив отставку, подпоручик Иван Андреевич Половцев вступил послушником в Оптину пустынь, в Иоанно-Предтеченский скит. Это произошло 15 марта 1847 года. Старец Макарий сразу заметил его искреннейшее желание совершенствоваться в монашеской жизни. К тому же он оказался весьма полезным сотрудником в начатом старцем Макарием очень важном и богоугодном деле – издании святоотеческих книг на церковнославянском и русском языках. Иван Андреевич хорошо знал как церковнославянский, так и греческий языки, был не только светски, но во многом и духовно образован и понимал весьма многое из аскетического делания. Он имел также литературные способности: хороший письменный слог, умение точно выразить сложную мысль. Старец привлек его и к писанию писем, не только под диктовку, а иногда и полностью поручал ему составить текст ответа на письмо какого-нибудь своего духовного чада. Но главное – редактирование и сверка с источниками издаваемых текстов. Это послушание не было легким, так как к изданию готовилось сразу несколько книг. Типография же требовала быстрейшего возврата гранок: листы пересылались в процессе печатания из Москвы в Оптину и обратно.

Работая, Иван Андреевич погружался всё более в благодатную стихию православной аскетики, и в то же время он находился под руководством великого аскета, старца Макария. Он был у старца в полном послушании. Вот, например, случай, бывший с ним хотя и гораздо позднее, когда он уже был пострижен в монашество, но освещающий весь его послушнический путь.

«Однажды отец Ювеналий, – пишет архимандрит Агапит (Беловидов) в жизнеописании старца Макария, – у старца в чайной вместе с его келейниками пил чай. Но вот отворяется дверь, показывается старец и зовет: "Ювеналий!" У отца Ювеналия оставалось на блюдце немного недопитого чая, может быть, глотка на два или на три, но он, нисколько не рассуждая, тотчас оставил свое чаепитие и хотел было уже идти к старцу. Заметив это, старец улыбнулся и велел ему сначала допить свой чай».

Через месяц после своего поступления в скит послушник Иоанн (так его называли) заболел и, как отмечено в скитской Летописи, «от горячки оправился едва к июню месяцу с пособием козельского городского лекаря Ивана Львовича Плетнера, который и прочих братий пользует всегда в болезни». По молитвам братии и старца Макария он, наконец, выздоровел и с новыми силами погрузился в труды по своему послушанию.

В августе 1848 года он был утвержден в качестве послушника. Летопись скита за август этого года свидетельствует: «19-го. Отправились из скита в Калугу для подачи прошений владыке к определению [в] послушники: Жерве Петр Александрович, гвардии поручик, и Половцев Иван Андреевич, артиллерии подпоручик, да 3-й с ними из обители, прежде живший в скиту послушник Василий Никитич Кобцов, ливенский [то есть из города Ливны Орловской губернии; впоследствии иеросхимонах. – Примеч. ред.] <...> 20-го. Преосвященный принял от них прошения благосклонно, а 22-го числа возвратились благополучно».

Осенью этого года трудов послушнику Иоанну прибавилось. 18 ноября в Летописи записано: «В сем месяце заболели скитские пономари: рясофорный монах Василий зубною болью, а послушник Феодосий сильною простудою груди. До выздоровления их пономарское послушание поручено послушнику Ивану Андрееву Половцеву».

В скитской церкви над царскими вратами в этом году был укреплен крест с многочисленными мощами угодников Божиих – позлащенный, в рамке за стеклом. У подножия креста – частица мощей святой равноапостольной мироносицы Марии Магдалины. Этот крест принадлежал брату Ивана Андреевича, тот подарил его ему, а Иван Андреевич пожертвовал его в скитский храм.

Архимандрит Агапит в жизнеописании старца Макария приводит рассказ владыки Ювеналия, который записан был его племянником: «Некоторые родственники уговорили второго брата моего, Александра, поехать ко мне, чтоб извлечь меня из Оптиной пустыни.

Он пришел ко мне и говорит:

– Брат Михаил проигрался в карты. Но имение его Старая Майна – это золотое дно. Я продал дом и мог бы уплатить долги брата; но для этого нужно, чтобы в Мойне был честный управляющий, который вел бы там дела года три. Тогда я и получил бы свои деньги обратно, и у брата Михаила осталось бы порядочное состояние.

Слушая это, я подумал: вот бес выдумал какую штуку, да не удастся.

Я сказал, что без благословения старца ни на что не решусь. Мы пошли к отцу Макарию, который принял нас в маленькой комнате, служившей ему приёмною. Александр говорил красноречиво о пользе, которую я мог бы принести родным, о необходимости управляющего в Майве и прочее.

– Да приискивайте, – сказал отец Макарий.

– Мы и нашли вот его, – ответил он, указав на меня.

– Нет, это вы хотите часть у Бога взять. Этого нельзя. У вас другие братья есть. – И тут старец спросил меня: – Что ж ты, Иван Андреевич, молчишь? Как же ты думаешь об этом?

Я не помню буквально, что я отвечал; но смысл был тот, что я отказываюсь. Александр очень огорчился.

Игумен (отец Моисей) кормил его приличным обедом, занимал его. Условились мы, что я приду к нему на гостиницу после отдыха. Но Александр так был расстроен, что уехал, не дождавшись меня и даже позабыв передать мне переплетный инструмент, который прислала мне маменька».

В июле 1850 года брат Александр снова приехал в Оптину, – но у него было уже другое отношение к монашеству, и он не пытался более «извлечь» брата из обители. Он приехал навестить его. Александр Андреевич теперь служил в Министерстве по устроению церквей и имел высокий чин действительного статского советника. Он побывал на богослужении, обошел весь монастырь и внимательно рассматривал наружные формы храмов, что-то записывая и зарисовывая. Пробыв три дня, он благословился у старца Макария ехать домой, в Петербург.

Старец Макарий, он же и скитоначальник, много сил отдавал изданию книг. Так как основным сотрудником его в миру был Иван Васильевич Киреевский, то старец ездил к нему в его долбинское имение для работы над текстами. Скитской летописец отмечает 16 декабря 1849 года: «Утром рано отправился скитоначальник с послушником Иоанном Половцевым к помещику Киреевскому в село Долбино». Приписка: «Возвратились 19 числа благополучно». 19 сентября 1850 года: «Утром в 5 часов отправился скитоначальник иеромонах Макарий к благотворительствующим помещикам Киреевским, Ивану Васильевичу и Наталии Петровне, в село Долбино, с ним послушник Иван Андреевич Половцев».

В октябре 1851 года послушник Иоанн совершил со старцем поездку в Малоярославецкий Николаевский монастырь к игумену Антонию, брату настоятеля Оптиной пустыни отца Моисея, – оттуда, вместе с отцом Антонием, – в Пафнутиев Боровский монастырь и в Зосимову женскую пустынь, где сестры и их игуменья Вера (Верховская) были духовными чадами отца Антония. Игуменья Вера была племянницей основателя этой обители преподобного Зосимы (Верховского) и написала книгу о нем, пространное житие с прибавлением духовных его высказываний.

В 1852 году отец Иоанн был пострижен в рясофор с оставлением прежнего имени.

В мае этого года отец Макарий собрался в Троице-Сергиеву лавру по делам духовного книгоиздания, чтобы там встретиться с архимандритом Сергием и профессором протоиереем Феодором Голубинским, цензором оптинских изданий. Немало было дел и в Москве. Киреевские в это время были там, они не выехали в Долбино из-за срочных оптинских издательских дел. Отца Макария они пригласили остановиться в их московском доме. Старец взял с собой в эту поездку отца Иоанна и своего старшего келейника отца Илариона (Пономарёва), будущего преподобного старца. Они прибыли в Москву на почтовых лошадях.

Стояли погожие весенние дни. Старец Макарий в первый же день побывал с отцом Иоанном у митрополита Филарета (Дроздова), который принял их с радушием и любовью. Разговор шел об очередной издаваемой рукописи. Митрополит, благословивший оптинское книгоиздание, многое просматривал сам и имел постоянную переписку со старцем Макарием. Он отметил широкую образованность и твердое монашеское устроение отца Иоанна и в дальнейшем старался во всем помогать ему. Затем оптинцы побывали вместе с Иваном Васильевичем Киреевским в Большом Кисловском переулке близ Никитского монастыря – в типографии Готье, где печатались последние листы книги «Преподобных отцев Варсанофия Великого и Иоанна руководство к духовной жизни, в ответах на вопрошение учеников» (исправленной по старому церковнославянскому переводу преподобным Паисием). Эти последние листы они дома сверили с греческим оригиналом, уточнили кое-что и отправили назад, в типографию.

Иван Васильевич и Наталия Петровна перед приездом отца Макария побывали в своем приходском храме Трех Святителей и причастились Святых Христовых Тайн. Церковь была близ их дома, и они посещали ее ежедневно. Старца и спутников они приняли с обычным своим радушием.

«Мы много обязаны нашим хозяевам, – писал отец Макарий оптинцам (он всегда с пути писал письма в скит), – совсем отдельные комнаты и особый вход, лошадь, экипаж, о столе нечего и говорить. Спаси их Господи».

Здесь пробыли они целый месяц.

В 1853 году отец Иоанн снова посетил Москву проездом в Петербург, куда вызвала его сестра на похороны скончавшегося брата.

В Летописи скита 29 апреля записано: «Сего числа рясофорный монах отец Иоанн (Половцев) и из монастыря отец Иаков [Кольцов; в монашестве Захария] отправились – первый как для свидания с сестрой, более же по монастырским надобностям, а последний для свидания с отцом – духовником Гефсиманского скита иеромонахом Филаретом».

Отец Иоанн снова побывал по поручению отца Макария у Киреевских. В это время вызвал его к себе на беседу митрополит Филарет. Оттуда написал письмо старцу.

«...Отец Иоанн Половцев отправился из Москвы в Петербург, – сообщает Летопись 8 мая, – по поводу смерти брата и для свидания с родными. Сие устроила его сестра, находящаяся в придворном штате ее императорского высочества великой княжны Александры Иосифовны [супруга великого князя Константина Николаевича, одного из сыновей императора Николая I, мать поэта К. Р. – Константина Константиновича Романова, бывавшего в Оптиной пустыни. – Примеч. сост.]. Она просила графа Протасова [обер-прокурор Святейшего Синода. – Примеч. сост.], а он отнесся к митрополиту [Филарету Московскому. – Примеч. сост.], который и уволил его, причем требовал к себе лично и удостоил отца Иоанна своего архипастырского наставления. "Будь тверд", – между прочим сказал он, зная соблазны, могущие встретиться ему в его положении».

Отец Иоанн вернулся в скит в первых числах июня.

13-го числа этого месяца несколько дней провел в Оптиной пустыни орловский архиепископ Смарагд (Крыжановский). Он пригласил для беседы отца Иоанна и послушника Льва Кавелина и долго убеждал их, что им надо бы пойти учиться в Духовную академию.

Год спустя отец Макарий отпустил отца Иоанна и с ним послушника Владимира в Киево-Печерскую лавру. В Летописи 12 июля 1854 года записано: «Сего числа поутру часов в 8 возвратились из Киева отец Иоанн Половцев и послушник Владимир. Они пробыли в Киеве почти месяц, все это время квартировали у екклесиарха Лавры иеромонаха Мелетия (Антимонова) (полагавшего начало в Оптиной пустыни). Дорогой посетили довольное число монастырей, и вообще поездка сия была сопряжена с пользою душевною как для них, так и для оставшихся на месте братий, коим отец Иоанн в письмах и по возвращении передал сравнительно состояние обителей, им посещенных, с нашею, искренно утверждая и ясно доказывая, что лучшей ее нет, с чем согласуются и общие отзывы».

Осенью 1854 года отец Иоанн снова привлечен был к издательскому делу. 6 октября в Летописи сообщается: «Начат просмотр перевода отца [Климента] (Зедергольма) "Поучений аввы Дорофея". Участвовали в сем трое: иеромонах отец Амвросий, монах Иоанн (Половцев) и послушник Лев» (Амвросий – будущий старец; Лев Кавелин – позднее архимандрит Леонид, наместник Троице-Сергиевой лавры, церковный историк, автор многих книг, в том числе по истории Оптиной пустыни). Отец Иоанн по благословению старца и с его помощью занимался переводом «Лествицы» преподобного Иоанна с церковнославянского на русский язык (этот перевод был издан в 1862 году).

29 апреля 1855 года Летопись скита отметила большое для отца Иоанна событие: «Служба: утреня и обедня, во время коей отец архимандрит [Моисей. – Примеч. сост.] постригал в мантию двух скитских братий – отца Феодосия [Маленкова], пономаря, и отца Иоанна (Половцева); первого нарекли Флавианом, а второго – Ювеналием. Пострижение сих двух пользующихся общим уважением братий доставило истинное удовольствие всему нашему малому братству».

4 мая, на отдание праздника Пасхи, отцы Флавиан и Ювеналий, после пятидневного неисходного пребывания в церкви, причастились Святых Христовых Тайн. Имя отцу Иоанну наречено весьма славное у Господа – Ювеналий. Оно принадлежало святому Ювеналию, патриарху Иерусалимскому, занимавшему высокий престол свой в первой половине V века. Он предал на Третьем Вселенском Соборе проклятию Нестория и его ересь.

Теперь проследим некоторый отрезок жизни отца Ювеналия по Летописи скита, которая часто упоминает его имя. 17 августа 1855 года: «...Батюшка отец Макарий с монахами – мантийным Ювеналием и рясофорным Львом – выехали верст за сорок к господам Киреевским, где пробыли до 26 числа сего же месяца, посвятив сие время на окончание и просмотр перевода книги "Поучения святого аввы Дорофея". Жили в это время в отдельном домике...»

8 января 1856 года: «Во втором часу пополудни батюшка отец Макарий с отцом Ювеналием и послушником Парменом выехали через Белёв в Долбино навестить господ Киреевских, благодетелей обители».

6 ноября: «Сего числа скитский монах Ювеналий (Половцев) послан в Калугу для представления владыке, яко удостоиваемый рукоположения во иеродиакона. Рукоположен 8 числа, в день Собора Архистратига Михаила. Возвратился в обитель 10-го поутру, а в воскресенье, 11-го, служил у нас в скиту первую обедню. Получено известие, что отец архимандрит Сергиевой пустыни назначен и посвящен в сан епископа Новгородского, а он пишет к отцу Ювеналию, что просил о назначении его в сане иеромонаха правителем его дел, дабы иметь возможность познакомиться с ходом епархиальных дел, приготовиться к высшим степеням духовной иерархии. Отец Ювеналий колеблется, принять ли это предложение, разлучающее его навсегда с воспитавшею его обителью и старцем, и вместе боится, как бы не оказаться ослушным противу воли Божией».

15 ноября: «Получено отношение от обер-прокурора Святейшего Синода с резолюцией Преосвященного выслать отца Ювеналия для личного объяснения в Святейший Синод. Дело в том, что по совещании отца архимандрита Игнатия [Брянчанинова] (назначенного к посвящению в епископа Новгородского) с родными отца Ювеналия его приглашает отец Игнатий к себе в правители дел».

23 ноября отец Ювеналий выехал. 14–15 декабря: «Получено от отца Ювеналия письмо, в коем он уведомляет, что обер-прокурор решился отпустить его обратно в свою обитель, и он на днях выезжает из Петербурга». 17-го: «В сей день по страшному бездорожью возвратился из Петербурга отец Ювеналий (Половцев), дело коего осталось отчасти в нерешенном положении, а сам он находится еще в недоумении, что избрать – остаться ли в обители при старце или искать перемещения в Петербург, куда его приглашает отец архимандрит Игнатий в качестве наместника Сергиевой пустыни; более склоняется мысленно к последнему».

Ни правителем дел при отце Игнатии, ни наместником Сергиевой пустыни отец Ювеналий не стал. Святейший Синод предложил ему третье: служение на Востоке, в Русской православной иерусалимской миссии. Летопись скита вел тогда инок Лев (Кавелин). 8 января 1857 года он писал: «Аз, грешный, и отец Ювеналий выехали из обители, имея целью: он – проехать в Петербург, дабы окончить дело о вызове его в миссию на Восток чем-либо решительным и повидаться с матушкой к ее утешению, а я – посетить в Москве больного брата и привезти его, если можно будет, домой».

11 июля этого года отец Ювеналий был рукоположен во иеромонаха.

15 сентября: «После обеда, часа в три, иеромонах Ювеналий с послушником Семеном [Труновым] отправился в Санкт-Петербург по вызову нового начальника миссии отца архимандрита Кирилла [Наумова]».

Отец Ювеналий возвратился в Оптину уже с твердым назначением в миссию. Туда же назначен был и постриженный к этому времени в мантию с именем Леонида инок Лев (Кавелин). 14 ноября он записал: «Четверг – день выезда нашего из обители и прощания со старцами и братиею! <...> Во время ранней обедни отправились в путь назначенные в Иерусалимскую миссию иеромонахи отец Ювеналий и отец Леонид...»

10 декабря: «Посланные в Иерусалимскую миссию из Одессы сели на пароход».

В Иерусалимской миссии отец Ювеналий показал себя с самой лучшей стороны. Конечно, он был счастлив тем, что мог посетить в Святой Земле столь дорогие православному сердцу места. Посещая их, он вел подробные записи, и так составился его духовный иерусалимский дневник, который он потом передал старцу Макарию. Однако отца Ювеналия подвело слабое здоровье: на него повлиял непривычный климат. Он начал подумывать об отставке. В то же время Московский митрополит Филарет (Дроздов) рекомендовал Синоду назначить его начальником этой миссии. Болезнь помешала отцу Ювеналию принять новое назначение, а 31 марта он был награжден от Синода золотым наперсным крестом. 14 апреля 1861 года по своему прошению из миссии уволен и возвратился в Петербург.

В октябре этого года епископ Курский и Белоградский Сергий (Ляпидевский) просил Синод о назначении иеромонаха Ювеналия наместником Глинской Рождество-Богородицкой пустыни. Он писал: «Посетив Глинскую пустынь, я нахожу, что для нее потребен настоятель, способный руководствовать в подвигах и искусстве жизни духовной многочисленное братство… К сему почитаю благонадежным возвратившегося из Иерусалимской миссии иеромонаха Ювеналия, который проходил искус иноческой жизни в ските Оптиной пустыни под руководством известного по своим подвижническим трудам и дару назидания старца иеросхимонаха Макария».

Между тем в это время отец Ювеналий находился в родной Оптиной. Старца Макария уже не было в живых. Он скончался в сентябре I860 года. Отец Ювеналий узнал об этом в Иерусалиме и 30 октября оттуда писал: «Глубоко поразило меня письмо Ваше от 10–12 октября. Благодарю Вас за немедленное извещение моего ничтожества, но и до сих пор не могу прийти в себя от скорби о такой неожиданной, внезапной кончине святого отца нашего. Последнее письмо его ко мне было от 23 августа, а 7-го числа сентября и его самого не стало! Не могу себе представить скита без батюшки! Какая у вас теперь общая, глубокая, безотрадная скорбь! Кто может заменить незаменимого, полного такою всепокрывающею любовью, таким "горением сердца" о всякой твари! Упокой, Господи, душу его в Царствии славы Твоей! Подлинно, заслужил он славу небесную презрением земной».

Мы как бы не видим того молитвенного делания, которое у отца Ювеналия было весьма высоким; оно совершается в уединении и тишине, но отношение к нему как к монаху подвижнического духовного устроения целого ряда епископов (Смарагда, Сергия и других) и митрополита Филарета говорит о многом. Дальнейшее возвышение его на все более и более видные свещницы не было случайным. Явно его избрал Господь для наставления многих. Он был истинным ревнителем иноческих добродетелей.

Итак, 10 ноября 1861 года отец Ювеналий был возведен в сан игумена и через неделю, 28-го числа, принял должность. 19 декабря он писал архимандриту Моисею (Путилову): «Братии у нас... довольно – 163 человека, и много из них весьма способных, все, по милости Божией, в подвиге духовном, есть очень преуспевшие...»

Братия полюбили нового настоятеля, но в мае 1862 года архиепископ Сергий просил Святейший Синод перевести отца Ювеналия в Курскую Коренную Рождество-Богородицкую пустынь. Преосвященный Сергий писал в Синод, что «игумен Ювеналий приобрел весьма доброе к себе отношение, как человек духовно-просвещенный, в слове назидательный и как ревнитель иноческих добродетелей, своим примером и братию поучающий не менее, как и словом». По указу Синода отец Ювеналий был возведен в сан архимандрита в соборном храме Курского Знаменского монастыря преосвященным Сергием, епископом Курским и Белоградским.

На новом месте возникли большие трудности. Мало было толковых помощников, и он так писал в Оптину отцу Исаакию (Антимонову), ставшему настоятелем после скончавшегося в 1862 году архимандрита Моисея: «Знаешь ли ты положение Коренной пустыни и ее жителей, в среду которых я попал? Хорошо тебе там при всем готовом хозяйстве распоряжаться людьми способными и честными, а мне каково было? И при всем том я никого, кроме Досифея, из Оптиной не звал, перемогался с помощью Глинских братий… Глинских я точно звал».

Но в первый же год своего настоятельства отец Ювеналий привел обитель в порядок. В отчете о состоянии Курской епархии за 1862 год владыка Сергий писал: «Лучшей обителью в епархии продолжает быть Глинская пустынь, за ней следует Коренная, в которой архимандрит Ювеналий (Половцев) с примечательным успехом проводит в жизнь братии строгие правила иноческие. Он трудится для Бога и других учит тому же».

Через пять лет Святейший Синод назначил отца Ювеналия наместником Александро-Невской лавры. Но опять сказалось напряжение, с каким он совершал свое служение на любом месте: он почувствовал усталость, здоровье его ослабело. Видя, что это состояние не кончается, он стал проситься на покой. Просился он в Оптину, и Синод его отпустил.

В Летописи Иоанно-Предтеченского скита 1 января 1874 года записано: «В Новый год у нас, в скиту, в первый раз по прибытии из Невской лавры в Оптину пустынь на жительство служил обедню соборне отец архимандрит Ювеналий с двумя иеромонахами и двумя иеродиаконами.

Получена в монастыре первая часть "Творений преподобного Петра Дамаскина", переведенная с греческого на русский язык отцом архимандритом Ювеналием». Приписка: «А в сентябре получена и вторая часть».

3 сентября: «Приехал сюда из Черниговской губернии [ездил навестить брата в его имении. – Примеч. сост.] отец архимандрит Ювеналий и начал устраивать здесь, в монастыре, свою пасеку за кладбищенской церковью».

В октябре: «У отца архимандрита Ювеналия, на его пасеке, выстроен дом и... покрыт железною крышею».

6 июня 1875 года: «Во время ранней обедни было освящение нового корпуса, выстроенного за новым кладбищем отцом архимандритом Ювеналием на его пасеке».

24 сентября: «Была у отца архимандрита Ювеналия на пасеке закладка второго корпуса, который в течение нынешней осени отделан начисто». Корпуса эти строились для братии, а сам отец Ювеналий жил в это время в доме Полугарского, где позднее жили писатели К. Н. Леонтьев, а после него С. А. Нилус. Здесь он трудился над жизнеописанием покойного настоятеля Оптиной пустыни архимандрита Моисея. Оно было издано в 1882 году, когда отец Ювеналий находился еще в Оптиной.

В предисловии к жизнеописанию архимандрита Моисея отец Ювеналий в 1881 году писал: «Несколько человек из братии давно уже собирали понемногу материалы для жизнеописания отца архимандрита Моисея, но дело это все не приходило к желанной полноте, а потому и к концу. Последним из таких собирателей был иеромонах Климент (Зедергольм), три года тому назад скончавшийся. Все собранное им и другими монахами вошло в состав настоящего жизнеописания с большими, однако, дополнениями и исправлением неточностей. <...> Полагаю, что задачу жизнеописателя добродетельного мужа составляет не обязанность только обрисовать в общих чертах прекрасную фигуру его нравственного величия, часто недостижимого для простых смертных, а изобразить, для духовной пользы читающих, его верность в малом (см.: Лк. 16, 10), выражавшуюся в различных случаях жизни, и то, как он, при помощи Божией, чрез этот подвиг в малом достигал постепенно духовно великого, – той победы над страстями души и тела, того очищения сердца, которые составляют цель внутренней жизни и деятельности христианина».

В следующем году вышел перевод на русский язык «Огласительных поучений преподобного и богоносного отца нашего Феодора Исповедника, игумена обители Студийския», над которым отец Ювеналий трудился вместе с отцами Климентом (Зедергольмом) и Анатолием (Зерцаловым). Первое издание этой книги – перевод с греческого языка на церковнославянский преподобного Паисия (Величковского) – вышло в 1853 году. Отец Ювеналий тогда помогал старцу Макарию готовить это издание.

22 мая 1884 года Синод назначил архимандрита Ювеналия наместником Киево-Печерской лавры. Оптинский «покой» кончился, хотя отец Ювеналий и надеялся на его продолжение. Покой этот был весьма деятельным: работа над книгами, пасека, построение корпусов, а по Летописи мы видим, как часто он служил в храме – и в обители, и в скиту. Но – послушание свято. В Киево-Печерской лавре он быстро входит во все нужды братии и, как всегда, не щадит себя в заботах о святой обители.

В начале августа там побывала игумения Арсения (Себрякова), настоятельница Усть-Медведицкого Преображенского монастыря войска Донского, высокой духовности старица, бывшая в переписке с братом святителя Игнатия, Петром Брянчаниновым. 6 августа 1884 года она писала из Киева Петру Александровичу: «Познакомилась с наместником (архимандрит Ювеналий (Половцев) из Оптиной пустыни). Мне он очень нравится, но по духу, я думаю, мы не можем сойтись. Первая наша беседа была спор. Я люблю поспорить, когда дело идет о различии мнений, но при различии духа спор невозможен, и лучше молчать».

24 августа из своей Усть-Медведицкой обители: «Наместник несколько раз приглашал меня к себе, и по нескольку часов мы проводили в духовной беседе. Из них – результат. Я поняла, что он человек духовный, но насколько он не единомыслен нам, я сужу из того, что, чем дальше шла наша беседа, тем моя душа все глубже уходила сама в себя и закрывалась. Но он хороший монах, кажется на своем месте. При прощании наместник сказал мне: "Мудреный вы человек". Он не хочет признать, что стремление у нас к одной цели, что есть оно – это стремление».

Трудно судить – в чем было разногласие, так как ничего конкретного не сказано. Одно несомненно: матушка Арсения была умнейшая старица, ее письма, ныне неоднократно переизданные, замечательны. Она редкая по убедительности (и духовной красоте слова) наставница в монашеской аскетике. Но и отец Ювеналий – не менее замечательный и духоносный учитель монахов, о чем ясно говорит его книга, выпущенная в свет в 1885 году в Киеве: «Монашеская жизнь по изречениям о ней святых отцев – подвижников».

Это книга ясная, сжатая (ни одного лишнего слова), выстроенная с неопровержимой логикой и овеянная духом Православия. Подлинно настольная книга новоначального монаха. В ней высказался опыт отца Ювеналия как настоятеля и как оптинского монаха-скитянина, ученика преподобного старца Макария, сотаинника старцев Амвросия и Анатолия. Книга писалась еще в Оптиной в 1875–1883 годах.

Как и в книге об архимандрите Моисее, здесь есть предисловие, написанное в Оптиной. Отец Ювеналий пишет: «На вопрос: "Зачем ты пришел в монастырь?" – многие отвечают: "За тем, чтобы душу спасти". А в чем состоит это дело "спасения души", как за него приняться и как проходить его с успехом, объяснить не могут, по неведению. Это и дало мысль составить предлагаемый сборник изречений святых отцев, подвижников и учителей Церкви, из которого было бы видно, как они понимали этот подвиг "спасения души" в монашеском звании – как святые отцы советуют проходить его, по внутреннему и внешнему человеку; чего держаться в жизни как руководящей нити; чем поддерживать себя в трудах и недоумениях, в порывах и приливах борьбы, неизбежных при подвиге; к какой духовной цели стремиться здесь, на земле; как избавиться от рабства страстям и достигнуть чистоты сердца, составляющей истинную свободу славы чад Божиих и искомый конец монашеского подвига, или как, по крайней мере, получить несомненную уверенность в своем вечном спасении и потому небоязненно смотреть на переход в вечность… ...Мы старались достигнуть наибольшей простоты изложения». Главы этой книги: «Вступление в монастырь»; «Жизнь в монастыре»; «О послушании»; «О посте»; «О бдении»; «О молитве» («Церковная молитва», «О келейной молитве»); «О чтении» и другие.

В конце 1880-х годов старец Амвросий благословил своего келейника отца Иосифа (Литовкина) принимать посетителей (он начинал старчествовать). Летом 1888 года старец благословил отца Иосифа поехать к киевским святыням. Это было заветное желание отца Иосифа, о котором он тридцать лет помалкивал. Об этом паломничестве рассказано в составленном в 1911 году шамординскими сестрами жизнеописании преподобного.

Там пишется: «Наместником Киево-Печерской лавры в то время был архимандрит Ювеналий (Половцев), живший перед тем на покое в Оптиной пустыни. По приезде в лавру отец Иосиф отправился к нему, чтобы передать поклон от старца Амвросия. Наместника не случилось дома, и келейники, привыкшие к важным и сановитым гостям своего начальника, предложили незнакомому монаху подождать в передней. Долго пришлось ему ожидать; келейники не обращали на него никакого внимания. Наконец настало время обеда, и, вспомнив о своем госте, они позвали его в келейную. Там перед обедом, по заведенному обычаю, предложили ему выпить. Но отец Иосиф, никогда не бравший в рот никакого вина, наотрез отказался. Келейники стали приставать и поднимали его на смех, но кончили тем, что оставили его в покое, а сами принялись за угощение и развязно разговаривали, нисколько не стесняясь присутствия незнакомца.

В это время приехал наместник, и келейник доложил, что его дожидается какой-то оптинский монах. Увидя отца Иосифа, наместник воскликнул: "Кого я вижу! Ведь это будущий старец!" – и поспешил заключить его в свои объятия, и оказал ему такие знаки уважения, что оторопевшие келейники не знали, что подумать. Затем наместник повел его к себе, а келейникам приказал перенести с гостиницы его вещи и приготовить для него помещение в его покоях. До самого вечера вел он беседу с своим гостем, вспоминая дорогую Оптину.

Когда же отец Иосиф пришел в отведенную ему комнату, то там ожидали его два келейника и кинулись ему в ноги, прося прощения за свою грубость, и умоляли не передавать отцу архимандриту об их невоздержании. Кроткий отец Иосиф с улыбкою любви обнял их и успокоил».

25 октября 1892 года архимандрит Ювеналий был рукоположен в епископа Балахнинского, викария Нижегородской епархии, а 3 января 1893 года Синод перевел его на овдовевшую кафедру Курской епархии, которая ему была знакома по настоятельству в двух курских монастырях.

Объезжая епархию, владыка Ювеналий побывал в Глинском Спасо-Илиодоровском скиту и побеседовал с настоятелем. Потом посетил схимонаха Архиппа (Шестакова) в его келье. На вопрос архипастыря: «Как поживаешь, старец?» – отец Архипп ответил: «Боюсь мук вечных, боюсь геенны огненной, скрежета зубовного, червя неусыпаемого!..» – и залился слезами. Потом говорит: «Спокойно живу, враг меня не берет». – «Ты же победил врага», – изволил заметить владыка и любезно простился с подвижником.

На другой год архипастырь снова зашел в келью отца Архиппа и долго беседовал с ним наедине. После того при свидании с настоятелем Глинской пустыни владыка Ювеналий всегда справлялся об отце Архиппе.

В 1897 году, обходя братские кельи Спасо-Илиодоровского скита и проходя мимо бывшей кельи почившего подвижника, владыка с молитвой об упокоении его перекрестился, а отъезжая, сказал несколько слов братии о памяти смертной.

7 марта 1898 года владыка Ювеналий назначен был архиепископом Литовским и Виленским и одновременно настоятелем Виленского Свято-Духовского монастыря. О его деятельности в Литве так отозвался архиепископ Антоний (Храповицкий): «Как защитник Православия и православных владыка стяжал себе высокое уважение и преданность паствы; даже с высоты царского престола засвидетельствована его благопопечительность об охранении целости Православия во вверенной ему епархии, где ведется постоянная борьба Православия и латинства… Строго верный обетам монашества, он по прибытии в Литовскую епархию прежде всего обратил внимание на состояние монастырей и улучшил их. Он сам постригал в монашество, причем пострижение сопровождал наставлениями, благотворно действующими на постригаемых. Будучи одушевленным и самоотверженным подвижником Православной Церкви, он встал в ряды приснославных возродителей русского монашества, которые имели своего вождя в лице великого старца Паисия (Величковского)».

Годы, однако, брали свое, и отдых не помогал. Вот ему уже 80 лет… 13 апреля 1904 года в Летописи Иоанно-Предтеченского скита Оптиной пустыни появилась печальная запись: «Получено известие о кончине архиепископа Литовского Ювеналия, последовавшей 12 апреля».

В Оптиной были отслужены панихиды по бывшему ее насельнику, воспитаннику этой обители. Многие помянули его добрым словом. А в церковной периодике появились отзывы о нем. Писали: «Подвиг постоянного пребывания в деятельном молитвенном устроении, духовной самособранности, смиренной преданности Божественной воле – вот те сокровища его души, которые были явны всем окружающим».

Взыскатель спасительной истины

Иеросхимонах Иоанн (Малиновский)

Страницы из Летописи Иоанно-Предтеченского скита Оптиной пустыни

СЕНТЯБРЬ 1849 ГОДА

Воскресенье, 4. Пополудни в 4 часа скончался в cкиту преподобнейший старец иеросхимонах Иоанн, на 87 году от рождения своего, а в cкиту сем пожил 15 лет и 14 дней. За семь часов пред кончиною удостоился приобщиться Святейших Тела и Крови Христа, Искупителя нашего, в напутствие вечной жизни, в совершенной памяти до последней минуты, беседуя с бывшими при нем братиями, на минуту умолк и, простершись на одре своем, тихо почил о Господе с упованием на милосердие Божие.

6-го числа в скитской церкви Божественную литургию служил отец игумен Моисей соборне и погребение. Тело погребено в скиту на общем братском кладбище. Последние дни жизни сего кроткого старца достойны особенного внимания.

С 1848 года он слабее становился в телесных силах. В первых числах августа сего года братия заметили, что отец Иоанн стал ходить к скитскому кладбищу, – останавливается там и сидит у братских могил.

Скитоначальник иеромонах Макарий однажды, подошедши к отцу Иоанну, спросил:

– Что вы, батюшка, так часто стали ходить к кладбищу?

Старец тихо отвечал:

– Да вот, этакая право-да, прошу отцов, чтобы они приняли меня в свое сообщество.

На праздник Преображения он был в скитской церкви на литургии и приобщился Святых Христовых Тайн, с того числа заболел безысходно уже из кельи своей. На праздник Успения Пречистой Богородицы особоровался Елеосвящением и в продолжение всей болезни приобщался Святых Тайн в каждую неделю, иногда и два раза. За четыре дня не мог принимать пищи никакой, но вставал и по келье пройти мог без помощи, келейное правило до смерти не оставлял, которое вычитывал ему бывший у него для послушания Павел Никаноров…

В день кончины по причащении в девять часов утра Святых Тайн почувствовал облегчение в болезни своей (страдал стеснением дыхания в груди и боках). С особенным чувством благодушия беседовал с посещавшими его братиями. Также пополудни упомянутый послушник Павел читал статью о Восточных патриархах, отец Иоанн слушал и, со своей стороны, сказывал тут же бывшему при нем иеромонаху Никону о кончине некоторых архиереев, знаемых ему, ревностных в Православии, и о прочих достойных памяти мужах, так же и о состоянии в вечности добродетельных душ. При душеполезной сей беседе пожелалось ему съесть яблоко. Отец Никон изъявил готовность спечь яблоко, но в ту же минуту отец Иоанн умолк и, восклонившись на одре своем, тихо испустил дух, – в четыре часа. Колокол в обители возвестил всем братиям о кончине уважаемого старца.

Он был росту среднего, телосложения мужественного, брада до пояса широкая, на голове волосы густые и длинные, приятною белизною седины украшенные.

По чувствам уважения к старцу иеросхимонаху Иоанну братия желали сделать хотя краткую записку из добродетельной жизни его, для воспоминания и подражания непритворной его простоты, смиренномудрия, кротости с блаженным незлобием и нестяжательной жизни его. Но Премилосердый Господь, смотря на произволение жаждущих душевной пользы, благопоспешил и устроил так, что за молитвами его составлен был до исполнения еще сорока дней по кончине его некролог и напечатан в «Московских ведомостях» 8 ноября 1849 года (№ 134, «Смесь»). И это сделалось вот как.

В четырнадцатый день по кончине старца отца Иоанна Высокопреосвященнейший Филарет, митрополит Московский, всегда благосклонный с особенною милостью к Оптиной пустыни, изволил спросить у благочестивой госпожи Наталии Петровны Киреевской (благодетельница и христиански расположенная к оптинской обители с давних лет; она находилась в Москве и имела известие о кончине отца Иоанна, а у митрополита была 18 сентября пополудни):

– Какие известя из Оптиной пустыни?

Она рассказала о кончине и погребении старца иеросхимонаха Иоанна.

Владыка с участием сказал:

– Ах! Неужели его не стало? – Перекрестился, сказав с чувством: – Упокой, Господи, душу его. – Потом милостиво продолжил беседу о полезных трудах покойного отца Иоанна в составлении им книг к изобличению раскольников; вспоминал и о прочих старцах Оптиной пустыни.

Между прочим Наталия Петровна спросила: не написать ли некролог о старце Иоанне? Владыка, выслушав Наталию Петровну, одобрил предложение и благословил написать некролог.

От рясофорного монаха Петра Григорова (в монашестве Порфирий) был получен писанный им вчерне некролог 21 числа сентября; по прочтении отцом игуменом Моисеем с отцом Макарием найден неполным. Поэтому отец Макарий того же 21 числа вечером поручил иеродиакону Е. за послушание заняться немедленно составлением некролога о старце Иоанне, соображаясь с присланным от отца Петра черновым, с тем чтобы некоторое из оного оставить, а что нужно поместить.

В тот же вечер иеродиакон Е., помолясь Богу, прочитал оный отцом Петром присланный черновой некролог и описание жизни отца Иоанна под заглавием «Исповедь» (напечатанную в книге его «Дух мудрования...»). Потом положил три поклона об упокоении души его, лег спать и нескоро уснул.

Заснувши, видит во сне: будто в хорошо убранной комнате, как бы наверху, отца Иоанна готовят к пострижению в схиму, и он, как должно, распростерся крестообразно, а отец Макарий поправил у него на груди крест. Тут был и отец игумен Моисей, который, стоя в стороне у икон, приготовлялся его постригать, а Е. готовился петь стихиру по книге, держа оную разгнувши, но не «Объятия Отча…», а «Познаем, братие, таинства силу…», твердо убежден быв, что надобно петь сию стихиру, а не ту, – и только ожидал, пока отец Макарий даст тон к пению. В самую эту минуту ударили в колокол к заутрени; Е. проснулся с словами в уме «Познаем, братие, таинства силу…», как бы выговаривая оные мысленно.

Утром сказал о том сне старцу отцу Макарию, а он сделал замечание следующее:

– Бог знает, что этот сон знаменует. Но, кажется, добрый знак извествует, ибо стихиру сию «Познаем, братие, таинства силу, от греха бо ко отеческому дому востекшаго блуднаго сына…» поют после пострижения.

Иеросхимонах Иоанн

Некролог

Вознесет кроткия во спасение.

Пс. 149, 4

Ихже взирающе на скончание

жительства, подражайте вере [их].

Евр. 13, 7

Память благочестивых и добродетельных мужей вечно живет и в благохвалении жизни их, и в сожалении о кончине; особенно если и по смерти своей они живут в памяти народной полезными сочинениями, разливающими свет истины. Таковой памяти достоин смиренный старец Козельской Введенской Оптиной пустыни... иеросхимонах Иоанн, окончивший свое поприще земной жизни в маститой старости 4 сентября сего 1849 года, в воскресенье, пополудни в четыре часа, на 87-м году от роду, удостоясь пред кончиною за семь часов приобщиться Святейшего Тела и Крови Христа, Искупителя нашего, – в напутствие вечной жизни, в совершенной памяти беседуя, обычно, о вечности до последней минуты исхода своего из тела. Общее сожаление чувствуют все о Христе братия обители и светские особы, знавшие и уважавшие смиренного старца, который был живым примером кроткого и мирного нрава, незлобия и умеренности... в духовных и телесных подвигах.

Не славного происхождения был кроткий старец иеросхимонах Иоанн, но добродетельная долговременная жизнь его в иноческих подвигах привлекла к уважению и благосклонному вниманию многих даже знатных и по сану великих людей. Ныне, хотя уста его умолкли и рука неподвижна – связана узами смерти, но оставшиеся полезные сочинения трудов его надолго будут обличать заблуждения раскольников и, может быть, при содействии благодати Божией, принесут в свое время плоды обращением многих к Православной Матери, нашей Святой Церкви.

Не для прославления себя или какого прибытка, но единственно по искренней жалости о пребывающих доселе в заблуждении собратиях своих и по благочестивой его ревности сердобольный старец по обращении своем из раскола неленостно трудился, выписывая из многих священных догматических и отеческих книг доказательства к обличению раскольников и убеждению их в истине, – с собственными замечаниями и рассуждениями. Хотя он и не получил в юности своей образования в науках, чтобы излагать мысли свои по правилам, и даже не умея иначе писать, как только церковными буквами (по общему выражению – полууставом), но чрез прилежное и внимательное со смирением и молитвою чтение душеполезных книг приобрел свыше просвещение духовного разума познавать силу истины, которую в писаниях своих излагал простым и прямым от сердца слогом, служащим более к уразумлению и убеждению простонародья.

Труды сии не тщетны были: Господь благословил их, и утружденный старец, приближаясь к вечности, имел утешение видеть изданными в печати из числа сочинений своих пять книг:

1. Доказательство о древности трехперстного сложения и святительского именословного благословения. Москва, 1839.

2. Дополнения к «Доказательствам о древности трехперстного сложения...». Москва, 1839.

3. Дух мудрования некоторых раскольнических толков. Москва, 1841.

4. Обличение заблуждений раскольников-перекрещеванцев... с показанием истинного крещения... Санкт-Петербург, 1847.

5. Доказательства непоколебимости и важности Святой Соборной и Апостольской Кафолической Церкви Восточной... Москва, 1849.

Эту пятую книгу получил старец из печати уже на одре предсмертной своей болезни. Смиренный иеросхимонах Иоанн из глубины сердца возблагодарил Господа Бога, удостоившего видеть ему и семена трудов своих насеянными на ниве Господней, и произнес сии достопамятные евангельские слова: Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко... с миром: яко видесте... очи... мои приятым скудное мое приношение Святой Соборной и Апостольской Церкви. [ср.: Лк. 2, 29-30].

Последнее сочинение старца было издано уже после его смерти:

6. Беседа в разрешение старообрядческих сомнений о принятии благословенных священников от Православной Восточной Церкви, представляющая доводы и свидетельства от Священного Писания, правил Вселенских Соборов, от разных старопечатных книг, старообрядцами уважаемых, и из творений достоверных церковных писателей. Москва, 1851.

Кроме отпечатанных оных книг осталось и еще несколько его записок о подобных предметах, но они не приведены в порядок. Из сочинений кроткого сего старца утешительно видеть в простом с прямою откровенностью слоге истинную преданность его к Православной Святой Церкви, престолу и Отечеству, также и искреннее раскаяние о долговременном пребывании своем в заблуждении у раскольников, для душевной пользы коих и убеждения не утаил он даже и своих прежде в заблуждении бывших против Святой Церкви мудрований, но смиренно и с горячею любовию старался высказать оные в одном из сочинений своих («Дух мудрования…»).

Из этого подробного описания видно, что он родился 1763 года, мая 2-го дня, от правоверных родителей Иоанна и Анны, по прозванию Малиновских, живших в экономической слободе Подновье, в пяти верстах от Нижнего Новгорода. Крещен и святым миром помазан от православного священника, но по судьбам Божьим, оставшись по смерти родителей своих пяти лет круглым сиротою, воспитался и грамоте русской обучался у раскольников. Тогда-то они вливали в юное сердце пагубное свое учение. А на семнадцатом году, по склонности своей к пустынническому житию и по совету воспитателей, удалился в раскольнические скиты, в Керженских лесах находящиеся.

Оттуда перешел в Рымовские леса, в раскольнический скит, называемый Высоковским, в коем пострижен в монашество на 22-м году от роду, с наречением имени Исаакия. Потом продолжал он долгое время искать по разным раскольническим скитам лучшей веры и Церкви, но нигде и на одну минуту не находил в них душе своей спокойствия; по собственному его выражению, всегда чувствовал какой-то недостаток в рассуждении своей веры, сердечное томление и скуку, а между раскольниками в скитах встречал лишь одни бесполезные споры и раздоры о различных их сектах и толках, – нередко доходившие до исступления и драки.

И так пришел в крайнее недоумение и размышление о религии; все еще оставалось в душе его немалое сомнение о святости и непорочности Православной Святой Церкви вследствие внушаемых раскольниками неправых мудрований. <…>

Вскоре потом через прилежное чтение Священного Писания и смиренную его молитву благодать Божия, умудряющая младенцы и не хотящая смерти грешника [ср.: Прем. 10-21], открыла ему умные очи в совершенное познание непорочности Православия, а к немедленному удалению из раскольнического Высоковского скита споспешествовало то, что Господь строением Своим попустил претерпеть незлобивому отцу Исаакию тяжкие и бесчеловечные побои от собратий оного скита – за обнаружение в собрании их убеждения своего в Православии. <…>

Присоединившись к Православной Святой Церкви, монах Исаакий поступил в 1807 году в единоверческий Корсунский монастырь Екатеринославской епархии, где и рукоположен в 1810 году декабря 25-го во иеродиакона, а 26-го того же месяца – во иеромонаха преосвященным Платоном [Любарским], архиепископом Екатеринославским. В 1820 году переместился в православный Балаклавский монастырь оной же епархии, в число духовенства Черноморского флота. В летнее время отправляем был для священного служения на кораблях. В 1825 году уволен от флотской службы согласно прошению его по старости лет в Александро-Свирский монастырь Новгородской губернии.

В 1828 году, в июне месяце, по воле Высокопреосвященнейшего Серафима, митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского, послан был вместе с единодушным своим сподвижником иеромонахом Симеоном... и с прочими членами в Старорусскую духовную миссию для обращения из раскола военных поселян.

По возвращении оттуда в 1829 году отец Исаакий удостоился получить благословение и признательность митрополита Серафима и был оставлен в числе братства Александро-Невской лавры – находился в киновии оной лавры. Проживши там четыре года, смиренно просил митрополита Серафима уволить его, по старости лет и по внутреннему влечению от юности к уединению, в Козельскую Введенскую Оптину пустынь, с желанием окончить последние дни жизни своей в уединенном ските при оной пустыни, устроенном Высокопреосвященным Филаретом, бывшим епископом Калужским, ныне митрополитом Киевским.

Выслушав сие прошение, благосклонный владыка спросил у отца Исаакия, который ему год.

– Семьдесят лет, – отвечал он.

Тогда митрополит Серафим милостиво сказать изволил:

– Ну вот, какой же ты старик? Смотри, как мы изнежились, а я на днях получил письмо от одного восточного митрополита, 95-летнего старца, но и тот пишет ко мне, что время уже приближается к старости; следовательно, не называет себя стариком, а только приближается к старости, – чем и меня утешил, а я и себя уже считал стариком. Ну, Бог тебя благословит! Ступай, да меня не забывай в своих молитвах.

С благоговением о сем случае старец рассказывал неоднократно.

По увольнении из Александровской лавры отец Исаакий прибыл на жительство в скит Оптиной пустыни 31 декабря 1834 года; до принятия схимы [в 1836 году, с наречением имени Иоанна] исправлял в скитской церкви священнослужение. <...>

Иеросхимонах Иоанн был духовником некоторых духовных лиц, а в отсутствие общего духовника исповедовал некоторых из братии Оптиной пустыни. Во все свободное время, остававшееся от молитвенного правила, упражнялся уединенно в чтении душеполезных книг, из коих выписывал приличные доказательства к обличению раскольнических мудрований. В издании же составленных им книг удостоился милостивого покровительства и благосклонного принятия оных от Высокопреосвященнейшего Филарета, митрополита Московского.

Также и Калужский архипастырь, преосвященный Николай, обращал молитвенное внимание свое на благочестивую ревность сего старца, нередко присылал к нему на увещание закосневших раскольников и даже отправлял его в заштатный город Сухиничи для обращения находящихся там в расколе жителей.

Пребывая в оптинском ските, незлобивый сей старец с самого прибытия своего соблюдал крайнее нестяжание и смиренномудрие во всем: в келье своей не только не имел денег или излишних одежд, но и необходимые келейные вещи употреблял самые малоценные. Потребные для прочтения книги брал из монастырской библиотеки, иногда у отца игумена и братии, по прочтении же возвращал каждую книгу с приклеенным к оной листочком, на коем означал, по своему замечанию, достойные особенного внимания статьи в той книге. Таково было внимательное его чтение книг с желанием душевной пользы ближнему!

В благообразном лице его, украшенном сединами, выражалась утешительная радость – отпечаток внутреннего состояния души его. Тихое и миролюбивое его со всеми обращение заставляло всех уважать и любить его. Всегда он был готов подать добрый совет братиям, требующим духовной помощи в борьбе со страстями; но во всяком случае беседа его была исполнена великого смиренномудрия с укорением себя, тихая и простая речь его, с частым повторением любимой его поговорки: «Эдакая права, да!» – имела особенную силу и успех к убеждению и утешению братий. Неоднократно в разговорах выражал он желание свое, чтобы Господь, по милосердию Своему, попустил ему потерпеть за сколько-нибудь времени пред смертью болезни, уверен будучи, что болезнями душа более возбуждается к приготовлению к смерти и чрез то облегчается участь ее в вечности.

С 1848 года чаще стали посещать старца болезни, особенно тяжела была последняя его болезнь. <...> И он не выходил уже из кельи своей до кончины. По желанию его особорован Елеосвящением и по чистосердечной исповеди неоднократно приобщался Святых Христовых Тайн. Молитвенного правила своего, которое вычитывал служащий при нем послушник, не оставлял до самой смерти. В день кончины, по причащении Святейших Тела и Крови Христовых, отец Иоанн почувствовал облегчение в болезни, с утешительным духом свободно разговаривал с бывшими при нем братиями... В таковой душеполезной беседе на минуту умолк и, восклонившись на одр, тихо почил сном непробудным до общего воскресения.

На третий день, 6 сентября, отец игумен Моисей совершил в скитской церкви соборне Божественную литургию и погребение. Монашествующая братия проводила утружденное подвигами тело искренно уважаемого ими старца в общее погребальное место в скиту.

Мир тебе, незабвенный старец! Неленостно ты потрудился в изыскании спасительной истины, а обретши, ты ее принял и терпеливо нес благое и легкое иго Христово [ср.: Мф. 11, 30], оставив нам пример добродетелей: смиренномудрия и непритворной простоты с блаженною кротостью и незлобием, и уснул со спокойною совестью, в надежде исполнения непреложного обетования, данного Сладчайшим Искупителем нашим Иисусом Христом: Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы… (Мф. 11, 28).

Варлаам – сын Божий

Из оптинского патерика

Не много сведений сохранилось об этом подвижнике духа. В миру – Василий Давыдов. Он был крещен во второй раз (монашеский постриг – второе Крещение) с именем Варлаам, что в переводе с халдейского языка значит ни много ни мало, как «сын Божий» (его ангелом-покровителем стал старец-пустынник иеромонах Варлаам, в давние времена обративший в христианскую веру индийского царевича Иоасафа). Родился он в 1776 году в семье московского купца. Можно себе представить, какие интересы владели им в его юношеские годы, если, презрев и возможность сделаться богатым, и соблазны большого города, около 1790 года он оставил родной дом и направился на остров Валаам, в Спасо-Преображенский монастырь, чтобы стать иноком.

В это время строитель Назарий (Кондратьев), иеромонах, бывший инок Саровской пустыни, призванный сюда Петербургским митрополитом Гавриилом (Петровым), с Божией помощью возрождал древнюю эту обитель, пришедшую в упадок во всем: здания обветшали, а из братии остался всего лишь один монах… Здесь жили еще два священника, но они во время бури утонули, так как перевернулась лодка, на которой они плыли. Отец Назарий прибыл сюда в 1783 году. Настоятель Саровской пустыни не хотел его отпускать и нарочно написал митрополиту на запрос о Назарии, что это человек ни к чему не пригодный и даже глупый. Не хотел лишать монастырь великого подвижника. Митрополит Гавриил ответил: «Умников у меня своих много, давайте мне вашего глупца».

Через отца Назария Господь совершил на Валааме несомненное чудо. При нем были построены каменный собор, две церкви, ризница, трапезная и корпуса братских келий, то есть почти все, что мы и сегодня видим на острове. При нем устроен был и скит Всех Святых в двух-трех верстах от монастыря, куда был путь сушей или водой – и там построена была каменная церковь, двухэтажная: внизу – Всех Святых, наверху – Бесплотных Сил. Заштатный монастырь переведен был в категорию штатных с числом монашествующих до тридцати человек.

Настоятелем устроен был в монастыре строгий порядок во всем. Устав, по благословению митрополита Гавриила принят был Саровский. Установлены были три образа монашеской жизни: общежительный, пустынный и схимнический. Главный остров и находящиеся близ него другие острова (всего числом до сорока) неустанными трудами монахов благоустраивались. Отец Назарий часто выезжал в Петербург и другие города, так как дела монастыря вел он сам. Он же был для всех насельников не только начальником, но наставником и старцем, поражавшим своей прозорливостью и духовной рассудительностью.

Отец Варлаам постигал все особенности монашеской жизни под отеческим руководством игумена Назария, не только исполняя обычные для новоначального послушания, но и проходя при старце школу аскетики. Молодой послушник научился не жалеть себя в молитвенном труде, много читал, следуя в этом указаниям наставника, и уже послушником стяжал дар слез и непрестанную Иисусову молитву. Как он вспоминал впоследствии: «В бытность мою на Валааме в поварне молитва Иисусова кипела во мне, как пища в котле».

В 1801 году престарелый отец Назарий сложил с себя бремя настоятельства и вернулся в Саровскую пустынь, где поселился отшельником в лесу, как и преподобный Серафим. А отец Варлаам, постриженный им в монашество, а затем рукоположенный правящим архиереем в иеродиакона, перешел из монастыря в скит Всех Святых. Здесь устав был значительно суровее монастырского и, хотя послушаний по крайней несложности скитского быта было меньше, молитвенные правила занимали больше времени. Случалось даже так, как рассказывал отец Варлаам: «Возьмешь, бывало, краюшку хлеба за пазуху, и хоть три дня оставайся в лесу – ни дикого зверя, ни злого человека. Бог да ты; ты да Бог!» Спросили его: «А от бесовских-то страхований, батюшка, как спасались?» Он отвечал: «Да от них-то и в келье не уйдешь, если не тем путем пойдешь».

Валаам – место весьма своеобразное. Он находится в Ладожском озере (в старину озеро Нево), широком, как море. Часто гремят на нем грозные бури, иной раз даже зимой взламывая лед… Святитель Игнатий (Брянчанинов), посетивший монашеский остров в 1846 году, застал здесь все таким же, как оно было при игумене Назарии, что видел перед своими глазами много лет и отец Варлаам. Вот прибыл корабль с материка, вошел в залив. «Вы видите, – писал святитель, – отвесные, высокие, нагие скалы, гордо выходящие из бездны: они стоят, как исполины на передовой страже. Вы видите крутизны, покрытые лесом… огражденные отовсюду гранитными, самородными стенами заливы, в которых спокойно дремлют чистые, как зеркало, воды, в то время как в озере бушует страшная буря… <...> Вы входите с северной стороны в губу, далеко вдавшуюся во внутренность острова; плывете по этой губе: с правой стороны – дремучий лес на каменных громадных уступах... <...> Обращаетесь к противоположной стороне – перед вами обширный монастырь на высокой, длинной гранитной скале… <...> Из трещин скалы выросли липы, клены, вязы; по скале вьется плющ, а под скалой разведен фруктовый сад… <...> Пристаете к гавани, выходите на берег: по крутому скату горы устроена гранитная лестница; по ней подымаетесь к монастырю, стоящему на вершине горы, на обширной площади».

Побывал святитель Игнатий и в скиту Всех Святых. Он тогда был при монастыре один (позднее возникло еще несколько). «Скит Валаамского монастыря, – писал святитель, – находится от главной обители в трех верстах. Путь к нему – и водою, и берегом. Надо спуститься из монастыря по гранитной лестнице к гавани. Здесь садитесь в катер и тем же заливом, которым прибыли в монастырь, плывете далее в глубину острова, в скит. Залив то суживается, то расширяется, вы непрестанно видите с обеих сторон ландшафты, изменяющиеся в формах, сохраняющие тон угрюмый.

Наконец, въезжаете в большой овал, окруженный отлогими берегами, на которых растет много березок, рябин, кленов; скалы почти скрылись от вас; кое-где, вдали, из-за елей и сосен выглядывает камень. Воды овала не мрачны: в них приятно отражается синева небес. Зеленеющие луга, испещренные и благоухающие бесчисленными дикими цветами, утешают взор. Здесь нет ветру, того сурового порывистого ветру, который редко стихает на возвышенной открытой площади, где стоит главный монастырь.

Вы поднимаетесь по отлогому лугу излучистою тропинкою, входите в чашу леса: перед вами внезапно уединенный скит. Посреди скита – каменная двухэтажная церковь в византийском вкусе; вокруг церкви отдельные кельи братий, также каменные, и каменная ограда. Скит со всех сторон в лесу; в нем – необыкновенная тишина. Совсем другое чувство обдает вас, когда взойдете в скит, нежели при входе в монастырь. Там все дышит жизнью строгою; здесь же – какое-то непостижимое спокойствие, как бы спокойствие скончавшихся блаженною кончиною. В скиту отправляется богослужение дважды в неделю, в воскресенье и в субботу; в прочие дни братия безмолвствуют по кельям, занимаясь молитвою, чтением, богомыслием и рукоделием...»

Жизнь была почти такая же, как в Иоанно-Предтеченском скиту при Оптиной пустыни. Так же – неусыпаемая Псалтирь, та же – почти круглый год – растительная пища. Но этого мало: в 1811 году, когда в скиту Всех Святых подвизался иеродиакон Варлаам, приехал сюда иеросхимонах Леонид, будущий великий оптинский старец. С ним – монахи отцы Клеопа и Амфилохий. Первый – ученик старца Паисия Нямецкого, сам уже старец, и не только по годам. Второй – ученик отца Леонида, вышедший вместе с ним из Белобережской пустыни.

В Белых Берегах отец Леонид находился с 1805 года вместе с отцами Клеопой и Феодором (Перехватовым), также Паисиевым учеником. Был он там и настоятелем, но потом вместе со своими сотаинниками ушел в лес и начал пустынную отшельническую жизнь. Пустыньку свою они поставили близ монастыря. Вскоре к ним стали приходить за духовным советом миряне, которых становилось все больше. Новый настоятель Белобережской обители, недовольный этим, пожаловался правящему епископу, и тот приказал отцу Леониду покинуть эти места.

Один из учеников отца Леонида, иеромонах Гавриил, за несколько времени до этих событий переселился на Валаам. И вот теперь за ним отправился туда наставник его, а с ним другой его ученик и старец – Клеопа. Старец Феодор прибыл в скит Всех Святых лишь через год, так как, выйдя из Белобережской обители еще в 1809 году, провел некоторое время в Новоезерском и Палеостровском монастырях.

Около шести лет эти пустыннолюбцы прожили в скиту Валаама. Братия монастыря скоро оценила их духовную умудренность – многие из насельников монастыря стали приходить сюда к старцам для исповеди и беседы. Постоянно притекали сюда и мирские паломники. Отец Варлаам, видевший истинно аскетическую жизнь старцев, стремился им подражать, но его смущало почти постоянно нахождение их на людях.

– Батюшка! – спросил он отца Феодора. – Я блазнюсь на вас – как это вы по целым дням пребываете в молве и беседах с мирскими? Каково есть дело сие?

– Экой ты, братец, чудак, – отвечал старец. – Да я из любви к ближнему два дня пробеседую с ним на пользу душевную и пребуду несмущенным.

Отец Варлаам понял, что старчество есть особенный путь, что через умудренных во внутреннем делании старцев, наставников монахов и мирян, Господь указывает истинный путь ко спасению.

Не дремал и дьявол. Так как подобное наставничество за последнее столетие было почти забыто, находились люди, возбуждавшие против старцев неудовольствие. К несчастью, и тогдашний настоятель Валаамского монастыря игумен Иннокентий (Моруев) искусился на старцев. Их деятельность показалась ему вмешательством в его управление обителью. Он принес жалобу митрополиту Санкт-Петербургскому Амвросию (Подобедову) на старцев Леонида и Феодора, возмутивших, как он полагал, мир в монастыре. (К этому времени отец Клеопа скончался.)

Митрополит Амвросий через настоятеля Коневского монастыря отца Илариона предложил старцам Феодору и Леониду тридцать вопросов о вере, требуя письменного ответа. Будучи написанными, эти ответы поразили отца Илариона своей высокой мудростью. Митрополит Амвросий передал их на рассмотрение двум ученым архимандритам, а позднее митрополитам – Филарету (Московскому) и Иннокентию (Пензенскому). Они оба горячо заступились за оговоренных старцев, но их все же удалили с Валаама в Александро-Свирский монастырь. Это было в 1817 году.

Спустя четыре года отец Варлаам, уже иеромонах, избран был братией и утвержден епархиальным начальством на должность настоятеля монастыря. Он, любитель безмолвия, с трудом согласился на это. А согласившись, начал насаждать тот духовный порядок, который был в скиту. Далеко не всем насельникам обители новые порядки пришлись по душе. В Петербург пошли жалобы на него – на его якобы резкость, грубость, на какие-то его несправедливые поступки. Через несколько лет недовольные добились своего: отец Варлаам был удален из монастыря и поселен в скиту Оптиной пустыни как поднадзорный иеромонах.

Здесь увидел он старца Леонида, рядом с которым и поселился на скитской пасеке. С Валаама привез он все свое имущество – несколько икон, книг, старый тулуп и небольшую кожаную подушку. Начальником скита в это время был иеромонах Антоний (Путилов), брат настоятеля Оптиной пустыни отца Моисея.

Оказавшись здесь «на покое», отец Варлаам начал нести череду священнослужения, петь на клиросе, жить в молитве и безмолвии. Несмотря на его суровый вид, необщительность и отрывистые краткие ответы на предлагаемые иногда вопросы, насельники скита полюбили его. Как увидим, и действительно было за что.

В скиту нередко случались покражи (от чужих людей), поэтому скитоначальник обязал всех устроить замки в дверях и запирать их, уходя. Но отец Варлаам своей кельи не запирал, храня валаамский обычай. У него там висел на гвозде старый тулуп, а почти весь пол был завален дощечками и стружками, частью сложенными в ящики. Он собирал их для растопки печи и для некоторых поделок.

Вот однажды, подсмотрев, что братия ушли все в храм, воры перелезли через забор пасеки и обокрали несколько келий, посшибав замки. Сосед по келье спросил потом отца Варлаама:

– Батюшка, и у вас что-то украли?

– Щепки-то, что ли? – улыбнулся отец Варлаам. – Я еще натаскаю.

В его келье воры действительно долго рылись в ящиках со щепками, потрудились изрядно, но ничего стоящего не нашли. Однако унесли тулуп.

Любил отец Варлаам прогулки по лесу, которые совершал в послеобеденное время, когда братия отдыхали. Это была его валаамская привычка: в лесу он творил Иисусову молитву и умилялся зрением Божией красоты – то есть всего произраставшего в лесу. Он говорил, что здесь «от твари познает Творца». Никого не приглашал себе в спутники.

Попросил один из молодых иноков:

– Возьмите меня с собой, батюшка.

– Хорошо, – ответил тот. – Пойдем. Только с условием: ходить молча и друг от друга на вержение камня.

И не пошел с ним брат в лес.

Скитоначальник преподобный Иларион (Пономарёв) вспоминал об отце Варлааме: «Увидит он, бывало, птичек в лесу и скажет: "Вот бедные, хлопот-то им сколько, чтобы прокормиться!" Или завоют волки, – он и их жалеет: "Вот им холодно и поесть хочется, а где им пищи достать?" – и даже заплачет. Или видит – едет мужик в телеге и хлеб черный ест. "Вот, – скажет мне, – смотри, сухим хлебом питается. А мы? Наварят нам щей, каши, наготовят целую трапезу, и едим готовое. Древние отцы трудами снискивали себе пищу. Выработает и через несколько дней ест, да и то еще не все, чтобы оставить нищим. Жалостливы и сострадательны они были, а мы едим до полной сытости"».

Отец Иларион вспоминал, как его, молодого тогда послушника, отец Варлаам учил не передавать «новостей». «Придешь, бывало, к нему, – вспоминал отец Иларион, – начнешь передавать: "Батюшка! То и то я слышал, то и то я видел…" А отец игумен в ответ: "Что же от этого пользы-то? Лучше ничего не видеть и не слышать. Старайся чаще проверять свои мысли, свое сердце…"».

– Замечательно, – сказал однажды отец Варлаам, – что два помысла постоянно борют человека: или осуждение других за умаление подвигов их, или возношение при собственных исправлениях.

На пасеке, у восточной ее ограды, близ своей кельи, отец Варлаам построил себе из досок небольшое помещеньице вроде беседки, где на одной стенке повесил два медных складня. Тут, стоя и молясь, иногда присаживаясь на низенькую скамеечку, старец проводил летние ночи, стараясь бодрствовать. Скитяне замечали, что то ли от бессонницы, то ли от слез он имел припухшие веки и покрасневшие глаза.

Любил отца Варлаама и старец Амвросий (Гренков), который много о нем рассказывал.

Так, однажды летом 1848 года отец Амвросий после тяжелой болезни вышел впервые пройтись по дорожке за сажалкой[7], а ему навстречу – отец Варлаам, который и спросил молодого иеромонаха:

– Ну что, поправляешься?

– Да вот, – отвечал тот, – оставил Господь на покаяние.

Отец Варлаам пристально поглядел на него и вдруг сказал смиряющим тоном:

– А что же, ты думаешь, лучше будешь? Не будешь лучше… Хуже, хуже будешь!

Старец Амвросий, рассказав это, умолкал на минуту и потом заключал:

– Да, теперь вижу, что стал хуже…

Вот другой рассказ отца Амвросия:

«Услышал однажды отец Варлаам, что есть в некоей деревне крестьянин-боголюбец, проводивший жизнь духовную. Отыскал он этого крестьянина и, поговоривши с ним несколько, сказал:

– А как бы это умудриться привлечь к себе милость и благодать Божию?

– Эх, отец, – отвечал простодушный крестьянин, – нам-то бы только сделать должное, а за Богом-то дело не постоит».

«Однажды увидел отец Варлаам в лесной караулке старика лесника. Поздоровавшись с ним, спросил:

– Ну, как живешь, отец?

– Да что, – отвечал тот, махнув рукой, – разве не видишь? Что у меня есть? Вон кочан капусты да краюшка хлеба… Холод да голод… Голод да холод. А я уж и стар, жизнь замучила, кости болят…

– Семья есть?

– Была… Да примерли все – и жена, и дети. Один я. – Старик печально поник головою и умолк.

– Да, отец, тяжело, конечно, – сказал отец Варлаам. – Но я вижу, что ты унываешь… А ведь тебе Господь дал этот крест. Для спасения души твоей дал… Потерпеть бы! Жить-то, может, и недолго осталось, а поверишь – вот и спасение. Навеки!

– Ну, я этого не знаю, да и не думаю о том, – уныло сказал старик. – Мне бы в тепло да кусок хлеба. А тут…

Огляделся отец Варлаам – в избушке ни одной иконки. Потрогал старика за понурое плечо:

– Не унывай, отец! Да вспомни Бога-то. Хочешь, я икону тебе принесу?..

– Да поди ты… Иди, иди по своим делам! Без тебя худо.

– Ну, прости.

Ушел отец Варлаам, а в душе все щемит: жаль старика… Придя в скит, встретил отца Амвросия, рассказал ему о своем посещении бедняка в лесу, прибавил:

– Добра-то было бы, добра-то сколько! И голод! И холод!.. Только бы терпеть с благодарением. Нет, не понимает дела старик, ропщет…»

Нет, не только о своем спасении заботился отец Варлаам… И молился он, вероятно, о многих.

«До самой блаженной кончины, – писал архимандрит Агапит, – отец игумен Варлаам отправлял чреду священнослужения в скиту и особенно в монастыре. Любил, по принятому в Оптиной пустыни обычаю, в Страстную седмицу петь среди церкви светилен[8]: "Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный…" Назидательно было слышать, как отец игумен Варлаам своим старческим голосом изливал пред Господом скорбь души своей о своей греховности, взывая в то же время из глубины болезнующего сердца к милосердию Божию: "...Просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя…"».

Накануне Рождества Христова 1849 года пошел отец Варлаам еще затемно из скита к ранней обедне в монастырь. Мороз был крепок, а он не весьма тепло оделся. Ворота оказались еще запертыми… Ожидая, пока их откроют, старец продрог так, что, войдя в церковь, никак не мог согреться. Однако он участвовал в богослужении, после него внезапно ослабел и не мог идти своими ногами в скит. Его отвезли туда в санях, запряженных монастырской лошадкой. В келье он слег на свой жесткий одр. Ему было так худо, что скитоначальник с иеромонахами решил его немедленно особоровать и причастить Святых Христовых Тайн.

В самый праздник Рождества он лежал, не принимая никакой пищи. А на другой день, на праздник Собора Пресвятой Богородицы, мирно предал Господу свою младенчески чистую душу. Без сомнения, на пороге вечной жизни встретила его Сама Царица Небесная, Игумения и Святой Горы Афон и Введенской Оптиной пустыни с ее скитом.

Пусть не так много штрихов сохранилось из жизни отца Варлаама, но их достаточно, чтобы представить себе образ, достойный подражания и любви. Да, был в Иоанно-Предтеченском скиту подвижник, приснопамятный игумен Варлаам, и недаром поминали его добром все старцы, знавшие его, – преподобные отцы Макарий, Амвросий, Иларион и другие.

Супруги Киреевские в их отношении к Оптиной пустыни

Одна из забытых страниц русской культуры

Жизнь, равно как и творчество Ивана Васильевича Киреевского (1806-1856), можно разделить на две половины, вернее части, так как вторая часть по времени гораздо короче первой, хотя, скажем сразу, намного значительнее. В молодости он был писателем и журналистом вполне «европейского» толка, недаром и журнал его, закрытый цензурой на третьем номере, назывался «Европеец». И о церковности его до весьма зрелых лет не скажешь слишком многого. Однако он с юных лет верил в Бога, а европеизм его, подогревавшийся трудами знаменитых немецких профессоров, лекции которых он слушал в Берлине и Мюнхене, со временем преобразился в патриотизм и славянофильство, стоящие на твердом основании Православия.

В первой половине жизни Киреевский имел огромный круг общения. Среди его друзей и знакомых множество литераторов Москвы и Петербурга – В. А. Жуковский, А. С. Пушкин, братья К. С. и И. С. Аксаковы, М. П. Погодин, П. Я. Чаадаев, Д. В. Веневитинов, В. Ф. Одоевский, Н. В. Сушков, А. С. Хомяков, Н. М. Языков, М. А. Максимович, М. К. Кюхельбекер (это лишь несколько наиболее известных имен), а также просвещенных людей из дворян, интересовавшихся литературой и философией.

В московских домах 1830-1840-х годов, то у Свербеевых, то у больного уже в то время поэта Николая Языкова, а чаще всего в доме своей матери Авдотьи Петровны Елагиной, Киреевский – непременный участник диспутов в компании писателей, профессоров и просто любителей поговорить. Скоро в среде славянофилов он был признан, наряду с Хомяковым, главным авторитетом. На него возлагались многие надежды. Славянофилы старались вручить ему руководство своими изданиями. Серьезный, чаще всего даже нахмуренный, с вечно дымящейся трубкой в руке, которую он и ночью клал возле себя, шахматист-гроссмейстер, годами ведший по почте головоломные партии со столь же учеными игроками, державший ночью возле постели рядом с трубкой маленькую шахматную доску с фигурами… Знаток Канта, Шеллинга, Окена и Гегеля, одно время претендовавший на кафедру философии в Московском университете… Чуть ли не каждые полгода переносивший какие-то непонятные, но тяжелые болезни, почти сводящие его в гроб, после которых он медленно оправлялся (врачи ни разу не определили в точности, что это за недуги). Несколько раз друзья и родные Киреевского впадали в великую скорбь, будучи уверенными, что он умирает…

В противоположность этому – великое одиночество последнего периода его жизни, намеренный уход в это уединение, в почти монашеский образ жизни, насколько это может быть доступно семейному человеку. Он много времени проводит в своем имении Долбине, вблизи Оптиной, с которой возникла и все более крепла у него духовная связь. Он стал, как и супруга его Наталия Петровна, духовным чадом оптинского старца отца Макария, самым деятельным его помощником в издании святоотеческих писаний. Мало кто из его бывших друзей мог представить себе, какая огромная, титаническая работа происходила в душе Ивана Васильевича, забившегося, по их мнению, в деревенскую «глушь»… Супруга его, пришедшая в церковную жизнь раньше, чем он, была ему верной помощницей.

Именно с Оптиной пустынью связал их Господь, с тем местом, где процвело духоносное старчество, плод и цвет русского монашества. Именно в оптинский период своей жизни написал Киреевский основные свои философские сочинения, проникнутые православным сознанием… Делателем Иисусовой молитвы стал бывший «европеец».

Наталия Петровна в ранней молодости имела великое счастье быть духовной дочерью преподобного старца и чудотворца Серафима Саровского. После его кончины духовником ее стал знаменитый в свое время в Москве старец Новоспасского монастыря отец Филарет (Пуляшкин), который был духовником и ее матери. Один из мемуаристов вспоминал, что Евдокия Николаевна Арбенева «под руководством старца научилась понимать Евангелие и книги отеческие, и в чтении их обрела источник неземных утешений».

Семья Арбеневых в дворянской среде не была типичной для своего времени. Ее привычный уклад – ежедневная молитва, посещение храмов и монастырей и все то, чем живет воцерковленный православный человек. Для сравнения можно взять хотя бы семью будущего супруга Наталии Петровны, предопределившую трудность его пути к ясному православному сознанию. И это была одна из культурнейших семей. Мать братьев Киреевских – Авдотья Петровна Елагина (это фамилия ее второго мужа), племянница поэта Жуковского, хорошо известна в истории русской литературы благодаря своему многолетнему и главному в Москве литературному салону. Она была образованна и даже набожна, много помогала нищим и бедным, но в храме бывала лишь изредка и не соблюдала постов. Ни она, ни ее дети не носили нательных крестиков. До старости привычным чтением оставались любимые книги ее молодости – проповеди «пламенного» католика Массильона и романы Руссо. Вот эта семья была тогда для России, именно для интеллигентной среды, типичной.

Масонство, со времен Петра деятельно занимавшееся книгоизданием и наводнившее всю Россию книгами мистического, деистического или протестантского духа, формировало вкусы читающего дворянства. И не только через книги, но и через многочисленные журналы, и даже через университеты, особенно Московский, бывший в конце XVIII – начале XIX века почти целиком в руках масонов.

Не менее деятельны были католики, в начале XIX века допущенные в России к преподаванию. Иезуиты, например, весьма знаменитые и любимые российским дворянством многоученые патер Чиж и патер Муральт, открывали в Петербурге свои пансионы. Со временем их изгнали, но они свое дело сделали. Православие у интеллигенции оставалось по большей части в формальном виде. Характерно, что у нее даже такая великая подвижница духа, как графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, восстановительница многих монастырей и храмов (в том числе новгородской Юрьевской обители), вызывала насмешливые эпиграммы.

Жуковский провел свою молодость среди масонов – это были писатели Карамзин и Дмитриев, директор Московского университета Иван Петрович Тургенев и его сыновья Андрей и Александр (ближайшие друзья поэта). Чуть ли не духовным отцом для Жуковского был плодовитый писатель-масон, автор мистических сочинений Иван Лопухин. Соответственным был и круг чтения Жуковского. А он был воспитателем многочисленных своих племянниц, в том числе Авдотьи Петровны, урожденной Юшковой. Сам поэт, пройдя сложный путь духовной жизни, пришел к Православию и церковности, а вот ученицам его далеко не всем удалось преодолеть очарование мистико-романтической культуры, впитанной ими от него.

Братья Киреевские, Петр и Иван, в 1814 году отроками попали в Долбине в число учеников Жуковского. Он тогда много писал, среди прочего – «страшные» баллады с рыцарями, покойниками и колдунами, которые любил читать вслух по вечерам…

Иван Киреевский позднее при всяком начинании обращался к Жуковскому за советом. Однако Господь привел его в Церковь Христову не через Жуковского, а через юную Наталию Петровну Арбеневу вышедшую 29 апреля 1834 года замуж за Киреевского.

«Милые друзья Иван Васильевич и Наталия Петровна! – писал им из Петербурга Жуковский. – Теперь утро 29 апреля: переношусь мысленно к вам, провожаю вас в церковь, занимаю должное мне место отца и от всего сердца прошу вам от Бога мирного, постоянного домашнего счастья, которое, несмотря на необходимую примесь печалей, все-таки останется счастием, если будет взаимным согласие чувства и мысли».

Наталия Петровна, вероятно уже после кончины супруга, рассказала А И. Кошелеву, а тот записал – как гласит заголовок этой бумаги – «Историю обращения Ивана Васильевича».

«И. В. Киреевский, – говорится там, – женился в 1834 году на девице Наталии Петровне Арбеневой, воспитанной в правилах строгого христианского благочестия; в первые времена после свадьбы исполнение ею наших церковных обрядов и обычаев неприятно его поражало, но по свойственной ему терпимости и деликатности он ей в том нимало не препятствовал. Она со своей стороны была еще скорбнее поражена отсутствием в нем веры и полным пренебрежением всех обычаев Православной Церкви. Были между ними разговоры, которые оканчивались тем, что положено было ему не мешать ей в исполнении ее обязанностей, а ему быть свободным в своих действиях…

На второй год после женитьбы он попросил жену свою прочесть Кузена [французский философ, современник Киреевского. – Примеч. сост.]. Она охотно это исполнила, но когда он стал спрашивать ее мнения об этой книге, то она сказала, что в творениях святых отцов все это изложено гораздо глубже и удовлетворительнее. Он усмехнулся и замолчал. Он стал просить жену почитать с ним Вольтера. Она объявила ему, что готова читать всякую серьезную книгу, которую он ей предложит, но насмешки и всякое кощунство ей противны, и она их не может ни слышать, ни читать.

Тогда они после некоторого времени начали читать вместе Шеллинга, и когда великие, светлые мысли их останавливали и Иван Васильевич Киреевский требовал удивления от жены своей, то она сначала ему отвечала, что эти мысли ей известны из творений святых отцов. Неоднократно она ему их показывала в книгах святых отцов, что заставило Ивана Васильевича иногда прочитывать целые страницы. Неприятно было ему сознавать, что действительно в святых отцах [есть] многое, чем он восхищался в Шеллинге. Он не любил в этом сознаваться, но тайком брал у жены книги и читал их с увлечением.

Знакомство с новоспасским иноком Филаретом, беседы со святым старцем, чтение разных творений святых отцов услаждали его и увлекали на сторону благочестия. Он ездил к отцу Филарету, но всякий раз как бы по принуждению. Видно было, что ему хочется к нему ехать, но всегда нужно было какое-то принуждение. Наконец в 1842 году кончина старца Филарета окончательно утвердила его на пути благочестия.

И. В. Киреевский никогда прежде не носил на себе креста. Жена его не раз о том просила, но Иван Васильевич отмалчивался. Наконец однажды он сказал ей, что наденет крест, если он будет ему прислан от отца Филарета, которого ум и благочестие он уже душевно уважал.

Наталия Петровна поехала к отцу Филарету и сообщила это ему. Старец, перекрестившись, снял с себя крест и, давая, сказал Наталии Петровне:

– Да будет он Ивану Васильевичу во спасение.

Когда Наталия Петровна приехала домой, то Иван Васильевич, встречая ее, спросил:

– Ну, что сказал отец Филарет?

Она вынимает крест и отдает его Ивану Васильевичу.

Иван Васильевич спрашивает ее:

– Какой это крест?

Наталия Петровна говорит ему, что отец Филарет снял его с себя и сказал, что да будет он ему во спасение.

Иван Васильевич пал на колени и говорит:

– Ну, теперь чаю спасения для души моей, ибо я в уме своем положил: если отец Филарет снимет с себя крест и мне его пришлет, то явно будет, что Бог призывает меня ко спасению.

С этой минуты замечен был решительный поворот в мыслях и чувствах Ивана Васильевича.

После кончины отца Филарета Иван Васильевич, живя поблизости Оптиной пустыни, в частых беседах с отцами Леонидом, Макарием и другими старцами все более и более укреплялся в благочестии».

Семья Киреевских росла. В 1835 году у них родился сын Василий, в следующем – дочь Наталия, скончавшаяся в младенчестве. Затем у них были еще дети – сыновья Сергей и Николай, дочери Екатерина, Александра, Мария и Софья (Александра стала монахиней). Все больше становилось забот… В 1836 году Иван Васильевич по семейному разделу получил село Долбино (Лихвинского уезда Калужской губернии) с несколькими деревеньками и стал большую часть года проводить там. Но не оттого, что деревенская жизнь ему полюбилась, а просто из нужды: в деревне жизнь дешевле…

Это было село, где Иван Васильевич провел детство… Барский дом располагался на холме, плавно скатывавшемся к реке Выре, бегущей в обрывистых берегах к Оке, которая тут совсем близко, у Белева, в семи верстах. На другой стороне Выры – село с древней пятипрестольной церковью Успения Божией Матери (здесь находилась явленная чудотворная икона Успения Божией Матери). Край холмистый, лесной, с болотами в низинах. С каждого холма – обзор на десятки верст…

В день храмового праздника, 15 августа, в Долбине открывалась ярмарка, куда стекались торговцы окрестных сел и городов – Лихвина, Калуги, Козельска, Мещовска, Белева, Болхова… В близлежащем Белеве было два монастыря: Спасо-Преображенский мужской и Крестовоздвиженский женский. Поселившись в этих краях, Наталия Петровна завела знакомства среди насельниц монастыря, а они стали бывать в Долбине. Киреевские помогали обеим обителям разными припасами, в особенности хлебом. Монахи и монахини, бывавшие в долбинской усадьбе, чувствовали себя здесь спокойно – они находили не только приют, но и уединение для молитвы…

Между тем стоит вспомнить, что этот дом был знаменит в роду Киреевских как странный, иногда даже страшный. Тут, по воспоминаниям членов семьи, являлись привидения бабушек и дедушек трудно сказать каких времен, а, как рассказывали дворовые, отец Киреевского, скончавшийся в Орле, тогда же, в день своей смерти, явился в долбинский дом, кликнул слуг, прошел в дорожных сапогах в свой кабинет – и пропал… Много перебывало в этом старинном доме чудаков, неудачников и несчастных людей… И вдруг все это странное и темное схлынуло, как туман от ветра. Дом был отремонтирован и освящен. В нем, чуть ли не впервые, зазвучали молитвы, слово Божие… Наталия Петровна принялась с любовью вить свое семейное гнездо.

В 1845 году Иван Васильевич после долгих переговоров с Михаилом Петровичем Погодиным взялся за редактирование «Москвитянина». Он вынужден был жить в Москве, много писать, читать корректуры, хлопотать в типографии и конторе, но если он умел писать и редактировать, то хозяйственной сметки, необходимой для ведения журнала, у него не было, а Погодин, пригласивший его под сильным давлением всей группы славянофилов, демонстративно не помогал ему и даже мешал, не исполняя иногда его требований. В результате, выпустив три номера и составив четвертый, Киреевский захворал, бросил все и уехал в Долбино.

Четвертый – апрельский – номер был почти весь занят рукописью, присланной Киреевскому из Оптиной пустыни старцем Макарием (Ивановым): «Житие молдавского старца Паисия (Величковского)» с прибавлением нескольких писем этого великого святого, иеросхимонаха, наставника монашества, переводившего на церковнославянский язык писания православных отцов древности, – эти переводы через учеников его попали в Оптину пустынь. И ученики старца Паисия, и его переводы книг много способствовали духовному возрождению русского народа.

Старец Макарий, внимательно следивший за деятельностью Киреевского, очень сожалел о том, что тот прекратил редактирование «Москвитянина». Он писал: «Издание журналов "Маяка" и "Москвитянина" идет в духе религиозном… Последнего издатель мне знаком – господин Киреевский. Но, к сожалению, он, по болезни своей, оставляет оный на попечение других; а он имел надежду провести религиозное и нравственное направление и соединить их, как и необходимо, с наукою, тогда как в ученом мире наука непременно разъединяется с религиею. Это, пройдя опытом, он хотел доказать убеждением и, конечно, успел бы в столь полезном для человечества предприятии, но сил физических не достало».

Игумен Моисей (Путилов) и старец Макарий решили выпустить напечатанное в «Москвитянине» житие старца Паисия отдельной книгой, с прибавлением его сочинений, портрета и снимка с автографа. Это дело они поручили Наталии Петровне и даже послали ей деньги на печатание. 7 мая 1845 года игумен Моисей писал из Оптиной Наталии Петровне: «Получа почтенное Ваше писание от 26 апреля с возвращением денег, посланных на напечатание по желанию нашему из журнала "Москвитянина" особо жизни и писем блаженного старца Паисия, которое достопочтеннейший супруг Ваш Иван Васильевич, купно и Вы, благоволили вменить себе во утешение – напечатать безденежно и доставить к нам просимое количество, – я приятною обязанностью поставляю принести Вам и супругу Вашему глубочайшую признательность за таковое Ваше благожелательство к душевному назиданию многих. Узнав из письма Вашего о болезни Ивана Васильевича, сердечно соболезнуем и по долгу христианской любви молим общебратственно Премилосердого Господа о исцелении его от болезни». Старец Макарий приписал: «Примите и от меня, почтеннейшая Наталия Петровна, усерднейшие благодарения за память Вашу; жалею о болезни Ивана Васильевича, дай Бог ему крепости, силу и разум в подвиге его издания».

В 1846 году, в марте и в июле, старец Макарий навещал Киреевских в Долбине. При одном из этих посещений он в разговоре «коснулся о недостатке духовных книг для руководствующихся в деятельной христианской жизни». Далее выяснилось, что и у оптинских старцев, и у Киреевских имеются различные рукописи, из которых самое ценное – творения святых отцов, переведенные с греческого языка старцем Паисием. Супруги Киреевские предложили издать их, тем более что и начало было уже положено «Житием и писаниями молдавского старца Паисия (Величковского)». Эта книга была уже в типографии.

В январе 1847 года оптинский летописец записал: «Благоволением Премилосердого Господа, за молитвами святых отец наших, окончено в сем генваре месяце печатание книги под заглавием: "Житие и писания молдавского старца Паисия (Величковского). С присовокуплением предисловий на книги святых Григория Синаита, Филофея Синайского, Исихия Пресвитера и Нила Сорского, сочиненных другом и сопостником, старцем Василием Поляномерульским, о умном трезвении и молитве. Издание Козельской Введенской Оптиной пустыни. Москва: в Университетской типографии, 1847". <...>

Сии душеполезные, в особенности для монашествующих, рукописи хранились в Оптиной пустыни: у отца игумена Моисея, у скитоначальника иеромонаха Макария, а некоторые присланы от отца архимандрита Игнатия (Брянчанинова) – настоятеля Санкт-Петербургской Сергиевой первоклассной пустыни, и от отца архимандрита Макария [Глухарева] – настоятеля Болховского монастыря. Отец игумен Моисей со скитоначальником иеромонахом Макарием, призвав Господа на помощь, переписавши рукописи, представили в Московский духовный цензурный комитет в прошлом 1846 году чрез посредство профессора Московского университета Степана Петровича Шевырёва и белёвского помещика Ивана Васильевича Киреевского с супругою его Наталиею Петровной, которая также имела в хранении полезные рукописи. Эти же благочестивые особы имели всё старание и попечение, находясь в Москве, в получении из цензуры, в печатании они же были и корректорами, а притом, как скоро напечатывался лист оной книги, каждый лист корректированный тотчас пересылали чрез почту в скит к иеромонаху Макарию, который, просмотревши и сверивши с подлинными рукописями, сообщал им о оказавшихся в печатном листе погрешностях; по окончании всей книги печатию и погрешности напечатаны. …В Оптину несколько экземпляров доставлено 31 числа сего же января.

Душеполезные и назидательные сии книги поднесены от настоятеля отца игумена Моисея при письмах: Московскому митрополиту Филарету, Киевскому митрополиту Филарету, многим архиепископам, епископам и знатным особам, благоволящим к Оптиной обители… <...>

Господин Киреевский Иван Васильевич был редактором журнала «Москвитянина», и по христианскому благочестию, в особенности супруги его Наталии Петровны, расположены ко многим обителям и к монашескому ордену...»

11 января старец Макарий писал Киреевским: «Все действия Ваши по сему предмету доказывают Ваше великое усердие к сообщению полезного ближним. Я не буду Вас благодарить, да Вы и не ищете благодарности; польза, которую могут получить кто-нибудь из близких, уже есть Вам воздаяние; Господь даровал Вам сие благое произволение… <...> Что мне остается делать? Аще и недостоин есмь, но молить Господа о ниспослании Вам благоденствия... и спасения. Судьбы Его нам неисповедимы...»

Едва окончено было первое издание книги, как возник вопрос о втором… Началась переписка об этом со старцем Макарием. В то время Иван Васильевич Киреевский – уже духовный сын старца. И деловая часть его писем в Оптину всегда оканчивается личными вопросами. «Окончив о книге, – пишет он, например, в январе 1847 года, – позвольте мне предложить Вам просьбу о себе самом: я желал бы говеть в этот пост и приобщиться Святых Тайн, но не смею этого сделать без Вашего разрешения. Благословите ли Вы мне, батюшка, или прикажете отсрочить? С нетерпением буду ожидать Вашего ответа и с покорностью. Душевно Вам преданный ваш духовный сын и почитатель И. Киреевский».

Старец Макарий пишет Ивану Васильевичу 8 февраля: «Старание Ваше и содействие ко второму изданию книги "Жития старца Паисия" и трудов его доставило нам большое душевное утешение; а еще и другие труды его и переводы... по общему нашему желанию имеем в виду к изданию… <...>

На прошедшей почте я писал к Наталии Петровне, какие мы предполагаем статьи к напечатанию, а Вы еще прибавьте имеющиеся у Вас, которые к нашим приобщите… Конечно, нельзя уже всех в один том поместить, а ежели Варсануфия печатать, то и еще прибавится. <...>

Я послал к вам 4-го числа рукопись полууставную – святого Марка Подвижника – восемь слов, но не знаю, годится ли с оной печатать гражданским шрифтом? Ожидаю уведомления: когда годится, то пришлю и Феодора Студита такого же письма.

Симеона Нового Богослова двенадцать слов списаны; когда успею прочесть, то на сей почте пришлю; а житие надобно писать. Житие Григория Синаита пишут. Максима "По вопросу и ответу" также пишут; и Симеона Евхаитского тоже. <...> Варсонофия Великого есть у нас книга, писанная четким письмом простым, только под титлами; когда это не помешает, то пришлю оную, извольте уведомить… <...>

...Испрашивая на Вас Божие благословение, с почтением моим остаюсь недостойный Ваш богомолец многогрешный иеромонах Макарий».

Спустя несколько недель Киреевский заболел. Боль в сердце, удушье… Но он не ложится, работает и не расстается со своей трубкой. Так прошли март и апрель. В начале мая он уже лежал почти при смерти.

10 мая Елизавета Ивановна Попова, близкая знакомая Киреевских, писала в своем дневнике: «Троицын день… Какая тяжкая болезнь у Ивана Васильевича и как сильно он страдал! Его лечили Овер, Рихтер и Пфель… Все, знающие Киреевского, с тоской и страхом прибегали по два раза в день узнавать о нем. Грановский плакал, узнав о его опасности». 16 мая: «Опасность увеличилась». 17-го: «Был ужасный день, когда Овер сказал, что должно прибегнуть к последнему средству – к лечению холодной водой… стоны больного во время обливания головы терзали душу».

Съехались все родные – среди них Мария Васильевна и Петр Васильевич, сестра и брат больного. Только 2 июня Киреевский смог впервые выбраться на воздух, и то в коляске…

В июле Иван Васильевич с семьей отправился в Троице-Сергиеву лавру. А его сестра Мария Васильевна, по обету о выздоровлении брата, 8 июля пошла пешком в Киев – дошла в три недели. Когда она вернулась в Москву, Иван Васильевич был уже в Долбине, куда прибыл с заездом в Оптину. А 9 сентября летописец оптинского скита записал: «Отправились скитоначальник иеромонах Макарий с иеромонахом Антонием (Бочковым) и рясофорным монахом Петром (Григоровым) к помещику Киреевскому Ивану Васильевичу...» 10-го: «Ввечеру возвратились благополучно».

Петр Григоров – бывший артиллерийский подпоручик. Он подвизался сначала в Задонском Богородицком монастыре, в послушании у известного затворника Георгия (Машурина), а с 1834 года жил в скиту Оптиной пустыни (с 1836 года рясофорный, с 1850-го манатейный монах с именем Порфирия). Он собрал и издал большой том духовных писем затворника Георгия с его житием, много раз перепечатывавшийся впоследствии. Григоров был одним из ближайших сотрудников старца Макария по изданию книг и состоял в переписке с Киреевскими.

Иеромонах Антоний (Бочков) – бывший светский писатель, автор романтических повестей и стихотворений. В 1827 году, после смерти жены, он дал обет постричься в монахи. Десять лет странствовал он по монастырям, наконец, в 1837 году, стал послушником, а через шесть лет и постригся. В описываемое время он только что прибыл из Иерусалима в скит Оптиной пустыни (после его кончины, в 1875 году, вышла книга его дорожных очерков «Русские поклонники в Иерусалиме»). Отец Антоний был знаком с Киреевскими с конца 1820-х годов и в течение своей жизни постоянно навещал их.

К этому времени Киреевский совсем отошел от литературной жизни Москвы. Друзья не могли понять его. «Что же ты до сих пор не примешься за дело? – пишет ему Шевырёв в октябре 1847 года. – Я к тебе с предложением от Погодина. «Москвитянин» возобновляется с будущего года в 12-ти книжках. Я снова буду участвовать в критике. Дай «Москвитянину» хоть две статьи полновесные в год. Они будут украшением ему и много его поддержат. Еще мне поручено пригласить тебя в сотрудники "Северного обозрения"… пошли туда хотя одну статью. Ну вот тебе три статьи в год". Обращаясь к Наталии Петровне, он пишет: "Напоминайте мужу Вашему притчу о талантах…» С этого времени только старец Макарий и другие оптинцы видели, что Киреевский и не думал «закапывать» данных ему от Господа талантов, что он их неустанно умножает.

Он читает святых отцов. И вот уже любимые им западные философы померкли, хотя совсем расстаться с ними ему было не по силам. Он, можно сказать, вырос с ними. Никто в то время в России, кроме Чаадаева, не знал их так глубоко, как Киреевский. Он видит много полезных частностей, но все более убеждается в ложности оснований западноевропейской философии. Днем и ночью он делает отрывочные наброски на листках. «Еще существующее недоразумение о противоречии философии и религии, разума и веры основывается на недостатке образованности и на ложном состоянии современной философии», – пишет он.

Появляются резкие, неопровержимые мысли: «Философия, противоречащая вере, потому только могла развиться и овладеть умами на Западе, что самая вера его еще прежде отшатнулась от правильного учения Церкви». «Человеческий разум, получив одинакие права с Божественным Откровением, сначала служит основанием религии, а потом заменяет ее собою». «Римская Церковь оторвалась от Церкви Вселенской вследствие вывода разума формально-логического, искавшего наружной связи понятий и из нее выводившего свои заключения о сущности. Такой только наружный разум и мог отторгнуть Рим от Церкви, поставив свой силлогизм выше живого сознания всего христианства». «Философия не есть одна из наук и не есть вера. Она общий итог и общее основание всех наук и проводник мысли между ними и верою». «Жалкая работа – сочинять себе веру!» «...Высшее начало знания хранится внутри Православной Церкви...» «...Истина одна, как один ум человека, созданный стремиться к Единому Богу».

Киреевский пересматривает всю историю философии. Он еще не знает, что у него получится – книга, ряд статей… Но ему кажется, что он может дать основания для православной философии, отменяющей все протестантско-католическое любомудрие, опирающейся на творения святых отцов Церкви от древности до современности. Он чувствует, что тут недостаточно одной умственной работы, обдумывания, изучения, что здесь нужен монашеский, аскетический труд над своим «внутренним человеком», молитва ко Господу и всем святым о вразумлении. «Ибо православно верующий знает, – замечает он, – что для цельной истины нужна цельность разума; и искание этой цельности составляет постоянную задачу его мышления».

«В Церкви Православной, – пишет Киреевский, – отношение между разумом и верою совершенно отлично от Церкви Римской и от протестанских исповеданий. Это отличие заключается, между прочим, в том, что в Православной Церкви Божественное Откровение и человеческое мышление не смешиваются; пределы между Божественным и человеческим не переступаются ни наукою, ни учением Церкви. Как бы ни стремилось верующее мышление согласить разум с верою, но оно никогда не примет никакого догмата Откровения за простой вывод разума, никогда не присвоит выводу разума авторитет откровенного догмата. Границы стоят твердо и нерушимо. Никакой патриарх, никакое собрание епископов, никакое глубокомысленное соображение ученого, никакая власть, никакой порыв так называемого общественного мнения какого бы ни было времени не могут прибавить нового догмата, ни изменить прежний, ни приписать его толкованию власть Божественного Откровения и выдать, таким образом, изъяснение человеческого разума за святое учение Церкви или вмешать авторитет вечных и незыблемых истин Откровения в область наук, подлежащих развитию, изменяемости, ошибкам и личной совести каждого».

Зиму 1848/49 года Киреевские проводят в Москве – ради оптинских изданий. Иван Васильевич трудится больше над рукописями, читая их, сверяя, делая переводы, составляя указатели, ища наиболее точного выражения для какой-нибудь мысли.

Наталия Петровна хлопотала о закупке бумаги, вела денежные расчеты, ездила в типографии – «Университетскую» или В. Готье, читала гранки, писала деловые письма, одна или с мужем по делам печатания книг бывала у митрополита Московского Филарета, бережно опекавшего оптинское издательское дело. Преосвященный весьма уважал Наталию Петровну за ее благочестивую и деятельную жизнь. Духовный отец митрополита, наместник Троице-Сергиевой лавры архимандрит Антоний (Медведев), был духовным братом Наталии Петровны – они оба в свое время были духовными чадами преподобного Серафима, Саровского чудотворца. Митрополит, будучи всегда занят, принимал Наталию Петровну в любое время и всегда был к ней внимателен и ласков. Он очень одобрял ее связь с Оптиной пустынью. Через нее старец Макарий посылал митрополиту рукописи, предназначенные для издания. Тот не просто их читал, но сверял, иногда правил перевод.

И все лето 1849 года Киреевским пришлось провести в Москве ради оптинских дел. В Долбино они попали лишь в сентябре, не миновав, конечно, на пути Оптиной. В декабре, с 15-го по 19-е число, у них там гостил старец Макарий, но не в самом имении, а в лесной келье, небольшой избушке, нарочно построенной для отдыха монахов. Старец приглашает сюда супругов Киреевских, в этот домик, для духовной беседы, для разговора о делах, просто на чашку чаю… В этот раз старец Макарий показался Наталии Петровне более – против обычного – уставшим. Она предложила ему отдых здесь, в этой избушке, не на несколько дней, а на несколько недель. Старец и сам чувствовал такую необходимость. Но возникло препятствие: игумен Моисей сначала согласился отпустить его на это время, но вскоре переменил свое решение.

«Скорбь души, произведенная немилостивым отказом Вашим, – писала Наталия Петровна игумену Моисею 5 февраля 1850 года, – столь же жестока, сколь и не ожиданна мною. Не стану выражать Вам моей глубокой печали, обращаюсь со смирением и любовью к Вашему отеческому сердцу, к Вашей справедливой совести и со слезами у ног Ваших умоляю и ожидаю, если не сегодня, то не в продолжительном времени, милостивого исполнения данного мне слова и обещания, в бытность мою в святой обители Вашей, отпустить почтеннейшего старца, нашего родного батюшку – благодетеля души – отца Макария к нам на несколько недель».

Игумен Моисей отвечал 7 февраля: «Позвольте Вам сказать в отношении духовного назидания Вашего: я никогда и никаким образом не отклонял от Вас старца иеромонаха Макария – мною любимого и уважаемого… Невозбранно допущены беспрерывные сношения с ним о пользе душевной. Но и слова, как обета, как Вы изволите писать, увольнять его на несколько недель не имел права давать. Мы давали обеты пред Алтарем Царя Небесного пребывать в монастыре неисходно, силе коих с Божиею помощью и держаться мы должны. Старец же отец Макарий Божиим изволением поставлен главою скита святого Иоанна, Предтечи Господня. Если Вы предполагаете, что уклонение старца из скита на несколько недель доставит ему отдохновение или спокойствие, – напротив: следствием оного может произойти расстройство в братиях для неизбежной от того душевной скорби старца, а притом послужит еще к поносительным заключениям и пустой молве на старца от посторонних людей».

Вместе с тем, понимая, как велика скорбь Киреевских, игумен Моисей 13 февраля направил к ним старца Макария для краткого пребывания. «Старец отец Макарий, – писал он Наталии Петровне в этот день, – отправился для желаемой Вами духовной беседы в душевную Вашу отраду, коею воспользоваться Вам да подаст премилосердый Господь»[9].

Однако Наталия Петровна настаивала на своей просьбе. Дело дошло до митрополита Филарета. «Милостивая государыня Наталия Петровна! – писал он 7 марта. – Вы, конечно, не ожидаете от меня письма, и я не думал, что буду писать, и особенно в сии дни [Великий пост. – Примеч. сост.]. Но до меня дошли сведения из Вашего края и суждения о них такие, по которым опасаюсь, чтобы не согрешить молчанием. Помнится, от Вас самих я слышал, что Вы устроили уединенную келью для принятия странствующих из монашествующих. Теперь слышится мне, что Вы приглашаете в нее отца Макария, и не только при посещении Вас, для отдыха в ней на несколько часов или на день, но и на месяц и более. Позвольте Вам сказать, что доброе намерение не всегда верно ручается за доброту дела и его последствий. Как отец Макарий многим в обители духовный отец и наставник, а также и посещающих обитель, то его удаление на долгое время многих может затруднить и расстроить. И как такое удаление было бы не в обыкновенном законном порядке, то оно может подать случай к разным суждениям, не чуждым даже соблазна… Впрочем, Господь да внушит и старцам, и Вам то, что Ему истинно благоугодно и душам полезно».

Наталия Петровна послала митрополиту подробное разъяснение этих обстоятельств. «Маленький домик, или, точнее сказать, 12-аршинная комната, – писала она, – разделенная перегородками на четыре, поставлена нами в некотором расстоянии от нашего дома с мыслию, что она может служить местом для принятия и успокоения уважаемых нами старцев, которым случится навестить нас. В нынешнем году думали мы с мужем просить отца Макария отдохнуть в ней на некоторое время, слышав о расстройстве его здоровья, и что он сильно страдает болью в груди и плече, и от излишнего утомления проводит ночи без сна. Для этого муж мой нарочно поехал в Оптину и действительно предлагал и просил отца Макария приехать к нам для отдохновения на месяц».

Вопрос был непростой. Эта переписка – выяснение истины. Никаких неудовольствий не осталось ни у Наталии Петровны, ни у игумена Моисея, ни у старца Макария…

Той же весной – это уже 1850 год, – когда возникла в Оптиной пустыни необходимость в хлебе, Наталия Петровна вызвалась уделить потребное количество его из своих запасов. «По назначению Вашему снабдить обитель от усердия Вашего хлебом, – писал игумен Моисей Наталии Петровне 12 марта, – отправляю при сем подводы для принятия жертвы Вашей, с общебратственною нашею нижайшею благодарностию».

Этой весной Иван Васильевич был в Петербурге. Там, в Александровском лицее, учился сын его Василий. Оттуда почти ежедневно он писал жене в Долбино. Один или вместе с сыном он посещает Казанский собор, бывает в лавре, в храме Петропавловской крепости, где молится возле усыпальницы убиенного государя Павла Петровича (и много людей молилось о упокоении души государя-мученика).

16 мая Наталия Петровна шлет ему письмо, где первая страница заполнена рукою старца Макария: «Христос воскресе!.. Пишу из лесного домика к Вам, почтеннейший Иван Васильевич; Наталия Петровна с детьми и со всеми посетили меня: и сами себя и меня угощают чаем. Господь да помянет любовь вашу и усердие ко мне, грешному. Желаю, чтобы сии строки нашли Вас и Васю в добром здоровье…

Испрашиваю на всех вас Божие благословение, – богомолец ваш, многогрешный иеромонах Макарий. Три часа пополудни. Скоро отправляюсь в Белёв».

Наталия Петровна продолжила письмо: «Друг мой сердечный Ванюша! Слава Богу! Вот тебе благословение, приветствие и благожелание нашего святого старца, конечно, они тебе будут на пользу душевную… Батюшка приехал к нам вчера в начале часа полудня, кушал у нас и пожелал кушать кофе и чай в домике, куда и нас всех пригласил… Батюшка поехал в закрытой пролетке до ручья, откуда прислал за мною пролетку, а сам пошел пешком… Батюшка меня встречал радостно, усладительно и мне было на душе! Слава Богу! А как сердце мое неразлучно с тобою, то, вошедши в комнату, вынула этот листок бумаги из стола и попросила батюшку к тебе написать, – с какой любовью он писал, как он был радостен! Ах, Ваня, как это видеть было приятно… Кофе, чай и тарелка варенья составляли угощение… после чего, поговорив несколько, собирались возвратиться… Батюшка с послушником пропели "Достойно есть…" – превосходно! Мы помолились и приложились ко кресту».

22 мая Наталия Петровна узнала, что в Оптиной кончился картофель. Она обратилась к своим запасам, и вот потянулись в обитель из Долбина четыре воза с рогожными кулями… 17 октября игумен Моисей пишет Наталии Петровне: «По доброму расположению Вы изволили назначить в обитель нашу от Богодарованного Вам урожая хлеба. При недостатке оного в настоящее время в обители, отправляю при сем подводы для принятия жертвы Вашей».

7 ноября того же года: «Известился я, что иеродиакон Каллист был в Вашем доме, и Вы по доброму расположению изволили еще назначить жертву в обитель нашу хлеба, в котором немалую имеем потребность в настоящее время. Принося Вам нижайшую мою благодарность за благотворительное усердие, отправляю при сем подводы для принятия, что Вам угодно будет отпустить».

19 июня 1850 года по пути в Киев, после посещения Оптиной пустыни, заехал к Киреевскому в Долбино Гоголь. Здесь, в доме, который уже напитался оптинским духом, он написал тревожное письмо к иеромонаху Филарету (Тимакову), а через него и всей братии монастыря, прося их усиленных молитв: «Путь мой труден, дело мое такого рода, что без ежеминутной, без ежечасной и без явной помощи Божией не может двинуться мое перо, и силы мои не только ничтожны, но их нет без осветления Свыше. <...> Ради Христа, обо мне молитесь».

Один только день провели вместе двое великих русских людей. Они давно были знакомы. Гоголь бывал на вечерних диспутах у Елагиной, да и в других домах виделся с Иваном Васильевичем. И вот здесь, вблизи Оптиной, они почувствовали духовное сродство свое…

В ноябре и декабре этого года Киреевский посещал Оптину. В декабре он говел. При этом вышел некоторый конфуз. Вот что старец Макарий написал по этому поводу Наталии Петровне, именно ей, как хозяйке долбинского дома: «Для меня немало удивительно, что Вы, бывши воспитаны в духе Православной Церкви, не знаете правил Ее, как приготовляться к Причастию Пречистых Тайн Христовых. Кроме того, что надобно иметь сердце сокрушенно и смиренно, нужно очистить дом души и воздержанием употребления привычной пищи; а я по приезде Ивана Васильевича к нам узнал, что он накануне приезда к нам употребил в пищу рыбу, – по крайней мере три дни, ежели не пять, надобно приготовить себя воздержанием… Я допустил его, но с болезнию сердца… Я и прошлого года, бывши у вас, заметил свободно употребляемую вами во время говения рыбную пишу и так же поболел о сем сердцем. Но вперед я Вам предлагаю, что не могу допускать сего без отягощения своей совести, и сам грешу, и вас обольщаю, в грех ввожу! Да не будет сего!»

С этой поры Киреевский очень строго соблюдал посты.

Все лето и осень 1851 года в долбинском доме шел ремонт – клеили обои, красили, что-то перестраивали… К августу были отделаны библиотека и кабинет Ивана Васильевича. В конце этого месяца он приехал из Петербурга в Москву и нашел здесь письмо жены. «Душа моя! Дорогой мой Ванюша! Милый сердцу, любимый глубоко муж мой!.. – пишет Наталия Петровна. – Вероятно, ты помолишься в часовне у Иверской и у святой иконы "Взыскания погибших", – этого, признаюсь, я сердечно желаю… Боже! О, если бы с помощью Его же святой милости достичь единственного желаемого счастья – соблюсти заповеди Божии – и тем доказать Господу любовь нашу! Друг мой! Ванюша мой! Помоги мне в этой жизни в исполнении святых заповедей Господа нашего Иисуса Христа!.. Помоги мне, или, лучше, скажу тебе, ты, глава и душа моя, веди меня… Будем искать Царства Небесного и Правды Его – и, быть может, спасение детей и наше (как единственная моя молитва) приложится нам! Святые старцы будут нашею опорою, их советы и святые молитвы будут нашим якорем спасения!.. Душа моя! Извини меня, увлекаюсь потребностью души слиться с тобою одною мыслью и желанием. Помолись обо мне Пресвятой Богородице».

В 1851 году и в начале следующего Киреевский работал над обширной статьей «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» (была напечатана в первом «Московском сборнике» 1852 года). Это как бы сравнительный анализ русского и общеевропейского («западного») характера. «Учения святых отцов Православной Церкви перешли в Россию, можно сказать, вместе с первым благовестом христианского колокола. Под их руководством сложился и воспитался коренной русский ум, лежащий в основе русского быта», – пишет Киреевский.

Это исследование написано с удивительной глубиной, непоколебимой прямотой и любовью. Правда о русском народе, высказанная здесь, явилась настолько высокой, что даже для некоторых патриотов и славянофилов оказалась спорной, пусть не во всем, но во многих деталях. У Киреевского в статье – не восторги и похвалы своему народу, а научные – исторические и философские – выкладки, факты. «Русский человек больше золотой парчи придворного уважал лохмотья юродивого. Роскошь проникала в Россию, но как зараза от соседей. В ней извинялись, ей поддавались как пороку, всегда чувствуя ее незаконность, не только религиозную, но и нравственную и общественную. Западный человек искал развитием внешних средств облегчить тяжесть внутренних недостатков. Русский человек стремился внутренним возвышением над внешними потребностями избегать тяжести внешних нужд».

И вот каков итог размышлений Киреевского: «Христианство проникало в умы западных народов через учение одной Римской Церкви – в России оно зажигалось на светильниках всей Церкви Православной; богословие на Западе приняло характер рассудочной отвлеченности – в православном мире оно сохранило внутреннюю цельность духа; там раздвоение сил разума – здесь стремление к их живой совокупности; там движение ума к истине посредством логического сцепления понятий – здесь стремление к ней посредством внутреннего возвышения самосознания к сердечной цельности и средоточению разума; там искание наружного, мертвого единства – здесь стремление к внутреннему, живому; там Церковь смешалась с государством, соединив духовную власть со светскою и сливая церковное и мирское значение в одно устройство смешанного характера, – в России она оставалась не смешанною с мирскими целями и устройством; там схоластические и юридические университеты – в древней России молитвенные монастыри, сосредоточившие в себе высшее знание… Там враждебная разграниченность сословий – в древней России их единодушная совокупность при естественной разновидности… Там законность формально-логическая – здесь – выходящая из быта… Там волнение духа партий – здесь незыблемость основного убеждения; там прихоть моды – здесь твердость быта… Там изнеженность мечтательности – здесь здоровая цельность разумных сил; там внутренняя тревожность духа при рассудочной уверенности в своем нравственном совершенстве – у русского глубокая тишина и спокойствие внутреннего самосознания при постоянной недоверчивости к себе и при неограниченной требовательности нравственного усовершения, одним словом, там раздвоение духа, раздвоение мыслей, раздвоение наук, раздвоение государства, раздвоение сословий, раздвоение общества, раздвоение семейных прав и обязанностей, раздвоение нравственного и сердечного состояния, раздвоение всей совокупности и всех отдельных видов бытия человеческого, общественного и частного...»

Не уходит Киреевский и от неизбежного вопроса: «Отчего не опередила Россия Европу? Отчего не стала она во главе умственного движения всего человечества, имея столько залогов для правильного и всеобъемлющего развития духа?» Он честно принимает факт совершившейся европеизации многих сторон русского быта. Он не желает просто «возрождать» старое русское и переносить в сегодняшнюю жизнь – это было бы и болезненно, и неестественно. Он призывает интеллигенцию осознать односторонность европейского просвещения. Не давая никаких рецептов, он пишет: «Одного только желаю я: чтобы те начала жизни, которые хранятся в учении Святой Православной Церкви, вполне проникнули в убеждения всех степеней и сословий наших; чтобы эти высшие начала, господствуя над просвещением европейским и не вытесняя его, но, напротив, обнимая его своей полнотою, дали ему высший смысл и последнее развитие, и чтобы та цельность (курсив И. К.) бытия, которую мы замечаем в древней, была навсегда уделом настоящей и будущей нашей Православной России».

Оттиски этой статьи Киреевский разослал друзьям – в них он восстановил все цензурные изъятия. Собираясь напечатать ее в скором времени еще раз, в дополненном виде, он просил замечаний и советов. Были посланы оттиски и в Оптину. Оттуда за всех братий ответил игумен Моисей. «Ваше памятование и христианское благорасположение к святой обители, – писал он, – и моему недостоинству обязывает навсегда общебратственно приносить у Престола Божия смиренные молитвы о здравии и благоденствии Вашем» (6 мая 1852).

13 мая в Москву прибыл старец Макарий. Он писал неизвестному лицу: «В тот же день были у владыки митрополита [Филарета. – Примеч. сост.], были им приняты милостиво и благосклонно. И вот уже восьмой день в Москве и все находимся в хлопотах, исправляя разные поручения и долг посещения наших знакомых и благодетелей… ...Мы много обязаны нашим хозяевам: совсем отдельные комнаты и особый вход, лошадь, экипаж, о столе нечего и говорить. Спаси их, Господи!»

Старец Макарий с монахами Иоанном (Половцевым) и Иларионом (Пономарёвым) остановился в доме Киреевских у Красных Ворот в Тупом переулке (ныне Хоромный тупик). Здесь он прочитал и новую статью Ивана Васильевича. В том же письме, отвечая на какое-то замечание своего адресата об этой статье, старец Макарий пишет: «Касательно статьи И. В. Киреевского, на замечание Ваше я не могу согласиться с Вами: по моему мнению, довольно он показал ложное просвещение Европы, одобрил нашу Русь, указал, где искать источники просвещения – в Православной Церкви и в учении святых отцов, а не в западных философах. Я даже и не понимаю, в чем Вы находите, нужно было ему пустить глубже перо свое?»

Целый месяц прожил старец Макарий в доме своих духовных чад, окруженный самой внимательной заботой Ивана Васильевича и Наталии Петровны. По его совету Иван Васильевич начал вести дневник; 15 мая на первой его странице старец собственноручно написал свое благословение, очень мелким полууставом: «Господи, благослови. Да благословит тя Господь от Сиона, и узриши благая Иерусалима [Пс. 127, 5]. Во всяком нашем деле и начинании да призываем помощь Божию, ибо Он сказал: ...без Мене не можете творити ничесоже [Ин. 15, 5].

Господь ищет от нас правыя веры и благих дел по заповедем Его. Но аще и вся повеленная сотворите, глаголите, яко раби неключими есмы: яко, еже должни бехом сотворити, сотворихом, – сказал Господь [Лк. 17, 10]. И паки: ...Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашим [Мф. 11, 29]. ...Сердца сокрушенна и смиренна Бог не уничижит [Пс. 50, 19]. Да пребудем в православной вере и повиновении Святой Церкви и пастырям и учителям нашим. Церковь... есть столп и утверждение Истины [1 Тим. 3, 15]. Да призываем в помощь нашему спасению милосердную нашу Заступницу Царицу и Богородицу Деву Марию, святых ангелов, хранителей наших, и святых угодников Божиих; их молитвы много могут о нас ходатайствовать. По силе своей стараться иметь любовь к ближним в помышлениях, словах и делах, ибо любовь покрывает множество грехов; но оная не может совершиться без смирения и без умерщвления собственного «я»; а без любви к ближним не может исполниться и первая заповедь – любовь к Богу. И что бы мы ни сделали благо, как и выше сказано, не полагаем в оном нашего спасения, но имеем надежду на искупление Спасителя нашего Господа Иисуса Христа, бесценной Его Кровию, и помним, что мы грешницы, и Господь пришел... грешников спасти [1 Тим. 1, 15]. В надежде на милосердие Божие да приносим всегда покаяние со смирением, и получим мир и успокоение в совести нашей, чего усердно желаю всем и мне, грешному иеромонаху Макарию».

В это время шла работа (начатая еще в январе этого года) над рукописью книги святых Варсонофия Великого и Иоанна Пророка – делался перевод ее с греческого на церковнославянский. Иван Васильевич редактировал перевод, сделанный оптинскими монахами. В феврале в Летописи скита было записано, что «начато в Москве печатание книги святого Варсонофия и Иоанна под особенным попечением духовной дочери отца Макария боголюбивой госпожи Наталии Петровны Киреевской». Это была рукопись сложности необыкновенной и большого объема. Попала она в Оптину через учеников преподобного Паисия (Величковского), а тот, в начале своей деятельности, вывез ее с Афона. Готовя это издание, старец Макарий трудился и над русским переводом рукописи. Книга эта – одна из основных святоотеческих, неустаревающих и духоносных. Кроме того, Иван Васильевич участвовал в переводе творений святого Исаака Сирина с церковнославянского на русский язык.

Вот несколько записей из дневника (не опубликованного полностью) за лето 1852 года.

«5 (июня)

Был у обедни. Ходил к нотариусу…

За чаем был отец Макарий. Говорил о внутреннем слове, о смирении. "Когда мы видим сучок в глазу брата, то бревно непременно должно быть в нашем" [ср.: Лк. 6, 42, Мф. 7, 3]. "Покуда видим в других пороки, до тех пор в нас нет смирения. Человеку смиренному все кажутся лучше его, все кажутся добродетельными".

Заметил на это, что если мы будем всех видеть добродетельными, то от этого, по крайней мере в мирской жизни, могут произойти беды и неприятности. Батюшка ответил, что смиренного Господь сохранит от этих бед и неприятностей, которые могут произойти от такой ошибки.

О умной молитве.

6 (июня)

Сличал перевод Исаака Сирина.

Исповедь у... отца Макария.

Хомяков.

7 (июня)

Удостоился с женою и тремя детьми сообщиться Святых Тайн.

Перед обедом переводил со славянского на русский Исаака Сирина. <...>

Был у всенощной.

8 (июня)

Был у обедни.

Ввечеру разговаривал с отцом Макарием об Исааке Сирине, о умной молитве и правдивости.

10 (июня)

Занимался оглавлением Варсонофия.

После обеда и вечер провел с отцом Макарием.

11 (июня)

Провожал отца Макария до заставы. <...> Занимался оглавлением Варсонофия и другими корректурами.

12 (июня)

Оглавление Варсонофия. Корректура…

22 (июня)

Был у обедни. <...>

В Сокольниках. У всенощной.

Ходил по саду.

План философии православной как продолжение моей статьи.

27 (июля)

Был у обедни у Трех Радостей [так называл Иван Васильевич церковь Трех Святителей у Красных Ворот, рядом с его домом. – Примеч. сост.]. Иже херувимы тайно образующе и Животворящей Троице… песнь припевающе… [Пс. 12, 6]. "Аз же на милость Твою уповах: возрадуется сердце мое о спасении Твоем: воспою Господеви, благодеявшему мне, и пою имени Господа Вышняго".

Получив извещение о милостивом услышании молитвы моей, прошу Всемогущего Бога, чтобы Он даровал мне во все минуты моей следующей жизни: во всем предаваться Ему, отсекая все страстные и корыстные цели, искать в каждом движении мысли прославления Его Святого Имени.

"Ищите Царствия Небесного и правды Его, и остальное все приложится вам" [Ср.: Мф. 6, 33].

28 (июля)

У обедни у Гребенской Божией Матери.

Пешком от Пречистенского бульвара.

Житие Кирилла и Мефодия. <...> Творения святых отцев.

24 (августа)

Вера не противоположность знания, напротив: она его высшая ступень. Знание и вера (здесь и далее курсив И. К.) только в низших ступенях своих могут противуполагаться друг другу, когда первое еще рассуждение, а вторая предположение.

Вера отличается от убеждения разумного только тем, что последнее есть уверенность в предметах, подлежащих одному рассудку, как например – в вопросах математических; вторая есть убеждение в предметах, одним рассудком не обнимаемых и требующих для своего уразумения совокупного, цельного действия всех познавательных способностей, как например – вопрос о Божестве и о наших к Нему отношениях. Не только смысл логический, но и нравственный смысл и даже смысл изящного должен быть сильно развит в человеке для того, чтобы его ум был проникнут живым убеждением в бытии Единого Бога, Всеблагого и Самомудрого Промыслителя. Из собрания отдельных умственных и душевных сил в одну совокупную деятельность, от этого соединения их в первобытную цельность, зажигается в уме особый смысл, которым он познает предметы, зрению одного рассудка недоступные. Потому многое, что для рассудка кажется беспорядочным нарушением его законов, то для высшего смысла ума является выражением высшего порядка».

В июле, августе и далее Киреевский и отец Макарий занимались переводом на русский язык сорока одного слова святого Исаака Сирина с «славянского» перевода старца Паисия (Величковского). Это делалось по благословению митрополита Филарета. 29 июля старец Макарий писал Киреевскому, что «при Божией помощи Первое слово святого Исаака Сирина переправил русский перевод». Тогда же митрополит Филарет прислал старцу Макарию полный перевод этой книги, сделанный кем-то в Троице-Сергиевой лавре, с просьбой просмотреть и исправить. Затем лаврский перевод был переслан к Киреевскому. Он нашел, что в переводе Первого слова смысл у отца Макария вернее, чем у лаврского переводчика. С этой лаврской рукописью Киреевский был у митрополита Филарета. Решено было печатать оптинский перевод.

Вместе с тем Иван Васильевич откровенно писал отцу Макарию, что русский перевод много теряет против церковнославянского. «В славянском переводе смысл полнее не только от выражения, но и от самого оттенка слова, – писал он. – Например, у вас сказано: "Сердце, вместо Божественного услаждения, увлечется в служение чувствам". В славянском переводе: "рассыпается бо сердце от сладости Божия в служении чувств". Слово "рассыпается от сладости", может, и неправильно по законам наружной логики но влагает в ум понятия истинные, и между прочим оно дает разуметь, что сладость Божественная доступна только цельности сердечной, а при несохранении этой цельности сердце служит внешним чувствам».

«Я согласен с Вами, что перевод старца Паисия гораздо превосходнее во всем против русского, – отвечал старец Макарий, – и собственно для моего понятия не надобно другого… Славянское наречие часто заключает в себе что-то великое, высокое и таинственное, а на русском языке никак нельзя выразить вполне. И я, с своей стороны, согласен бы был во многих случаях оставлять славянские слова, выражающие высокий смысл… Но то, что книга переводится на русский язык, заставляет иногда уступить необходимости».

Печатание книги святых Варсонофия и Иоанна подвигалось медленно. Старец Макарий в мае, будучи в Москве, писал в Оптину, что до выхода книги остается еще месяца два «при всем их [Киреевских. – Примеч. сост.] старании и тщании о скорости. Они сами и корректуру продерживают, и остаются здесь на это время единственно только для сего, а паче может еще вдаль отдалиться окончание книги, хотя это и стоит для них немало. Содержание в Москве против деревни большую имеет разницу. Да вознаградит Господь их ревность и благочестие».

В связи с тем же изданием старец Макарий писал в сентябре 1852 года: «Великий подвиг был и есть Н. П. Киреевской в издании книги святого Варсонофия Великого; помощь Божия и благословение архипастыря содействуют ей». «В течение августа месяца вышла из печати книга святого Варсонофия Великого. Да будет сие дело во славу Божию и в пользу ближних наших. Много потрудились почтеннейшие Иван Васильевич и Наталия Петровна, и особо сия последняя и трудами, и достоянием своим жертвовала… Спаси их, Господи!»

В марте же 1855 года, когда издавалась та же книга в русском переводе, старец писал: «Почтеннейшая Н. П. плохо чувствует себя в здоровье, а в печатании книг подвигается для общей душевной пользы: теперь печатается книга святого Варсонофия Великого в русском переводе; помоги ей, Господи!»

Летом 1853 года Наталия Петровна хлопотала и еще об одном важном деле, по крайней мере для Оптиной пустыни. Обитель долгое время арендовала большой луг у реки Жиздры, сенокос. Это так называемая пустошь Прость, сорок шесть десятин. На этом пространстве находились три небольших озерца и дубовая роща.

В конце июня летописец скита занес в книгу радостное событие: обитель получила этот луг в свое владение. И это была заслуга единственно только Наталии Петровны, которая ради этого подняла на ноги всех своих влиятельных знакомых.

Весной этого – 1853 – года как-то зашел к Киреевскому его знакомый, пастор Зедергольм. Он привел своего сына, недавно окончившего Московский университет. Этот сын, по имени Карл, после первого визита стал и один заходить к Ивану Васильевичу. «Этот молодой человек этот, – пишет 28 июля Иван Васильевич старцу Макарию, – вскоре после первого знакомства открылся мне, что чувствует превосходство нашего вероисповедания перед лютеранским и даже не прочь от того, чтобы принять нашу веру. <...> Я советовал ему это дело не откладывать».

18 августа Киреевский записал в дневнике: «Зедергольм возвратился из Оптина уже не Карлом, но Константином и в состоянии блаженства. Он говорит, что скит показался ему земным раем. Два раза говорил он, что жизнь монашеская показалась ему самою благополучною. Он проникнут чувством благодарности за любовь, которую нашел там. "Я почувствовал там в первый раз, – говорил он, – что у меня есть семья". Батюшка [отец Макарий. – Примеч. сост.] был сам его восприемником. Все прежние связи его, кажется, должны будут разорваться. Протестанты хотя проповедуют терпимость, однако же самые отчаянные фанатики. Потому что их религия не вера, а партия. Жить в семье своей уже он не может. Желает уехать куда-нибудь подальше, особенно желал бы в Киев. Отец не дал ему благословения».

С 28 июля 1853 года Киреевский продолжил прервавшийся было дневник:

«Был сегодня у обедни у Гребенской Божией Матери. Стоял некоторое время перед образом Иоанна Нового. <...>

3 (августа)

Был у обедни у Трех Радостей. Исповедовался. Завтра, надеюсь, Господь сподобит меня приобщиться Его Святого Тела и Крови, за мои грехи излиянной для моего спасения. Господи, буди милостив ко мне, недостойному рабу Твоему! Прости грехи мои и недостоинство мое исполни Твоею благостию и Твоим милосердием. Приими милостиво меня и детей моих, Тобою мне данных для прославления Имени Твоего Святого.

Мы ищем Тебя и надеемся на Твое неизреченное благоутробие. Зажги в сердцах наших неугасимый огонь святой любви к Тебе и сохрани его, да не осквернится он ничем недостойным его. Помилуй нас, Господи! Живый и Всемогущий! Вселюбящий и неизреченно близкий к нам! Дай прикоснуться к Тебе мыслию сердца нашего, дай послужить в жизни нашей на прославление Имени Твоего Святого! <...>

17 (августа)

Был у Чаадаева.

19 (августа)

...Работал над Максимом Исповедником.

Потом с греческим подлинником прочел несколько страниц Марка Подвижника. Перечел превосходную, удивительную проповедь митрополита [Филарета. – Примеч. сост.] в день Алексия, митрополита, на текст: Весь народ искаше прикасатися Ему: яко сила от Него исхождаше и исцеляше вся [Лк. 6, 19]. Митрополит доказывает, что та же чудотворная сила, которая исходила от Господа Иисуса во время Его пребывания на земле, и теперь исходит на прикасающихся Ему, ибо Он и теперь неразлучно, и обещал не оставлять нас до конца века. Апостол Павел видит и свидетельствует, что Сын Божий носит всяческая глаголом силы Своея [Евр. 1, 3], что мы в Боге живем и движемся и есмы [Деян. 17, 28], что Он дивным образом приближается к нам, да поне осяжем Его и обрящем, яко недалече от единаго коегождо нас суща (Деян. 17, 27). <...>

21 (августа)

...Читал описание Сарова. <...>

23 (августа)

Выписывал из послания к Колоссянам.

Зедергольм.

О Святой Троице.

Чаадаев. <...>

11 (сентября)

Осматривал вместе с Жуковскими [вдова В. А. Жуковского и ее дети. – Примеч. сост.] церковь Василия Блаженного.

Корректура Исаака Сирина.

13 (сентября)

Жуковская. Она рассказала нам со всеми подробностями свое первое знакомство с Жуковским. <...> Кроме этой истории рассказывала она еще подробности о предсмертном видении Жуковского. Это было в ту минуту, когда их дети приобщались, а он сам готовился приобщиться. Он видел, как сказывал ей, Самого Господа Иисуса Христа подле детей. "И с тех пор, – прибавил он, – я нахожусь у ног Его" (курсив И. К.).

С этой минуты его тоска и беспокойство кончились. Он до конца уже был спокоен. О видении же своем сказал еще, что "желал бы поговорить об этом с кем-нибудь, кто имеет в таких вещах опытность" (курсив И. К.). И после говорил об этом со священником, приобщавшим его.

1 (октября)

Провел вечер с Филипповым. Рассказ об отце Матвее [протоиерее Матфее Константиновском, известном духовнике Гоголя. Тертий Филиппов был земляк отца Матфея. – Примеч. сост.], и его необыкновенном даре слова, и его прекрасной, удивительной христианской деятельности в сельской жизни.

3 (октября)

Был у всенощной.

Как бы желал я удержать постоянно в памяти моей те мысли и слова, которые берегут сердце на пути правды (курсив И. К.; Притч. 12, 28), ибо это самое правильное выражение. Сердце беспрестанно стремится, беспрестанно идет, но путь может быть непорочный, законный или лукавый, беззаконный. Если бы я мог всегда помнить, что Всемогущий Господь постоянно Сам меня окружает всеми событиями жизни моей; что то, что мне пусто, и тяжело, и дурно, есть самое лучшее для того состояния, в которое я поставил свою душу; что если я буду желать выйти из этого состояния каким-нибудь путем, не согласным с волею Божьею, то могу только прийти в еще худшее; что надобно твердо, незыблемо, несокрушимо, алмазно-твердо поставить себе границы не только в делах, но в самых незаметных пожеланиях, боясь, как огня, как бесчестия, самого незаметного лукавства в самой мимолетной мечте. Господи! Дай мне силы и постоянное желание быть истинным во всех изгибах моего ума и сердца!

Сколько бы лет человек ни прожил, сколько бы добрых дел ни сделал, все будет толчение воды, когда он имел в виду внешний суд людей, а не правду внутренней жизни».

Киреевский пришел к твердому убеждению, что всей жизнью народа должна руководить Церковь. «Для верующего отношение к Богу и Его Святой Церкви, – пишет он в 1853 году А. Кошелеву, – есть самое существенное на земле, отношение же к государству есть уже второстепенное и случайное. Очевидно, что все законы истины должны нарушиться, когда существенное будет подчиняться случайному или будет признаваться на одинаких правах с ним, а не будет господствовать над ним.

Нужно ли оговариваться, что господство Церкви я не понимаю как инквизицию или как преследования за веру? Этот магометанизм, эти насильственные обращения так же противны христианству истинному, как и обращения посредством обмана. <...> Если общество понимает свою жизнь так, что в ней временное должно служить вечному, то и государственное устройство этого общества должно служить Церкви».

И в следующем письме: «Если же, сохрани Бог, в России когда-нибудь сделается что-нибудь противное Православию, то все-таки будет враждебно России столько же, сколько и вере ее. Все, что препятствует правильному и полному развитию Православия, все то препятствует развитию и благоденствию народа русского; все, что дает ложное и не чисто православное направление народному духу и образованности, – все то искажает душу России и убивает ее здоровье нравственное, гражданское и политическое. Потому, чем более будет проникаться духом Православия государственность России и ее правительство, тем здоровее будет развитие народное, тем благополучнее народ и тем крепче его правительство...»

Что бы Киреевский ни писал – статью, письмо, дневник, – у него везде мысль о Господе. Так, продолжая весной 1854 года свой дневник, он отмечает (20 марта): «Любовь к Богу и ближнему еще не составляет христианства, когда она не проникает и не обнимает всего человека.

Покуда человек вполовину христианин, вполовину эгоист, до тех пор он грязь на пути Церкви к Царству Небесному. Только с той минуты, когда решительное и всецелое обращение сердца ко Христу отрезывает все корыстные стремления и внушает волю, твердую до мученичества (курсив И. К.), – только тогда начинает в душе заниматься заря другого дня». (записано в тот день, когда Киреевский причастился Святых Христовых Тайн.)

К ноябрю 1853 года была отпечатана под наблюдением Наталии Петровны книга Максима Исповедника «Толкование на молитву "Отче наш" и его же слово постническое по вопросу и ответу». Игумен Моисей, получив книгу, пишет 28 ноября Наталии Петровне: «Неутомимые труды и хлопоты Ваши в издании душеполезных книг для Оптиной пустыни благодетельны и вечно обязательны за душевную пользу всех жаждущих и ищущих спасения, а паче монашествующих».

Книги следуют одна за другой: Исаак Сирин… Иоанн Лествичник… Преподобные Варсонофий и Иоанн – новое издание, в переводе на русский язык.

Скитский летописец (с этого примерно времени – Лев Кавелин, послушник, позднее иеромонах и архимандрит, ставший известным церковным историком) отметил 4 апреля 1854 года: «По частным сведениям (из письма Н. П. Киреевской), – в Синоде недавно зашел разговор об изданиях нашей обители. Возникли и разные, более неблагоприятные, мнения. Но владыка Никанор [Клементьевский], митрополит Санкт-Петербургский, бывший некогда епархиальным архиереем нашим и вообще расположенный к обители, остановил эти толки одним словом. "Мы не должны, – сказал владыка, – препятствовать им в сем, ибо не они у нас, а мы у них должны учиться"».

Вскоре, 13 апреля, новая запись: «Сего числа, к великой радости и утешению батюшки и всех нас, Наталия Петровна Киреевская прислала три экземпляра вновь отпечатанной книги "Подвижнические слова святого Исаака Сирина".

Книга же, как изволит признавать батюшка, обязана своим появлением в свет особому вниманию владыки Филарета, который благословил сверить перевод старца Паисия с греческим подлинником, для чего и присылал экземпляр академической библиотеки, и взял на себя ответственность за пропуск оной духовною цензурою.

Старание же об издании вполне принадлежит неутомимой и преданной старцу Н. П. Киреевской».

23 мая: «Сегодня Н. П. Киреевская прислала с подводой 315 книг святого Исаака Сирина, из коих батюшка оставил себе 154, остальные отдал отцу архимандриту [отцу Моисею. – Примеч. сост.], и все будут разосланы и розданы безденежно. <...> С монастырскою подводою, возвратившейся из Москвы, еще прислано 170 книг».

В октябре этого года Наталия Петровна привезла Ивану Васильевичу из Оптиной благословение отца Макария – икону Успения Божией Матери (копию Киевской), написанную знакомым Киреевского, скитским монахом отцом Иоанном.

Летом 1855 года Иван Васильевич ездил со всей семьей в Троице-Сергиеву лавру, а потом один в Оптину пустынь. Он приехал в пять утра, усталый, и лег спать в гостиничном номере, а в десять его разбудил старец Макарий, и они около получаса беседовали. Потом вместе обедали у отца настоятеля архимандрита Моисея. С 17 по 26 августа этого года старец Макарий гостил у Киреевских в Долбине вместе с монахом Ювеналием (Половцовым; впоследствии архиепископом Виленским) и послушником Львом Кавелиным. Они посвятили все это время, как отметил скитский летописец, тот же Кавелин, «на окончание и просмотр перевода книги «Поучений святого аввы Дорофея».

Осенью возник славянофильский журнал «Русская беседа», по совету Киреевского редактором его назначен был Тертий Филиппов, который испросил благословения на свое редакторство у старца Макария и митрополита Филарета. В это время он помогал Киреевским в издании оптинских книг. Первый номер «Русской беседы» было намечено выпустить в начале следующего года. Для этого журнала и начал писать по своим многочисленным наброскам статью «О необходимости и возможности новых начал для философии» Киреевский. В феврале 1856 года он отослал ее в Москву. Писалась она по благословению старца Макария и при настойчивых его напоминаниях не мешкать.

В конце Великого поста Киреевский через Москву уехал в Петербург. Его сын Василий окончил лицей и должен был держать выпускные экзамены. Иван Васильевич хотел присутствовать при этом и помогать сыну в подготовке к каждому экзамену. Приехал он в Петербург в Великий Четверток. «От Москвы до Петербурга, – писал он старцу Макарию, – я должен был питаться только чаем и кофеем, потому что... нельзя было найти на станциях постного кушанья...»

Из Петербурга Иван Васильевич уже не вернулся. 12 июня 1856 года он скончался там от холеры на руках своего сына. Отпет он был в Казанском соборе. Протоиерей Феодор Сидонский сказал при этом: «Да, братия, пред нами гроб русского мыслителя – мыслителя, которому величие и достоинство России, предшествовавшее и ожидаемое, кроющееся в ее религиозно-нравственных верованиях, составляли источник немаловажных утешений, которому "цельный образ воззрения", как сам он, покойный, выражался, православной славянской старины являлся залогом обновления всего европейского просвещения… <...> Не напрасно же... возгласили мы, соучастники печального обряда, почившему рабу Божию Иоанну вечную память, и как христианину, жившему с верою, и как писателю, не стыдившемуся свидетельствовать о вере».

На панихиде в Козельске, в Успенском соборе, куда доставлено было тело Киреевского из Петербурга, священник Александр Елеонский сказал: «Кто не знает, что почивший в Бозе муж был истинно верующим христианином?.. При общей шаткости религиозных убеждений и наклонности большей части учено-образованного мира к рационализму и индифферентизму, он сохранил истинную веру в Бога-Творца, Спасителя и Промыслителя… Отрадно вспомнить, с каким умиленным духом он приступал по нескольку раз в год к принятию Животворящих Тайн Христовых, как благоговейно присутствовал в храме при совершении Божественной литургии и выслушивал по временам разные церковные службы у себя в доме».

О смерти супруга Наталия Петровна узнала от старца Макария – именно он послан был в Долбино «вестником скорби», для утешения и наставления вдовы, своей духовной дочери… Она не пала духом, не оставила ни одного из начатых с Иваном Васильевичем дел. Старца Макария она попросила разобраться в бумагах покойного, и он в августе и сентябре 1856 года несколько раз приезжал в Долбино.

Киреевский был похоронен в Оптиной пустыни, возле Введенского храма, рядом с могилой старца Льва (Наголкина). Кроме обычных данных на памятнике новопреставленного было написано: «Премудрость возлюбих и поисках от юности моея. Познав же, яко не инако одержу, аще не Господь даст, приидох ко Господу» (ср.: Прем. 8, 2, 21). Этот памятник был поставлен в 1857 году после обсуждения его формы и надписей на нем на годичном поминовении, 12 июня, в Оптиной пустыни – в самом монастыре и в скиту. После обедни был накрыт стол в больничной церкви, где кроме старцев и монахов присутствовали Наталия Петровна с детьми, сестра покойного Мария Васильевна, сводный его брат Василий Елагин и двоюродный брат Александр Петерсон.

В очередном переиздании своего труда «Исторический очерк Козельской Введенской Оптиной пустыни» иеромонах Леонид (Кавелин) посвятил покойному следующие строки: «Память Ивана Васильевича Киреевского дорога для обители, потому что он был расположен искреннею любовию к ней и к старцам ее; дорога для всех, близко знавших его как человека, обладавшего редким сочетанием прекрасных качеств глубокого ума с кротким и любящим сердцем. Несмотря на свое научное образование, которое, при сей гордости нашего века, может быть признано не за весьма многими из ученых по диплому, Иван Васильевич считал это образование недоконченным зданием и спешил увенчать его покровом сердечной веры. Растворенное солию неземной мудрости – слово отеческое, слово глубокое и вместе простое, слово "помазанное", вносящее мир и успокоение во всякую душу, жаждущую и алчущую правды и истины, это слово удовлетворило вполне его пытливый ум, и с той поры он посвятил себя всецело на то, чтобы отвлечь внимание своих ученых друзей от философских умствований Гегеля, Шеллинга и K°… и обратить их внимание на забытые одними и неведомые другим источники "воды живой" – писания отеческие».

Для Наталии Петровны второй тяжкой утратой стала кончина старца Макария; он отошел ко Господу 7 сентября 1860 года. Вскоре, вместе с братией скита, Киреевская стала собирать письма старца, а потом занялась в Москве их изданием. Напечатано было шесть частей. Это письма отца Макария к духовным его чадам, монашествующим и мирянам (последним отведен большой том в 760 страниц). Преподобный Амвросий, начавший старчествовать в Оптиной еще при жизни отца Макария, по выходе писем писал Наталии Петровне: «Слава и благодарение всеблагому Господу, приведшему к окончанию напечатание драгоценных писем блаженного нашего отца. Пользовал он многих при жизни своей, а теперь будет пользовать непрестанно, кажется, и множайших, письменными своими наставлениями. Покойный батюшка отец Макарий по смирению своему лично многое не высказывал, щадя немощь нашу; в письмах же своих он обнажает истину прямо, а часто не обинуясь, как и об апостоле Павле говорится, что пришествие его смиренно, а послания грозны.

Вам же, Наталия Петровна, предлежит от людей общая благодарность, а от Бога ожидание милости и воздаяние за искреннее и усердное участие в издании таких душеполезных книг, в которых всякий, произволяющий благое, найдет назидание и утешение в скорби и прямое руководство в духовной жизни».

Но еще и другой памятник задумала соорудить великому старцу осиротевшая его духовная дочь: придел преподобного Макария Египетского в скитском храме Иоанна Предтечи. Как ни много стоило это ей хлопот и средств, но дело было совершено, так как Господь благословил его. Среди икон этого храма была изображающая святых: пророка Илию, священномученика Иоанна, преподобного Афанасия, святую Марию Магдалину и мученицу Наталию. «Это ангелы некоторых близких старцу отцу Макарию лиц и благотворителей обители». Мученица Наталия (память 26 августа по старому стилю) – ангел Н. П. Киреевской.

Духовным ее руководителем стал иеромонах Иларион (Пономарёв), скитоначальник, а после его кончины в 1873 году – иеромонах Флавиан (Маленьков), которого также Наталия Петровна пережила (он скончался в 1890 году). Господь наградил ее долголетием. Трудно себе представить, сколько она сделала за эти долгие годы добра, – деятельность ее не ослабевала. Издание книг… Обширная благотворительность… В архивах лежит ее переписка с монахами и монахинями многих обителей. Тут Соловки, Киево-Печерская лавра, Задонская пустынь, Староладожский, Николаевский Черноостровский в Малоярославце, Белевский Крестовоздвиженский и другие монастыри. Ей пишут епископы, архимандриты, игумены, священники… Многие из них хранили теплые воспоминания о пребывании в Долбине, в гостях у благочестивой странноприимицы.

Небогатое свое имение она поделила между детьми. Дом у Красных Ворот был продан. Не стало средств поправить ветшающий храм в Долбине. И она помещает в газетах следующее обращение: «К благотворителям. Калужской губернии Лихвинского уезда в селе Долбине находится каменная пятипрестольная церковь, которая более 600 лет как сооружена по благодатному явлению святой иконы Успения Божией Матери, от которой и по сие время совершаются дивные чудеса. В настоящее время сей древний храм пришел в упадок – в трех алтарях своды оказали значительные трещины, крышу необходимо перекрыть и стропила все переменить. Иконостасы все пришли в ветхость, словом, исправление храма требует значительных издержек, а средств решительно не имеется. Колокольня при сем храме рушится, начали ее делать вновь, церковь вошла в долг для постройки колокольни, а окончить оную недостает возможности. Почему усердно просим благотворителей не отказать в посильной помощи для поддержания сего древнего замечательного храма». Были ли какие-нибудь пожертвования – неизвестно, однако церковь после смерти Наталии Петровны осталась в хорошо поправленном виде.

В последние годы она жила в Москве на Остоженке, где нанимала скромную квартиру. Здесь она и скончалась 14 марта 1900 года в 10 часов 30 минут вечера. В «Московских ведомостях» был напечатан некролог, где говорилось, что «отошла в вечность вдова известного славянофила, одного из столь славных провозвестников национальных начал нашей политической и общественной жизни, Ивана Васильевича Киреевского».

В Летописи скита Оптиной пустыни 19 марта 1900 года записано: «Сегодня вечером привезено из Москвы в Оптину пустынь тело в Бозе почившей Наталии Петровны Киреевской, благодетельницы скита и монастыря. На иждивение ее была издана большая часть святоотеческих творений, переведенных братией скита под руководством старца Макария. На ее же средства устроен был придел во имя преподобного Макария Египетского в скитском храме».

Прах старицы-мирянки с любовью приняла земля любимой ею обители, где уже были похоронены, чуть ли не полвека назад, ее муж, а также брат мужа, известный «печальник земли русской» (как назвал его А. С. Хомяков) и собиратель народных песен Петр Киреевский. Они покоятся рядом со старцами, среди многочисленных монашеских могил.

Тяжкие времена разорения пережила Оптина, срыто было и кладбище… Может быть, не очень помнятся людям ныне Киреевские, супруги, стремившиеся жить по заповедям Христовым, но у Бога они не забыты. Дай, Господи, памяти и нам!

«Поеду домой!»

Из оптинского патерика

Купец Денис Феофанович (в некоторых документах Евфимович) Фёдоров, житель города Епифани, что близ Куликова поля на Дону, был человек благоговейный, проводивший жизнь в страхе Божием. У него были жена, три дочери и сын. Дочери, придя в возраст, отказались идти замуж, так как душою преданы были одному Жениху — Иисусу Христу. К 1853 году, с которого начинается повествование, старшая из дочерей скончалась, а две другие уже несколько лет как жили возле церкви Иоанна Предтечи на кладбище, в построенной для них отцом келийке. Они были черницы.

А сын Пармен, юноша девятнадцати лет, с большими серыми, как иногда говорят — иконописными глазами, русыми волосами, высокий ростом, но некрепкого склада, — он по благословению отца своего поступил послушником в Иоанно-Предтеченский скит, что при Оптиной пустыни. Сам же глава семейства, приведя к завершению все свои мирские дела (он вел торговлю скотом, воском и медом), уговорился с женою разойтись по монастырям. Она поселилась в Белёвском Крестовоздвиженском, а он в Оптиной пустыни, но не в скиту, а в монастыре. «Старуху» свою (как называл он супругу) и дочерей он обеспечил необходимым содержанием, оставив и себе небольшой капиталец. Так семья Фёдоровых рассчиталась с миром.

Скитоначальник отец Пафнутий (Осмоловский), иеромонах, назначил Пармена в помощники скитскому повару. Но там он не очень пригодился, несмотря на свою старательность. Был слабосилен и скоро уставал. Старец Макарий взял его к себе в келейники и поручил попечению старшего келейника отца Илариона (Пономарёва; который спустя два года станет скитоначальником). Отец Иларион (а это будущий преподобный старец) был снисходителен к немощному послушнику, видя его по-детски чистую веру и детское же смирение. Старец Макарий весьма полюбил послушника Пармена и часто призывал его, поручая ему всякие мелкие келейные дела.

Отец Иларион был келейник не простой. Молодой послушник удивлялся разнообразию его интересов и занятий. Он занимался цветоводством. Келья старца почти вся летом скрывалась в цветах, растущих в палисаднике и вьющихся по стенам. А уж какое шло благоухание от этих кринов Божиих — и говорить нечего... Стал и Пармен понемногу помогать ему в этом деле, учиться. От отца Илариона услышал он, что цветы, эти создания Господни, есть хвала Творцу. Заметил Пармен, что отец Макарий иной раз остановится на дорожке и, как бы забыв обо всем, смотрит на цветы... А потом услышал от старца, что добродетели души человеческой — те же цветы, но которые взрастить намного труднее.

Весной скит — сад Божий: сирень, жасмин обдают проходящего волнами как бы фимиама небесного... Вокруг — левкои, тюльпаны, маргаритки всех цветов...

Но, пожалуй, более всего по душе были Пармену духовные наставления, которые делал ему отец Иларион. И когда потом Пармен читал поучения аввы Дорофея и книгу преподобного Иоанна Лествичника, он встречал отчасти знакомые рассуждения, отчего поучения святых старцев становились как бы ближе к сердцу.

Когда Пармену случалось убирать в келье старца – подметать пол, стирать пыль, — он всегда входил туда с трепетом, как бы в храм... Старец в приемной беседует с людьми. Здесь же тишина, только птички постукивают клювами и попискивают на заоконной кормушке, куда сам старец сыплет зерна... За окном видна дорожка, ведущая от скитских врат к Предтеченскому храму. Зеленая штора отодвинута... У окна простой работы письменный стол с ящиками, покрытый клеенкой. На деревянном подносике стоит стеклянная чернильница, рядом с ней деревянная песочница, выточенная самим старцем. По краям стопы книг, журналов, разных бумаг, писем. Перед столом – старое кресло с овальной спинкой, обитое зеленой тканью. Пармен заметил и плоскую подушечку на сиденье кресла. А сколько икон в красном углу и по стенам! Одна стена почти вся ими занята, – они в окладах и без окладов, в рамах, писанные на досках, на холсте, а иные и на стекле, и финифтяные... Поворачивается Пармен, держа в левой руке веник, и крестится то на одну, то на другую и никак не может начать уборку. А там – книги в шкафчике... И портреты – живописные и фотографические. Аналой, а на нем Следованная Псалтирь, Евангелие и канонник.

Ночью, а по-монашески – утром, по звону церковного колокола, в два (иногда в три) часа старец приходил к келейникам и будил их для чтения правила. Поначалу тяжело было Пармену так рано вставать, но потом привык. Читались утренние молитвы, двенадцать избранных псалмов, первый час, Богородичный канон дня и акафист Божией Матери. После этого келейники уходили, а потом старец призывал их в шесть часов, когда в храме начиналась ранняя обедня: читались богослужебные часы и изобразительные. Затем старец пил чай и начинал принимать всех, у кого была духовная нужда. Между тем читал или писал письма.

Отец Иларион сказал Пармену:

— Как услышишь звон привратного колокольчика, сразу беги туда, спроси, кто там и чего нужно.

А колокольчик звонил очень часто…

Прибегает Пармен к воротам — видит монахиню. В скит входить женскому полу нельзя, а «хибарка» с выходом за ограду еще не была построена. Монахиня просит передать старцу Макарию то-то и то-то... Он передает.

Вскоре снова звонок.

— Батюшка! — запыхавшись говорит Пармен. — Там болховские паломницы желают принять ваше благословение да вот пузырьки дали, просят святой воды и елея...

— Батюшка! Монахиня из Севского монастыря отъезжает и ждет ваших писем, которые вы с нею послать обещали...

— Какой-то больной Христом Богом заклинает вас выйти к нему, приплелся издалека, просит благословения...

Старец выходит на каждый зов, оставляя книгу или начатое письмо.

В одиннадцать часов старец и келейники отправляются в трапезную. А когда старец не имел времени туда идти, Пармен приносил для него щей в горшочках, которые ставил для разогрева в печь. Освободившись от посетителей, отец Макарий обедал — ел прямо из этих горшочков. Через час или два старец уходил на гостиницу, где его всегда ожидало в это время множество народу со своими духовными и житейскими нуждами. За час до вечерней трапезы старец призывал келейников для чтения краткого молитвословия: читались девятый час, кафизмы с молитвами и канон Ангелу Хранителю. После этого старец принимал братию, а после ужина келейники прочитывали вечернее правило: малое повечерие, молитвы на сон грядущим, две главы из Апостола и одну из Евангелия. Получив благословение старца, келейники уходили к себе. Старец же садился в свое старое кресло за стол — брался за требующие ответа письма, за гранки новой, издаваемой от Оптиной, духовной книги — их надо исправить и на другой же день отправить в Москву к Киреевским, наблюдающим за печатанием.

Почти ежедневно в послеобеденное время приходили к старцу его сотрудники по изданию святоотеческих книг – иеромонах Амвросий (будущий старец), монахи Ювеналий (впоследствии епископ), Леонид (потом архимандрит, наместник Троице-Сергиевой лавры, церковный писатель), Платон. В 1853 году получены были из Москвы экземпляры книг, подготовленных их трудами, – «Руководство к духовной жизни в ответах на вопрошания учеников» преподобных Варсонофия и Иоанна, «Толкование на молитву "Отче наш"...» святого Максима Исповедника и «Оглашения» преподобного Феодора Студита. Издания сделаны были по рукописным переводам с греческого языка на церковнославянский, над которыми трудился великий учитель монашества конца XVIII века преподобный Паисий Нямецкий.

Одним из ближайших помощников из мирян был Иван Васильевич Киреевский, духовный сын старца Макария, писатель-философ. Он и его жена Наталия Петровна, тоже чадо старца, много сил и средств отдавали этому делу.

Летом, а часто и зимой, Киреевские жили в селе Долбине, своем имении возле Белёва. Начиная с 1847 года старец Макарий навещал их там. Поездки эти были чисто деловые. Старец брал с собой своих сотрудников — отцов Ювеналия или Леонида, а также кого-нибудь из келейников, иногда послушника Пармена. Киреевский для удобства старца построил близ усадебного дома, в роще, избушку-келью, где было все необходимое. Тут никто не мешал старцу потрудиться и помолиться. Без его приглашения и сам Киреевский не являлся сюда. Отец Макарий, когда нужно было, посылал за ним и за Наталией Петровной келейника. Пригласив Ивана Васильевича, старец начинал труды над новым изданием духовной книги.

В Летописи скита за 8 января 1856 года записано: «Во втором часу пополудни батюшка отец Макарий с отцом Ювеналием и послушником Парменом выехали через Белёв в Долбино навестить господ Киреевских, благодетелей обители». Старец пробыл в Долбине с 8-го по 14 января.

В том же году старец еще дважды посещал Киреевских и брал с собой Пармена. В марте Иван Васильевич тяжело болел и встретил старца не совсем оправившись. Он был особенно бледен, и в глазах его виделась затаенная печаль. Благословив его при встрече, отец Макарий задержал его руку в своей и внимательно посмотрел ему в глаза. Потом перевел свой взгляд на стоявшего рядом Пармена, вздохнул, отпустил руку Киреевского, сел и задумался. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Старец увидел в Пармене и Киреевском что-то общее...

В конце Великого поста Киреевский поехал в Петербург. Сын его Василий окончил лицей и должен был в июле держать выпускные экзамены. Он попросил отца, прекрасно знавшего математику, приехать и подготовить его по этому предмету. Всю весну и начало лета Киреевский провел в Петербурге. И вдруг старец Макарий получает известие о том, что Иван Васильевич 12 июня умер от холеры на руках сына... Родственники попросили отца Макария поехать в Долбино и сообщить Наталии Петровне о кончине ее супруга. Старец поехал и взял с собой Пармена.

Иван Васильевич нравился Пармену, особенно тем, что в его отношении к старцу ясно выражалась самая трепетная любовь. А так вообще Иван Васильевич был неразговорчив и даже строг... А теперь его уже нет на земле: Господь призвал к Себе душу его... Пармен вспомнил ту минуту, когда отец Макарий так внимательно смотрел в глаза Ивану Васильевичу, словно уже видел там эту, как оказалось, столь близкую его кончину.

Чувствовал Пармен также, что Наталия Петровна не впадет в отчаяние, – она, как и покойный ее супруг, настоящая христианка, твердая в вере. В ней всегда видна была какая-то внутренняя сила, какую даже удивительно было и представить себе при ее небольшом росте и даже какой-то хрупкости. Да она столько всего делала! Столько детей, так много хлопот по имению и по делам Оптиной... Частые поездки на лошадях в Москву и обратно... Старцу она верила безраздельно, во всем подчинялась ему. Нет, сообщение о смерти ее мужа не станет для нее сокрушительным ударом грома... Так и оказалось. Да и старец нашел самые нужные в такую минуту слова. И Бог помог... Наталия Петровна попросила старца поручить кому-нибудь из монахов разборку оставшихся после Ивана Васильевича бумаг.

В июне не было хорошей погоды, все сеял дождик, порывистые ветры дышали холодом. Сидеть в тарантасе было неуютно, и старец все прикрывал Пармена чем-то, боясь, что он простудится.

20 июня, как писал летописец скита, в Оптиной совершена была заупокойная обедня по душе Киреевского. А 25 числа тело его привезено было в обитель. «После поздней обедни, — писал летописец, — происходило отпевание и погребение тела Ивана Васильевича Киреевского. Службу совершал соборне сам отец архимандрит [Моисей — Примеч. сост.]. На панихиде в числе сослужащих, к особому удовольствию всех присутствующих, и родных покойного в особенности, увидели старцев, отца игумена Антония и батюшку отца Макария. Из родных покойного кроме его вдовы с семейством были брат его Петр Васильевич, и двое Елагиных, и сестра Марья Васильевна. Тело предано земле на монастырском кладбище, противу алтаря Никольского придела соборного храма, в ногах у иеромонаха Льва».

Через несколько дней старец Макарий снова поехал в Долбино, а с ним отцы Ювеналий и Леонид. Взял старец с собой и Пармена. Погода была все такая же неприветливая. В Долбине, в усадебном доме, в кабинете Киреевского старец с братиями разбирал рукописи Ивана Васильевича — черновики и наброски статей по православной философии, конспекты различных ученых книг, дневники, письма... Так провели несколько дней. Ночевать уезжали в лесную келью...

По возвращении в скит, покашляв дня два, Пармен слег в сильной горячке. Дня три он был почти без сознания, в бреду. Есть и пить не мог и не отвечал на вопросы. 16 июля после глухой исповеди был причащен Святых Христовых Тайн. На минуту очнувшись, он проглотил частицу и снова впал в забытье...

Старец Макарий подходил к нему и крестил его со слезами на глазах. Однажды он спросил тихо:

— Ну что ты, что ты, Пармен?

— Поеду домой! — громко, отчетливо сказал тот.

Старец сел на стул возле постели.

Пармен тихо, как бы выдавливая из себя по одному слову, говорил:

— Пармен... умрет... будут... жалеть... батюшка... отец Иларион... монахи...

Отец Макарий с несколькими иеромонахами особоровал Пармена. Это было в четыре часа дня 18 (или 17) июля. А в пять часов душа Пармена вознеслась ко Господу.

Погребение состоялось 19 числа на скитском кладбище. Когда после погребения все ушли, возле могилы остался один человек — отец Пармена.

— Думал я, Пармен, сын его, — говорил он, убежденный, что сын слышит его, — утешаться сопребыванием с тобою в монастыре... Хотел я, чтобы ты закрыл глаза мои после моей смерти... Да что же? Господь судил иначе. Буди Его святая воля! Недолго и мне, старику, скрипеть на свете... Жаль матери-старухи, сестер твоих жаль, Пармен, – не одолело бы их горе... Помоги Господи!

В тот день, когда Пармен заболел, отец его, к этому времени уже оптинский монах Дионисий, ночью видел сон. Будто лежит он у себя дома в Епифани на печи и вдруг просыпается от какого-то стука... Смотрит — при свете свечей какие-то люди в темном разобрали часть пола рядом с печью и роют яму...

«На что это?» — удивленно спросил он.

Роющие помолчали, а один разогнулся, вытер вспотевший лоб и сказал: «Уж так надо».

Думал старец-отец о как бы скорой своей смерти, но годы шли, он часто прихварывал, старел, но поскрипывал и жил, жил... В день памяти сына он приходил в скит и просил отслужить панихиду. Ее служили. После смерти Пармена он прожил двадцать шесть лет. Умер в 1882 году, девяноста лет от роду.

Когда он умирал, когда уже не в силах был перекреститься, он вспомнил слова умиравшего сына и сказал тихо:

— Поеду домой...

Чистое зеркало молитвы

Черты из жизни преподобного Анатолия Оптинского (Зерцалова)

1

В нескольких верстах от Пафнутьев-Боровского монастыря, на краю поля, сбегающего по широкому холму к заболоченной отчасти речке, за которой густою зеленой стеной стоял лес, расположились две длинные улицы села Бобыли, существовавшего здесь с незапамятных времен. Это было типичное русское село с бревенчатыми избами, огородами, садами, в которых находились и ульи, с амбарами и ригами на задворках. В середине села возвышался старинный белокаменный храм святителя Николая с двумя приделами – во имя великомучеников Никиты и Георгия Победоносца. Служба в нем совершалась по воскресным дням и в двунадесятые праздники, в прочее время причт — и священник, и диакон, и псаломщик, — как простые крестьяне, занимались сельским хозяйством, совершая обычный деревенский круг работ. Они пахали свои наделы, сеяли и потом убирали хлеб, косили траву на сено для своей скотины, заготавливали на зиму дрова — всех работ, впрочем, не перечислишь.

В храме этого села в начале ХІХ века служил диакон Моисей Петрович Копьёв. Не окончив по каким-то причинам семинарии, он стал псаломщиком в церкви соседнего села Мокрого. Там и женился; жена его, Анна Сергеевна, была дочерью здешнего священника. Оба они были люди истинно русские — благочестивые и трудолюбивые, а что еще весьма характерно — милостивые. Поселившись в селе Бобыли, они неустанным трудом достигли некоторого благосостояния и с большой любовью помогали бедным, привечали странников, монахов, жертвовали и на храм.

6 марта 1824 года у них родился сын, которого назвали Алексеем, в честь святого Алексия, человека Божия. В последующие годы в семье появилось еще пять дочерей, почти погодков. Несмотря на свою крайнюю занятость, супруги Копьёвы бывали на богомолье в монастырях — в Пафнутьев-Боровском, в Калужском Лаврентьевском и в Оптиной пустыни. К последней у них было особенное чувство — оно и немудрено, ведь это было время, когда в Иоанно-Предтеченском скиту жил старец отец Леонид (в схиме Лев), которого крестьяне, посещавшие его в великом множестве, называли не иначе как отцом родным. Старших детей супруги брали с собой на богомолье, а с младшими дома оставалась бабушка, родительница Анны Сергеевны, жившая с ними.

Кто не знает, какое большое значение имеет в жизни человека его детство — младенческие и отроческие годы, время хотя по большей части и безмятежное, но полное скрытой работы ума и души под действием Божией благодати? Все ростки — и добрые и злые — появляются в это время, из многого множества разных впечатлений складывается постепенно нечто единое, то есть уже личность с ее характером, и при содействии Ангела Хранителя старается утвердиться в добре душа. Супруги Копьёвы были весьма внимательны ко всем движениям в душе их первенца, а они — движения эти — бывали и недобрыми. Вот он ударил прутом бабушку. За что же? А за то, как он сам и пролепетал, что она не давала ему возить по комнатам стулья, зацепив их один за другой. Бывали и другие проступки, так что матери приходилось его иногда и посечь.

Справедливости ради надо сказать, что проступки эти бывали редки. Маленький Алёша, которого родные звали Лёшенькой, рос в доме, где никто не повышал голоса и уж тем более не ругался, где все друг ко другу относились с искренней любовью. Здесь часто звучала молитва, а у икон в красном углу постоянно светился огонек лампадки. Алёшу еще совсем маленьким носили в храм причащать Святых Христовых Тайн. А потом, когда он подрос, его стали будить при звуках церковного благовеста. Мать умывала его, одевала в чистую рубашонку с подпояской и еще сонного вела в храм. Там он чинно стоял возле нее, крестясь и кланяясь вместе со взрослыми. Ему нравилось клиросное пение, он хорошо запоминал песнопения, слух у него был верный. Но ни читать, ни петь в церкви тогда, отроком, он не смог — слишком слабый у него был голосок.

Но дома он все же пел. Когда стали подрастать сестры, он даже начал их учить церковному пению, чему родители были очень рады. Отец нередко брал его с собой в поле — и на пахоту, и на сенокос, и на уборку хлеба. Понемножку он помогал отцу, но больше все же собирал ягоды на опушке леса, лежал на травке, глядя на плывущие в голубом небе облака, слушая веселое пение зяблика, далекий голос кукушки. Уже с этого времени зародилась в его сердце любовь к природе, к прекрасному Божиему творению. А возле дома был у них сад с яблонями, вишнями, крыжовником, а в саду стояло несколько ульев. Алёша не боялся пчел и любил смотреть, как работает возле ульев отец. Новый мед освящался на праздник Изнесения Честных Древ Животворящего Креста Господня — он появлялся на столе и каким же казался вкусным, душистым!

Чудесное время раннего детства... Вот еще спит Алёша, но сквозь сон слышит знакомые звуки пастушеского рожка-жалейки. Пастуха он знает — это Митя, подросток, каждое лето нанимавшийся в это село пасти. На улице еще предутренний туман, холодная роса, но везде в домах со скрипом растворяются ворота, хозяйки выгоняют коров и овец на улицу, и там они вливаются в общее стадо. Митя, которому помогает его собачка, гонит стадо к лесу, где оно будет щипать траву до самого заката... Днем Алёша с матерью пойдет к стаду – подоить корову. Корове не хочется смирно стоять, но мать уговаривает ее ласковыми словами, и она слушается, разрешает подоить себя...

Потом старшие сестры стали ходить на дойку, дети подрастали — всем находилась работа, ее много было в крестьянском хозяйстве.

Эти годы своей жизни отец Анатолий всегда вспоминал с большой любовью. Но они пролетели быстро.

2

Когда Алёше исполнилось пять лет, Моисей Петрович начал учить его грамоте. Господь благословил это начинание: азбука была пройдена быстро, а за ней появились на столе Псалтирь и Часослов. Отрок полюбил церковнославянское чтение и, забыв про те немудреные игрушки, которые у него были, стал много времени проводить в чтении, сидя за чисто выскобленным дубовым столом под иконами.

Все, что он узнавал, он старался передать и сестрам. Он не ходил с деревенскими ребятишками ни в лес, ни на рыбалку — редко случалось ему побывать в их компании. Но ему однажды попущено было большое искушение: дети все же зазвали его, да на какое нехорошее дело — нарвать тайком спелого гороху на участке местного священника. Тот заметил воришек и пожаловался их родителям, не потому что ему было жаль гороха, а чтобы те вразумили шалунов, предостерегли от нехороших поступков. Моисей Петрович к наставлению своему Алёше приложил и наказание. И тот плача прибежал к сестрам, показывая им красные уши... Этим наказанием Моисей Петрович уничтожил корешок греха, зарождавшегося в душе сына.

Восьми лет отрок был помещен в Боровское духовное училище. Жил он, как и все его товарищи, на квартире у знакомых людей. Брат отца, Димитрий Петрович, живший в Туле, где у него было торговое дело, очень любил племянника и при поступлении его в училище снабдил в изобилии всем необходимым — одеждой, письменными принадлежностями, книгами, тетрадями, а потом часто приезжал, чтобы посмотреть — не нужно ли чего. Эту искреннюю заботливость о ближнем перенял у него и племянник — впоследствии он всегда спрашивал своих духовных чад: «Все ли у тебя есть? Не нужно ли чего?»

Уж так оно получалось, не без воли, наверное, Божией, что все любили умного, доброго и кроткого отрока. Вот и квартирные хозяева, едва познакомившись с ним, стали относиться к нему как к любимому сыну или внуку... Когда он вдруг заболел корью, они с великой самоотверженностью ухаживали за ним, делая все, что нужно, молясь за него, проявляя столько заботы, что не выздороветь было бы просто грешно... Когда родители, узнав о его болезни, приехали, он уже шел на поправку. А доктор, пользовавший его, сказал, что болезнь была весьма опасна и в будущем еще может дать свои последствия... Да оно так и оказалось, последствия были. Но пока – отрок Алёша повеселел, окреп и принялся за учебу. Вместе с родителями он побывал в находящемся близ города Пафнутьев-Боровском монастыре — там они помолились Господу, благодаря Его за выздоровление.

Лет двенадцати Алексей закончил духовное училище одним из первых учеников и был переведен в духовную семинарию города Калуги. Здесь он жил уже не на квартире, а в общежитии. Учителя и начальствующие относились к нему очень хорошо, а вот с товарищами он поладил не сразу. Товарищи, видя, какой он тихий и кроткий, начали его обижать, устраивать над ним злые шутки, как это часто водится в детской среде, но он все это сносил терпеливо, старался не сердиться и даже не плакал. Терпение его Господь вознаградил: полюбили его и обидчики, в общем-то беззлобные. А среди них много оказалось добрых отроков.

Алексей учился прекрасно и переходил из класса в класс, но один год пришлось ему из-за тяжелой болезни пропустить.

Ему было тогда четырнадцать лет. Он так расхворался, что родители взяли его домой, в деревню. Здесь однажды ночью он сильно перепугал свою мать, начав петь в полубреду:

— Со святыми упокой...

Утром мать спросила его, что это было такое.

Алексей ответил, что видел сон, но не рассказал какой. Анна Сергеевна подумала, что он умирает, и стала просить у него прощения за то, что в детстве секла его.

— Что же, что секла, — ответил он. — Ведь не худому, а доброму меня учила.

Был приглашен священник, который исповедал и причастил отрока Святых Христовых Тайн. После этого ему стало лучше, но он был долго еще очень слаб, так что родители оставили его дома...

А в следующие годы он приезжал домой из семинарии только на Рождество Христово, на Пасхальные дни, на масленицу. Но лето он, конечно, все проводил в деревне... Тогда он ходил с сестрами в храм, дома читал и пел с ними, так что стал как бы их учителем, чему родители были очень рады. Еще полюбил он читать вслух жития святых, особенно монахов.

Постепенно в нем укреплялась любовь к монашескому образу жизни, к аскетическому духовному деланию — и он стал мечтать о поступлении в монастырь. Это желание на последнем курсе стало столь сильным, что он даже решил бросить учение и просто уйти в отшельники в Брянские леса (он много был наслышан о подвижниках, которые там жили, в глубине чащ, скрытые от праздных взоров). И вот он собрал несколько книг, немного хлеба и пошел по дороге... Прошел уже версты две или три, как вдруг день померк, нахлынули черные грозовые тучи и поднялась такая буря со шквалистым ветром, дождем и градом, громом и молниями, что он вынужден был поворотить назад. Он подумал, что этой бурей Господь заградил ему путь в Брянские леса, показал ему несвоевременность этого дела.

3

Болезни, перенесенные Алексеем, заметно ослабили его здоровье, у него появились головные боли, бывали бессонные ночи... Он, если б и захотел, не мог бы участвовать в затеях своих соучеников по семинарии. Он поступал очень просто, и они не осуждали его за это, — он бывал с ними за городом, на холмах, куда они отправлялись тайком от начальства попировать, а там они располагались своим кружком возле бутылок, а он где-нибудь в сторонке лежал на траве, глядя в небо, следя за величавым ходом ослепительно белых облаков и думая о том, как у Господа все прекрасно — не налюбуешься... Случалось, он призывал и товарищей полюбоваться каким-нибудь необыкновенным облаком, но ему отвечали:

— Ну ты, философ, лежи и гляди, а нам некогда...

А у него в душе пел ангельский голос: «Благослови, душе моя, Господа... Вся премудростию сотворил еси...»

Впоследствии, когда он стал скитоначальником, духовником и старцем, он часто соотносил свои наставления с образами и состояниями природы. Например, говоря о том, что не могут быть в жизни человека одни утешения, он пишет своему духовному чаду: «Тогда нужно бы и от природы требовать, чтобы она не посылала нам неприятных снегов, ветров, дождей, ненастий; но тогда у нас не было бы ни хлебушка, ни каши, ни одежды, ни обуви: все бы выжгло да погорело от постоянно ясных и теплых дней, но все хорошо в свое время. Без зимы не было бы весны, без весны не было бы лета. Так и в жизни духовной: немножко утешения, а затем немножко поскорбеть — и составляется так помалу путь спасения».

Однажды молодая монахиня пожаловалась на жизнь свою, что ей очень трудно приходится и многого не хватает. Старец пишет: «...Боишься, чтоб тебе не умереть с голоду, с холоду, забывая, что Миродержец не покидает ни одной птички; всех питает, всех греет. И, если имеешь разум, взгляни, как эти малютки-птички, вся-то с наперсток, ножка – точно соломинка, и представь — без калош!.. Не только кладовой или зáкрома, но ни зерна, буквально ни зерна. Встает в морозное утро птичка, и у ней только и есть что тоненькие ножки и носик, и хороший аппетит. А в закроме ни зерна. Да и закрома-то нет...»

И даже относительно поста у него нашлось такое сравнение: «И кровожадные звери, и ястреба хищные, и сколько еще невинных животных малых и великих, и какие неисчислимые тысячи их — тоже постятся. Волки, говорят, иногда по неделе не едят и больше. Нам ли, христианам, наследникам сущим вечного Царства, не поститься... Се день спасения! [2 Кор. 6, 2]».

В семинарии, в бессонную ночь, Алексей не зажигал свечи, а сидел у окна и смотрел в ночное небо: неслись ли там тучи или сияла луна, все было для него удивительно, а особенно – звездное небо... Он вспоминал слова святителя Иоанна Златоуста: «Когда ты поднимешь глаза и увидишь красоту, величие и благотворность неба, то устремись отсюда к Создателю, как сказал премудрый: От величества бо красоты созданий сравнително Рододелатель их познавается (Прем. 13, 5), и из самого создания этих стихий усматривай, какова сила твоего Господа».

Читая «Беседы на книгу Бытия» святого Иоанна Златоуста, Алексей выписал одно место, которое собирался прочесть дома сестрам: «Посмотрев на небо, — писал великий учитель Церкви, — удивляешься его красоте, разнообразию звезд, великому блеску? Не останавливайся на этом, но прострись умом своим к их Создателю. Тебя поражает также свет солнца: видя великую благотворность его, ты приходишь в удивление и, как увидишь, что лучи его озаряют твои взоры, изумляешься красоте этой стихии? Но и на этом также не останавливайся, но подумай, что если тварь так чудна и удивительна и превышает всякое человеческое понятие, то каков Тот, Кто создал ее одним словом и повелением? Так же рассуждай и о земле: когда видишь землю украшенною цветами, покрытою всюду растениями, подобно разноцветной одежде, не приписывай этих произведений земли ее силе, ни содействию солнца или луны, но благоговейно подумай, что, еще прежде создания их, Бог сказал только: Да произрастит земля былие травное [Быт. 1, 11] — и тотчас украсилось все лице земли. Если мы каждодневно будем размышлять об этом, то и сами будем благоразумнее, и Господу воздадим подобающее, или – лучше сказать – соразмерное нашим силам славословие».

4

Алексей закончил семинарию третьим по успеваемости студентом. По тогдашнему обычаю дана была ему при окончании учения новая фамилия: Зерцалов (от слова «зерцало» — «зеркало»). «Молитва наша да будет зеркалом пред лицем Твоим, — молился преподобный Ефрем Сирин. — Велелепная красота Твоя, Господи, да отражается на чистой ее поверхности. Да не смотрится в ней, Господи, гнусный диавол, чтобы не отпечатлел на ней гнусности своей. Зеркало носит в себе образ всего, что поставлено напротив. Да не отражаются в молитве нашей все наши помышления, чтобы ясно изображались в ней черты лица Твоего, и она, как зеркало, принимала в себя всю лепоту Твою» (Творения. Т. 4. С. 341). Не имело ли начальство семинарии подобных мыслей при изменении фамилии студента с Копьёва на Зерцалова?.. Скорее всего, это было именно так.

И вот Алексей приехал домой. Прямо на другой же день он вместе с матерью и восемнадцатилетней сестрой Анной пошел на богомолье к преподобному Сергию в Свято-Троицкую лавру. Когда пришли они в Покровский Хотьков монастырь, где почивали святые мощи родителей преподобного Сергия, Алексей предложил сестре остаться здесь послушницей, чтобы потом постричься в иночество. Она согласилась, и мать ее, Анна Сергеевна, давно желавшая для своих дочерей и для сына монашеской жизни в стенах обители, благословила ее.

Сам Алексей не сразу поступил в монастырь — он еще года три служил в Калуге в Казенной палате, куда поступило и еще несколько его семинарских товарищей. Ему предлагали приходы в нескольких селах, но он уклонялся от священнического звания, имея в виду свою заветную цель, которой надеялся с Божией помощью достигнуть, — монашество.

Будучи молодым чиновником, Алексей вел жизнь тихую и скромную, проводя свободное время в молитве, чтении духовных книг. Творил по четкам Иисусову молитву. Ежедневно перед службой он бывал в соборе у ранней обедни, где становился впереди, чтобы лучше слышать богослужение, но когда подходили новые богомольцы, он уступал свое место и так, постепенно, оказывался почти в притворе... Его часто навещала мать. И если ей случалось приехать в Калугу рано утром, то она сразу шла в собор, где и находила всегда своего сына.

Алексей молился о том, чтобы Господь дал ему знать Свою волю о нем. И вот Господь попустил ему еще одну тяжкую болезнь — чахотку, да такую, что вскоре он слег обессиленный и уже начал ждать себе кончины. Одновременно с ним заболели два его молодых сослуживца – недуг и за них взялся весьма круто... Заскорбел Алексей, едва не пал совсем духом, видя, что несбыточной становится для него монашеская жизнь... И он дал обещание Господу, что если выздоровеет, то без промедления отправится в Оптину пустынь, к настоятелю, архимандриту Моисею, проситься в послушники, чтобы потом стать и иноком. После этого он стал поправляться, а потом, когда уже выздоровел, до него дошел слух, что те два сослуживца, болевшие тем же, чем и он, умерли.

Оставив службу, Алексей поехал домой и, совершив вместе с матерью паломничество в Троице-Сергиеву лавру, испросил у родителей благословения на монашество. Анна Сергеевна и Моисей Петрович с большой радостью благословили его, и он отправился в Оптину пустынь. 29 июля 1853 года с любовью принял его в число послушников архимандрит Моисей. А духовным его наставником стал уже знавший его старец Макарий. Когда мать Алексея пришла навестить его, старец Макарий сказал ей: «Благословенна ты, добрая женщина! На какой хороший путь отпустила ты сына».

17 ноября 1862 года Алексей Зерцалов был пострижен в мантию с именем Анатолий. 5 июня 1866 года он был рукоположен в сан иеродиакона, а 7 сентября 1870-го — в сан иеромонаха. 1 октября 1873 года он был назначен скитоначальником и братским духовником.

Отец Анатолий проходил разные послушания и терпел немало трудностей, которые усугублялись тем, что он постоянно страдал головными болями и бессонницей. Однако во всех мелочах и недоразумениях послушнической жизни он проявлял подлинно монашеское терпение. Старец Макарий сразу увидел это — он с особенным вниманием относился к молодому послушнику. Он видел его благоговейное и молитвенное устроение, смирение, кротость и немалую образованность в духовных и особенно аскетических вопросах. Старец Макарий стал его наставником и в отношении делания Иисусовой молитвы — в этом отец Анатолий достиг редких успехов.

Вскоре отец Макарий благословил своего ученика обращаться с духовными вопросами и к отцу Амвросию (Гренкову). С этого времени и началось тесное духовное общение отца Анатолия с отцом Амвросием. Через некоторое время они вместе будут заниматься устройством новой женской монашеской общины в Шамордине, в двенадцати верстах от Оптиной.

5

Уже при первой настоятельнице Шамординской общины матушке Софии (Болотовой), которую привел на эту должность в сентябре 1884 года старец Амвросий, ее духовный отец иеромонах Анатолий стал любимым наставником сестер, которых с каждым днем становилось в Шамординской обители все больше и больше. По благословению старца отец Анатолий служил в шамординском храме, учил сестер церковным порядкам, уставу, следил за правильностью чтения и пения. Он установил в общине чтение неусыпаемой Псалтири, сам начав первое чтение. За трапезой он также первым начал чтение житий святых.

Матушка София однажды сказала:

— Батюшка! Мне – заботы о хозяйстве, а вам — попечение о душах сестер.

Отец Амвросий говаривал, что отцу Анатолию дан особенный дар утешать молодых. Старец реже бывал в Шамордине по своей болезненности, и он во многом полагался на отца Анатолия, который входил не только в общие заботы по благоустройству обители, но и в нужды каждой сестры. Много любви во Христе было у него к насельницам, которым приходилось на первых порах нелегко. Каждый его приезд был для них радостью. Бывало, когда увидит матушка София какую-нибудь сестру в грусти, то и говорит:

— Разве можно печалиться? Ведь сегодня к нам приезжает отец Анатолий.

В летнее время отец Амвросий и отец Анатолий иногда приезжали вместе. Для сестер это было настоящим праздником. Старец всех благословлял, все осматривал и давал множество указаний, что и как сделать. Принимал сестер для исповеди. Иногда оба старца и матушка София с сестрами шли на зеленый холмик, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Отец Амвросий поддерживал духовную беседу, отвечал на множество вопросов. Сестры пели церковные песнопения. Бывало, и с одним отцом Анатолием в праздничный день сестры приходили сюда для краткого отдыха от трудов.

Глядя на зеленеющие луга, сбегающие по скату возвышенности к реке Серёне, на деревни и села с церквями, белеющими вдалеке, на лес, синеющий у горизонта, старец Анатолий и сестры удивлялись красоте Божиего творения: нельзя взора оторвать... А какое было глубокое голубое небо с белыми облаками, сколько солнца, света...

— Что бы нам сказала преподобная Сарра, которая тридцать лет не выходила из своей кельи, чтобы взглянуть на окрестности? — заметила матушка София.

— Всякий спасается своим путем, — отвечал отец Анатолий, — но я более сочувствую тем святым, которые любили природу, как например: Сергий Радонежский, Савва Звенигородский, преподобные Антоний и Феодосий... Они выбирали самые красивые места для своих обителей, потому что природа говорит о своем Творце, возвышая к Нему душу человека.

Выходил отец Анатолий на прогулки и с воспитанницами сиротского приюта, которых он очень любил и жалел. Он разрешал им немного порезвиться, а потом собирал для беседы. Все, что он говорил, — а отец Анатолий умел говорить с детьми, — воспитанницы слушали с большим вниманием. Они старались исполнять все, чему он их учил. А так как это были дети, то отец Анатолий не забывал наделить их, хотя и понемногу, какими-нибудь простыми сладостями, умел развеселить их, пошутить. Каждую отроковицу помнил, зная все ее особенности.

Если ему не удавалось долгое время приехать в Шамордино, он писал им письма. Отвечал и на письма, которые получал от них.

«Воистину Христос Воскресе! — отвечал он на детское письмо в апреле 1884 года. — И вас, мои добрые ребятишки, поздравляю со светоносным сим праздником Воскресения Христова. <...> И для вас сей красный паче солнца Жених ваш восстанет и явится явственно, когда настанет рассвет вашего утра. А теперь у вас на душе пока ночь глубока, страстишки тревожат вас и мутят чистый источник сердечных утешений, но, повторяю, настанет и ваше утро, взойдет и ваше солнце, только потерпите. <...>

Говорите, что я вас забыл, а я только и помню о вас и желал очень и очень утешить к празднику, но недосуг... <...> Сию минуту еду по барыням, и лошадь ждет давно, да вам-то хочется сказать словечко и хоть через Серёну похристосоваться. <...>

Спасайтесь! При первой возможности постараюсь к вам приехать».

В другое время отец Анатолий заболел и долго не появлялся в Шамордине. Дети написали ему, вероятно – как всегда — общее письмо. Он отвечал: «Опечалились вы, мои детеняточки! И готовы терпеть самые лютые скорби, только бы я выздоровел. Хорошо — обещаю. Только и вы меня не обманите... Потерпите немощи друг друга, будьте милостивы к слабым и немощным, слушайте старших не за страх только, но и за совесть.

Ведь вы дети, да дети-то глупые. Ну, с чего вы взяли, чтобы вам бегать купаться, как захочется? Вас пустили вольно, а вы уж и того — и узду долой!.. Будьте мудрыми девами. И часть ваша будет в невестнике Небесного Жениха Иисуса Христа!»

В Туле жила одна отроковица, Катя Андронова, у своей тетки. Она приезжала в Оптину пустынь с подругой Лизой и стала духовным чадом отца Анатолия. Она хотела поступить в Шамординскую обитель, но вдруг заболела чахоткой. Ей пришлось лежать, лечиться, а тетка ее в ответ на просьбы вызвать отца Анатолия говорила, что и ноги его здесь не будет... «Как выздоровею, — говорила Катя, — уеду в Шамордино». Больная и одинокая (тетка и подругу ее не пускала к ней), она все же пыталась убедить тетку исполнить ее просьбу. Когда отцу Анатолию сообщили, что Катя уже почти при смерти, он собрался ехать в Тулу.

Отец Анатолий описал свою поездку в письме к шамординским отроковицам. «Я еще больше стал верить в ваши детские молитвы, — писал он в сентябре 1888 года, — как схоронили Катю Андронову. Эта отроковица просто чудеса творила. Сколько лет она боролась с теткой, как со зверем, из-за Оптиной. Так и пошла в могилу, не изменив Оптиной. Несколько лет она чахла, последние месяцы очень тяжко; а две-три недели назад она совсем было отошла и к ней никого не допускали. Но Лиза, бывшая помощница ее и подруга, прокралась к ней и шепнула: „Батюшка собирается к нам“. Умирающая вдруг оживилась и сказала: „Теперь духом буду жить до тех пор“. И действительно дождалась меня.

Но еще чудеснее: тетка ее страшно гневалась на меня и говорила: „Ноги его здесь никогда не будет“. А когда сказали ей, что я приехал, она радостно вскричала: „Как будет Катенька теперь рада! Попросите батюшку, пока я Катеньку подготовлю ко встрече“. И сама за мной прислала в гостиницу. Господь сподобил меня застать Катю еще живою. И много мы говорили с ней...»

Другая отроковица, двенадцати лет, так захотела быть монахиней, что убежала от родителей. Она пришла в Оптину пустынь и тут пробыла среди паломников несколько дней. Родители ее нашли, хотели увезти домой, но она отказалась наотрез с ними ехать, – пришлось и им пожить в Оптиной, в гостинице, вместе с дочерью. Долго отроковица не решалась идти к старцам проситься в Шамордино, наконец оказалась она у «хибарки» отца Анатолия... Робко она вошла в приемную — там находилась одна монахиня, больше никого не было. «Можно мне видеть отца Анатолия?» — спросила отроковица. Матушка сказала, что он сейчас беседует у себя с одной посетительницей. Вскоре та вышла. Келейник позвал отроковицу...

«Когда я увидала батюшку, — вспоминала она потом, уже монахиней, — то очень испугалась, даже закричала: такого высокого роста людей мне не приходилось видеть в моей жизни. Батюшка был в белом подряснике и такой светлый, точно угодник Божий. Батюшка спросил меня:

— Чья ты, девочка?

Я говорю:

— Мне в монастырь хочется, а мать меня не пускает.

Батюшка говорит:

— Где она, мать-то?

Мать моя, видя, что меня долго нет, пришла сюда за мной. Батюшка спросил:

— Чья это девочка?

Мать говорит:

— Моя, батюшка!

Батюшка говорит:

— Почему же ты ее в монастырь не пускаешь? Она хочет в монастырь!

Мать моя заплакала, говоря:

— Мала еще она... Не могу ее отпустить.

Батюшка так строго ей сказал:

— Я возьму ее в монастырь, и беру ее на свои руки.

Тогда мать согласилась:

— Вручаю ее Царице Небесной и Вам, батюшка!

И вот с двенадцати лет до сорока жила, росла и питалась я духовно от великих старцев, отцов Амвросия и Анатолия... Как дитя, они берегли меня. Мне кажется, отец или мать не могут так беречь и жалеть своих детей, как, бывало, старцы заботятся о нас».

И дальше в этом письме инокиня пишет о своем духовном отце: «Иногда батюшка Анатолий по два часа объяснял нам, как проходить Иисусову молитву. Он был такой молитвенник... Батюшка отец Амвросий однажды сказал: „Отцу Анатолию такая дана молитва и благодать, что единому от тысячи дается, то есть умно-сердечная молитва“. Только батюшка все скрывал, нельзя было понять, что он такой великий человек. Немногие и понимали это. Невозможно описать его доброту и любовь к ближним — он душу готов был положить за других».

6

Никто, пожалуй, более отца Анатолия не жалел детей, а также едва вышедших из отроческого возраста молодых инокинь. И особенно после того, как скончался старец Амвросий. Письма отца Анатолия свидетельствуют о его великой во Христе любви к юным созданиям, посвятившим себя служению Богу в монастыре. Трудно им было, и сколько ошибок делали они на этом пути, но старец настойчиво возвращал их к житию по правде Христовой.

Вот несколько красноречивых отрывков из писем отца Анатолия к молодым шамординским монахиням.

«Не унывай, юная подвижница! — пишет он. — Тебя злой враг хочет застращать на первых порах — а ты его не слушай. И говори: Богу пришла я служить, ради умершего за меня нести скорби и труд; пришла в монастырь потерпеть и помучиться, чтобы вечно со Сладчайшим Иисусом царствовать».

«Верьте, — пишет он молодым инокиням, — что мы об вас болим; поболите и вы с нами. Ведь мы все не из корысти терпим, не из чести, а чтобы вы были сыты, не угорали, были покойны, святы, чисты, преподобны!.. Вот об чем мы хлопочем, за что терпим. О чем молим Бога. Помолитесь и вы. Не ропщите!»

И укоры отца Анатолия чисто отеческие. «Матушка ты моя, свет Серафимочка! — пишет он жалующейся на то, что ее все забыли. — А я до сей минуты все думал, что ты не шуточная, а истинная, заправская, ангелоподобная монахиня. А ты просто девочка, да не простая, а настоящая деревенская, для которой, чтоб она не плакала, непременно нужен пряничный петушок... <...> И родные тебя забыли, и батюшка духовный туда же! А я тебя помню, и очень помню, тебе грех!.. Да когда же мы будем учиться монашеству-то? Или уж не будем? Нет, матушка, надо! Дала клятву — держись; не радуй врага-диавола».

Ее же наставляет и утешает старец и в другом письме: «...Не бери высоко, а живи посмиреннее да пооткровеннее. Ведь ты пришла учиться монашеству; кто ж тебя осудит, если погрешишь? Ты просишь меня, чтоб я испросил у Бога терпения, — да какая ж ты неразумная, Серафимочка! Просишь себе горсточку терпения, а у самой целая пазуха этой драгоценной добродетели! Ведь терпению учиться — не значит вычитывать да расспрашивать, а просто-напросто: болеть. Приболишься — и будешь терпелива. И будешь настоящая монахиня! Потому-то Господь и сказал: Претерпевый до конца, той спасется [Мф. 10, 22]! Мир тебе! Не будь ангелом по одному имени, но – житием, и будешь там во веки веков с серафимами». (Это была та самая отроковица, которую отец Анатолий взял в Шамордино двенадцатилетней.)

Вот снова пишет он ей: «На возвратном пути мать твоя была у нас и порадовала, что ты мирна и даже весела. Старайся по силе быть в мире душевном, ибо о Боге сказано: В мире место Его [Пс. 75, 3]. То есть Бог Сам живет в том человеке, у которого мирное сердце. Главное, считай себя хуже всех, не ищи ни любви, ни чести ни от кого, а сама ко всем оные имей — вот и улучишь мир! Батюшка отец Амвросий посылает тебе благословение!»

Юным подвижницам очень хотелось почаще получать письма от своего старца, но он, отвечая на самые важные их запросы, иногда и не отвечал на одно, а собирал по нескольку писем одной какой-нибудь своей духовной дочери и тогда писал ответ... Одна из молодых инокинь, по имени Татиана, даже сердилась на старца, что он редко пишет, – до того, что впадала в уныние. «Спасение не в письмах, — отвечал старец, — а в исполнении того, что заповедано или мною, или другим кем, а более святыми нашими отцами, но Татиана исполнять не спешит, а ей давай писем, писем, побольше писем. Да чтоб они были подлиннее да получше. Ну, читай ты святых отцов — где ты найдешь, чтобы ученики требовали от старца писем? А чтоб чтили старца — везде найдешь!»

Однако отец Анатолий написал своим духовным чадам поистине огромное количество писем, и в каждом — ни тени отстраненности, которая могла бы возникнуть в таком обильном и долговременном потоке, но живая интонация личной беседы отца со своим дорогим чадом, разговор о самом главном. Никого, даже самых трудных, которые, бывало, даже сердились и отворачивались от него, он не забывал и не оставлял. Он за всех отвечал перед Богом. Всех любил. Всем желал спасения...

Когда иночествующие жаловались ему на трудности монастырской жизни, он с некоторым удивлением отвечал: «Да вы ведь обрекли себя на это!» А иногда говорил так: «Монашеская жизнь трудная — это всем известно, а что она самая высокая, самая чистая, самая прекрасная и даже самая легкая, – что говорю легкая: неизъяснимо привлекающая, сладостнейшая, отрадная, светлая, радостию вечною сияющая — это малым известно. Но истина на стороне малых, а не многих. Потому Господь и сказал возлюбленным ученикам: Не бойся, малое Мое стадо! [Лк. 12, 32]».

7

В конце 1892 года отец Анатолий побывал в Кронштадте и служил в Андреевском соборе вместе с великим молитвенником и чудотворцем святым праведным Иоанном Кронштадтским. Ученик отца Анатолия, сам вскоре ставший старцем и скитоначальником, преподобный Варсонофий рассказывал, что тогда в Кронштадте, «когда началась литургия, отец Иоанн увидел, что с батюшкой отцом Анатолием служат два ангела. Неизвестно, видел ли их сам батюшка отец Анатолий или нет, но отец Иоанн ясно видел их». (Позднее отец Варсонофий встречался с отцом Иоанном, и тот, без сомнения, рассказал ему об этом чудесном случае.)

В Петербурге отец Анатолий прошел врачебное обследование, давшее весьма неутешительные результаты: легкие, сердце – все было поражено болезнью... Отцу Анатолию рекомендовали пить лечебную эмсскую воду и побольше ходить, но у него и без того опухали ноги, ходить ему было нелегко... Весь 1893 год он недомогал, старался бодриться, но поздней осенью почувствовал, что Господь призывает его к Себе.

Как-то раз он прошелся немного по осеннему лесу, что между обителью и скитом, посмотрел на башни монастыря и сказал грустно:

— Прощай, Оптина! — Потом посмотрел на прекрасные высокие сосны и промолвил: — Сколько вы переслушали звону; сколько раз видели великих старцев, проходивших здесь возле вас!..

Это был его последний выход из кельи.

15 декабря отец Анатолий был келейно – тайно – пострижен в схиму. Лежать он не мог и все время, дни и ночи, сидел, страдая, в кресле. К нему допустили для ухода нескольких сестер из Шамординской обители. Много они пролили слез, видя, как угасает их духовный отец.

25 января 1894 года преподобный Анатолий скончался. Ему было около семидесяти лет. Незадолго до кончины он передал сестрам Шамординской обители икону Пресвятой Богородицы «Знамение», на обороте которой сделал надпись: «Сию икону благословляю на память сестрам Казанской женской общины. Иеромонах Анатолий».

— Как нам за вас молиться? — спросили его духовные его чада.

Он ответил:

— Скажите: Господи, помилуй Анатолия, грешника сущаго.

Смиренная душа его никогда не возносилась, зато превознес и прославил его Господь в лике Своих святых.

В душевную пользу всей братии

Как привлекательна, как скромно величава неброская, но преисполненная монашеских и просто человеческих достоинств фигура брата настоятеля Оптиной пустыни архимандрита Моисея — схиигумена Антония (Путилова)! Один из основателей скита, скитоначальник, потом временно настоятель Малоярославецкого Николаевского монастыря, и затем уже до кончины насельник Оптиной, умудренный Богом монах, с которым имели совет старцы Леонид (Наголкин) и Макарий (Иванов)... Он скрывал свои наставнические дары, но число духовных чад его росло и росло, и все они, как говорится, крепко держались за его монашескую рясу, чтобы не потонуть в бурном житейском море. Он спасал. Для того, чтобы узнать о нем побольше, надо читать его жизнеописание, написанное монахом Климентом (Зедергольмом), и изданное впервые в 1869 году графом Александром Петровичем Толстым (обер-прокурором Святейшего Синода) собрание писем преподобного Антония — замечательных, глубоко духовных, живых по слогу. А здесь мы коснемся лишь книжных интересов старца, и то не совсем полно.

В оптинской библиотеке (в обители и в скиту) к концу ХІХ века собралось более тридцати тысяч томов самой разной литературы; даже советским учреждением «Главнаука», ведавшим в 1918-1921 годах «музеем» Оптиной, эта библиотека была квалифицирована как «научная». Это было очень серьезное собрание. Богословие, аскетика, литература, сельское хозяйство, история, география, духовная и отчасти мирская периодика, богатейший отдел справочников и энциклопедий, очень большое собрание древних и новых рукописей, в том числе рукописных книг, исполненных монахами на высочайшем уровне этого искусства... В нее постоянно вливались монашеские келейные библиотеки. Вообще оптинские монахи много читали, об этом говорят сохранившиеся тетради выдачи книг. Оптина и сама издавала книги, в основном классику православной аскетики (это дело начал старец Макарий). Словом, культура, просвещение в обители стояли высоко.

Начало этой библиотеке положили братья-иноки отцы Моисей и Антоний в 1854 году. Они каждый имели в своей келье богатые книжные собрания, печатные и рукописные. Они постоянно приобретали книги, особенно во время своих выездов в Москву, Калугу и другие города, где посещали книжные лавки, книжные развалы на базарах, – и там выискивали духовные книги. Оба они следили по печатным каталогам и объявлениям в периодике за выходящей церковной литературой и то, что считали необходимым, выписывали в Оптину.

Духовные чада отца Антония, зная его книжный интерес, нередко привозили ему в подарок купленные ими редкие духовные книги. У него в келье было множество брошюр духовно-нравственного содержания, которые он постоянно посылал опекаемым им духовно людям, — это видно из его писем. Редкие книги он отдавал переписать или даже сам переписывал, как это делал с усердием еще в Рославльских лесах, где жил с братом отцом Моисеем при старце-отшельнике отце Афанасии... Каждую книгу, прежде чем передать ее в монастырскую библиотеку, отец Антоний переплетал, отдавая для этого монахам, знающим это ремесло. Со временем в Оптиной появилась и превосходная переплетная мастерская. При жизни своей отец Антоний передал в библиотеку около двух тысяч томов, не считая брошюр и духовных журналов (последние чаще всего полными комплектами за все годы их существования). Рукописей, красиво переписанных и любовно переплетенных, отдал он в библиотеку более шести десятков.

Все книги эти хранили на себе следы его чтения — отметки карандашом, закладки, иногда записи на полях и форзацах. Прочитанное он помнил так, что мог пересказать по памяти и весьма даже близко к тексту. Особенной любовью его были акафисты. Их он собрал около сорока, большинство в рукописном виде.

А однажды попался ему униатский акафистник, но он не сразу разобрался в том, что это такое. Он стал читать, но при чтении чувствовал, что сердце остается холодным... Далее – они даже стали его как-то отталкивать, отвращать... Что такое? Наконец кто-то подсказал ему, что это вещи не православные. И он сжег книгу.

В другой раз старцу Леониду некая барыня передала красиво переписанные службу и акафист Господу Богу. Это была роскошная книга в коже и с золотым обрезом... Старец передал ее отцу Антонию на рассмотрение. Тот, подумавши, высказал сомнение, что можно посвящать Самому Господу Богу (имелся в виду Бог Отец) особые службы; в нашей Церкви это не принято. Старец Леонид согласился с этим и сказал: «А вот дай-ка ее сюда, мы ее положим в печь». Отец Антоний возразил было: «Да что же скажет барыня?» — «Пускай говорит, что хочет, — отвечал старец, — мы на нее не посмотрим». И бросил роскошную рукопись в огонь.

Иногда духовные чада от усердия своего присылали отцу Антонию денег. Он писал, что употребляет их «на покупку книг, которых у меня хотя и весьма много, так, что если и десять лет беспрерывно день и ночь читать, то всех не перечитать, но оными стараюсь пополнить здешнюю нашу монастырскую библиотеку — в душевную пользу для всей братии, и если кто, читая оные, вразумится на доброе и спасет свою душу, то за сие и моей убогой душе будет польза, то есть награда от Господа Бога, – если не обманываюсь я в этом!»

Он пишет игуменье Вере (Верховской) в Зосимову пустынь: «Приношу Вашему боголюбивому лицу всечувствительнейшее благодарение за великое усердие Ваше ко мне, недостойному, то есть за три книги поучений, которые от имени Вашего доставил мне N. N. Усердием своим Вы много утешили меня и одолжили, ибо я желал иметь полное собрание сих поучительных бесед, и три года отыскивал их чрез людей в разных книжных магазинах, но нигде не отысканы. А Вы, по милости своей, утешили меня оными туне, то есть без заслуги. Каковые книги, по прочтении, передаются от меня в монастырскую библиотеку в общую пользу. К сему скажу Вам то, что общий блаженный наш старец батюшка отец Макарий как в жизни своей всех назидал и словом и делом, так и по преселении своем в вечность продолжает назидать богомудрыми писаниями своими. А я таковой благодати не сподобился окаянства ради, ибо никого ничем не пользую, ни делом, ни словом, а по смерти и кольми паче, то хотя собранные мною книги и переданные в монастырскую библиотеку не принесут ли кому пользу?»

Для отца Антония типичны такие предложения новоначальным: «Пришло мне на мысль предложить Вам: не угодно ли Вам прочесть Четь-Минею, то есть жития святых, [на] весь год? Я бы Вам свои книги стал присылать для прочтения». «...Усердствую Вам книжечку: "Акафист святому Ангелу, неусыпному Хранителю Вашей жизни", которую прошу принять и прочитывать хотя один раз в месяц; и с оною прилагаю Вам еще несколько книжечек, а именно: "Слово о смерти" (святителя Игнатия [Брянчанинова]), чтобы Вам не бояться смерти, и еще "Уроки из жизни святителя и чудотворца Тихона Задонского", из коих хотя един во славу Божию утвердите себе; ибо есть русская поговорка: век живи, век и учись!»

Юноше 14-15 лет: «...Прошу Вас принять от меня, убогого, прилагаемую при сем книгу "Житие святого Иоанна Златоустого", и прошу Вас оную со вниманием прочитать. Вы в ней увидите, чем святой Иоанн Златоуст в юности своей занимался, какую имел любовь и почтительность к своим родителям, в особенности к своей матери, ничего не делая без совета и благословения их. Дай Бог и Вам во всю жизнь свою хранить любовь и почтительность к ним, ничего не делая без совета и одобрения их!»

Вот пишет он человеку взрослому: «Вы спрашиваете меня, какие читать книги? Советую читать наиболее духовные и оными напитывать свою душу, или нравственно-духовные: "Училище благочестия" и "Жития русских святых", новое сочинение Муравьёва; "Письма Святогорца..." и еще "Письма с Востока", соч. Муравьёва, и его же "Путешествие к русской святыне" и во Иерусалим и проч. Еще прочтите жизнеописание графини Орловой-Чесменской Анны Алексеевны, сочинение Н. Елагина. Романов же, хотя они и приятны для чтения, читать Вам не советую».

Пишет он о житии, поразившем его самого: «Жизнеописание Киевского старца Парфения читал я, но с великим огорчением, ибо увидел я в нем себя, что я только одно голое наименование монашества имею на себе, без добрых дел! Сочинил эту историю Киевской духовной академии ректор отец архимандрит Антоний [Краснопевцев], а поправлял ее во многом сам митрополит».

В июне 1856 года в письме к болящей монахине отец Антоний шлет выписки из святых отцов – Аммона, Афанасия Александрийского и Исаака Сирина.

Племянница великого старца Зосимы (Верховского), основателя женской Зосимовой пустыни близ Боровска, настоятельница этой обители игуменья Вера (в миру Вера Ильинична Верховская) написала и выпустила в свет обширное и прекрасное описание жизни старца Зосимы с приложением его наставлений. В свое время старец имел своим наставником старца Василиска (Гаврилова), и они много отшельничали в лесах не только центральных губерний, но и в сибирской тайге. Второе издание книги вышло в 1889 году. Игуменья Вера, духовное чадо (как и многие насельницы ее обители) отца Антония, прислала ему эту книгу. Он отвечал: «Жизнь боголюбивого старца вашего, преподобного отца Зосимы, и богомудрые изречения его... Вы изданием сих книг доставили великую пользу для многих чтущих, особенно же для иночествующих». И далее: «При сем и я, убогий, прилагаю вам пять книг преподобного Исайи Отшельника, которые посылаю от искренней любви моей к Вам о Христе Иисусе».

Спешит старец посылать книги, зная и чувствуя, что в них есть нужда, что они сделают свое доброе дело... Шлет акафисты и жития подвижников Святой Горы Афон, шлет тома Четьих Миней и выписки из творений святых отцов. Не устает дающая его рука. А в монастырской библиотеке монахи и послушники берут книги, находят в них заметки многоуважаемого ими старца, и книги эти делаются оттого им еще дороже, и интерес их возрастает. Так и получается общая польза всей братии.

Преподобный Антоний имел великий дар утешения болящих. Сам всю жизнь несший с терпением тяжкие недуги, он понимал других, и если кто, болея, унывал или даже отчаивался, он спешил ободрить его, указать ему смысл посланных Господом страданий, утешить. И конечно, с сердечным участием молился о них, испрашивая им у Господа облегчения или выздоровления. Он много писал таким людям, бывало, и навещал. И его молитва, его слово действовали на человека страдающего, как живительная роса на поникшую от жара траву. Это была любовь к ближнему, исполнение великой заповеди Божией.

Из многих случаев и писем – вот одно, писанное примерно в 1853 году. Оно адресовано к одной женщине, матери молодой монахини, подвизавшейся в Шамордине, — и мать, и дочь были духовными чадами отца Антония.

«Многоболезненное и безотрадное состояние здравия Вашего приводит и мое сердце в соболезнование о Вас; почему по долгу любви и сострадания моего я ежедневно молил и молю Господа Бога, чтоб даровал Вам христианское терпение в болезни Вашей и облегчение. Но если доселе продолжается болезнь, то это не потому, будто бы не слышит Бог молитвы молящихся к Нему, но потому некоторых оставляет Он без исцеления, чтоб лучше и более облагодетельствовать человека страждущего; дабы чрез временное страдание освободить человека грешного не точию от вечных мучений за грехи, но и соделать наследником Небесного Царствия... <...>

...Если посмотреть на человека здорового и посмотреть на человека долговременно страждущего и рассмотреть состояние души одного и другого, то кого из них назвать блаженным или окаянным — здорового или страждущего?

Например, Вы в болезни своей сколько раз приносили раскаяние во грехах своих пред Господом Богом и пред духовным отцем и приобщались Святых Тайн? Между тем здоровому человеку некогда и подумать о грехах; и если случится поговеть однажды в год, то не столько из усердия, сколько из приличия, чтоб сказать: "И я нынче говела". А исповедь бывает такая – больше немая, то есть ничего, кажется, нет на душе. Вы в болезни своей сколько из глубины души испустили пред Богом тяжких воздыханий, которые все видит и слышит Господь. Но у здоровых совсем бывает не то; если же и они когда вздыхают, то больше о том, когда долго не видят кого, когда давно не имеют весточки о чем. Вы в болезни своей нередко орошали лице свое слезами, а здоровые люди вместо слез сколько каждый день потратят мыла на лице свое, чтоб было чисто, а об душе ни слова. Вы в болезни своей очи свои часто с молитвою обращаете к образу Христа Спасителя и к Пречистой Его Матери, а здоровые дамы или девы вместо образа раз по сто в день посмотрят на себя в зеркало; а помолиться хорошенько или перекреститься как должно — некогда. А посему Вы ныне в болезненном состоянии своем блаженнее всех здоровых, окружающих Вас; а к сему еще и вечное блаженство на Небеси приготовлено для Вас от Господа Бога; о чем во страдании своем радуйтеся Вы и веселитеся, и от всея души благодарите милосердаго Бога, что у Него для страждущих приготовлено великое множество милости и утешения, которые в свое время получите Вы за молитвы Богородицы».

Может, и не все так делала эта страждущая, как пишет ей отец Антоний, но он, зная ее душевные качества, знал и то, что она может так вот мужественно вести себя в болезни. Вот он и пишет ей все это, исподволь наставляя и поучая ее.

Ключарёвская история

Осенью 1853 года в тамбовском селе Троекурове умирал старец Иларион, прозорливец и чудотворец, великий постник и молитвенник. Вокруг него в течение последних лет собралась женская община. При помощи верных старцу богатых благодетелей и благодетельниц шли хлопоты об открытии в Троекурове монастыря, и уже куплена была земля, строились храмы. Старец доживал последние дни, не вставал с диванчика и ничего не вкушал, кроме двух-трех ложечек святой воды. В эти дни приезжало проститься с ним много его духовных чад (а потом на похоронах было более десяти тысяч человек). Посетил его и надворный советник Федор Захарович Ключарёв, издавна относившийся со своими духовными проблемами к отцу Илариону и бывший большим его почитателем.

Старец сказал ему:

— Прошу тебя, не оставь моей обители, а я, если обрету дерзновение пред Господом, потщусь исходатайствовать тебе Царствие Божие в обителях небесных... Мне уже недолго жить, а ты поезжай в Оптину пустынь, там ведь хорошие старцы есть — Макарий и другие... Вот у них и проси совета, они научат тебя, что предпринять для жизни духовной.

Старец Иларион имел особенную любовь к Оптиной пустыни. Летом 1839 года сказал он Александру Михайловичу Гренкову (будущему старцу Амвросию): «Иди в Оптину... Ты там нужен». Он провидел будущее этого семинарского учителя, стремившегося к монашеской жизни.

Ключарёв был человек богатый. Уездные помещики избрали его предводителем дворянства (главное его имение, село Иворовка, находилось в Тульском уезде). От своих средств он много помогал монастырям, особенно Троекуровской общине, где второй такой благотворитель назначил Ключарёва душеприказчиком при своем духовном завещании. Впоследствии Федор Захарович собирал материалы о старце и готовился составить его жизнеописание (эти материалы, оставшиеся после его кончины, пригодились отцу Агапиту (Беловидову), написавшему и издавшему книгу об отце Иларионе Троекуровском).

Шесть лет спустя Федор Захарович исполнил благословение старца Илариона относительно Оптиной пустыни. 19 января 1860 года, уже по благословению оптинского старца Макария, он вступил в число братства Иоанно-Предтеченского скита, а супруга его — в Белёвский Крестовоздвиженский монастырь.

Федор Захарович несколько лет жил на скитской пасеке в доме, где некогда помещался старец Леонид. Получив разрешение построить себе келью, он выбрал место возле пруда, против алтаря скитского храма, где еще находилась келья покойного схимонаха Вассиана (Гаврилова), окруженная небольшой рощицей. Келью эту за крайней ветхостью разобрали, и Ключарёв построил здесь поместительный дом, в котором внизу было две половины (монахам в скиту полагалось жить хотя в разных кельях, но в одном доме по двое), а наверху мезонин, в котором размещена была скитская библиотека.

Федор Захарович долго ходил в послушниках и только 29 января 1864 года был пострижен в рясофор. Постригали его в скитском храме Иоанна Предтечи перед бдением на праздник трех святителей.

«В этот самый день, — записано в скитской Летописи, — в Оптину пустынь была принесена в первый раз святая чудотворная Калуженская[10] икона Божией Матери, которая во время бдения стояла в монастыре в Казанской церкви, а 30 числа, утром в четыре часа, была перенесена в скитскую церковь к ранней обедне».

Одна из белёвских сестер присутствовала, когда скитские братия в темноте, со свечами и пением, в сопровождении толпы народной переносили святую икону в скит, и вспомнила, что в 1860 году, когда Федор Захарович поступил в скит, она видела во сне, будто в оптинский скит входит какая-то женщина в сопровождении множества людей со свечами, и на ее вопрос, что это значит, ей отвечали: «Постригают Ключарёва». «Женщина» эта — чудотворная икона Божией Матери.

Сон сбылся через шесть лет. Скитоначальником тогда был отец Иларион (Пономарёв). Старцем после кончины отца Макария стал его ученик иеромонах Амвросий (Гренков). Отец Иларион (Пономарёв) также имел старческие дары. Он и стал духовным отцом отца Феодора. Отцу Феодору было пятьдесят. Здоровье его было сильно нарушено. Более всего беспокоили его ноги, особенно правая, бывшая в ранах и иногда укладывавшая его в постель из-за кровотечений.

В 1869 году во второй половине ключарёвского корпуса поселен был Александр Николаевич Лихарёв, который в миру был — вот уж совпадение какое! — предводителем дворянства Каширского уезда, соседнего с Тульским, где такую же должность имел отец Феодор. Лихарёву было 53 года. Он, как и Ключарёв, договорился с супругой об уходе их обоих в монашество, он — в Оптину, она — сначала в Орловский монастырь, потом в Белёвский.

Лихарёв был высокого роста и тучного телосложения, настоящий великан. Когда он, как послушник, облачился в огромный подрясник и опоясался широким ремнем, то отец Иларион, увидев его, сказал шутя: «Ну, по коню и сбруя!» Как дворянин, да еще служивший в гвардии (был кавалерийским ротмистром), Лихарёв общался очень запросто с высокими особами, ничуть не смущаясь. Но вот при оптинских старцах он смущался. Они его поражали своей тонкостью, умением со всяким человеком найти верный тон. «Ну, отец Амвросий, — скажет он, бывало, — все-таки получил образование в семинарии, а батя-то, батя-то? [Так называл он своего старца отца Илариона. — Примеч. сост.] Ведь он в миру был портной и ни в какой школе не обучался никаким наукам, а какое благородство, какая сдержанность в манерах!»

Послушник Александр из-за своей тучности склонен был к водяной болезни, которая у него и началась. 9 февраля 1873 года, во время болезни, он был пострижен в мантию без перемены имени. Всех — даже старцев и архимандрита Исаакия (Антимонова), настоятеля, удивлял он в предсмертные дни благодушным и даже радостным настроением. «О, что я чувствую теперь! — говорил он. — Во всю мою жизнь, при разнообразных светских удовольствиях, никогда не ощущал я такой радости, как теперь... И кто я и что я, что сподобил меня Господь такой великой милости?»

Вскоре по кончине отца Александра супруга его, мать Надежда, видела замечательный сон: «Вижу будто бы, — сказывала она, — едем мы с мужем в прекрасном экипаже, запряженном тройкой великолепных рысаков. Кони мчатся птичьим полетом, а отец Александр только с важностью покрикивает: „Пошел! Пошел!..“ Взглянула я на него, и вид его представился мне таким величественным, что я сказала: „О, что-то ты уж как царь какой!“ А он ответил: „Я не царь, а еду к Царю!“»

Отец Феодор как-то отлучился в свою Иворовку и долго не возвращался; отец Иларион послал за ним благочинного, отца Анатолия (Зерцалова), который приехал туда 27 ноября 1870 года на празднование иконы Божией Матери «Знамение». В этот день отец Феодор заболел, у него сделалось сильное кровотечение из больной ноги. Едва поправившись, он вернулся в скит, и там приступ кровотечения повторился. 24 декабря он был особорован таинством Елеосвящения, а в январе 1871 года пострижен в кельях старца Амвросия тайно в мантию отцом Анатолием (Зерцаловым). В конце января с отцом Феодором был легкий удар, от которого он оправился, но ослабел памятью. К молитве же оставался усерден, посещал службы в обители, а когда ослабевал, то ходил в скитскую соборную келью на правила.

В марте 1872 года отец Анатолий постриг его в великую схиму.

В скитской Летописи под 14 мая 1872 года записано: «В воскресенье пред обеднею привезено из Москвы для погребения... в наш монастырь тело Александры Николаевны Ключарёвой, супруги В. Ф. Ключарёва, скончавшейся в Москве 8 мая. После обедни была соборная над телом панихида, и после оной были похороны...» Эта покойница была невесткой отца Феодора, женой его сына Василия. Она умерла двадцати пяти лет и оставила ему двух девочек-близнецов — Веру и Любовь, которым еще не исполнилось и года.

Василий же, человек еще молодой, далекий притом от всяких духовных вопросов, вскоре после смерти жены увлекся некоей особой, женился на ней, но та решительно отказалась воспитывать чужих младенцев. Что было делать? Он поступил так: отвез детей к матери в Белёвский монастырь (а она была уже схимонахиня). Имя ее было матушка Амвросия. По благословению старца Амвросия, ее духовного отца, она вышла из монастыря и поселилась с девочками в гостинице при Оптиной пустыни. (Еще осенью 1871 года по просьбе отца Амвросия матушка Амвросия, находившаяся в монастыре, выкупила в селе Шамордине имение помещика Василия Полиевктовича Калыгина, где впоследствии и образовалась с Божьей помощью и хлопотами старца Амвросия знаменитая Шамординская женская пустынь.)

Еще перед уходом в монастырь супруги Ключарёвы по необходимости произвели раздел имений, так как надо было выделить законную часть сыну, да и матушка Амвросия на свои средства должна была жить в монастыре в своем доме-келье, со своими келейницами (Крестовоздвиженский Белёвский женский монастырь не был общежительным). Судя по расходам, которые она несла по благословению старца, средства у нее были немалые. В монастыре жила она с целым штатом келейниц, бывших своих крепостных, которые не пожелали расставаться с ней и сами склонны были к иноческому житию. С ними она переселилась и в оптинскую гостиницу, а потом и в Шамордино. Эти женщины, многие из которых еще в монастыре постриглись кто в рясофор, а кто и в мантию (как мать Алимпия), стали потом первыми насельницами новой обители, и, в отличие от поступавших сюда потом, их называли «ключарёвскими».

Старец Амвросий пока не открывал своих намерений о будущем монастыре и говорил матери Амвросии:

— Будешь жить там, как на даче, со своими внучками, а мы будем ездить к тебе в гости.

Он опекал своих маленьких крестниц, оберегал от роскоши и благословлял одевать их попроще и позволять поститься. Беседуя с малютками, он умел повлиять на их сознание, склоняя их к молитвенному, духовному настроению, и они тянулись к нему, исполняли многое из того, что он советовал, и очень рано начали стремиться к иночеству. Старец знал, что им это нужно сейчас, что у них не будет другого времени. Господь открыл ему их судьбу.

В это же время он шаг за шагом побуждал мать Амвросию расширять маленькое имение, прикупать то леса, то земли, то один соседний хутор, то другой... В конце концов было приобретено все, что и принадлежало впоследствии Шамординской обители.

16 июля 1872 года, во время вечерней службы, с отцом Феодором случился удар. Его перенесли из храма в келью и подали первую помощь. Он пришел в себя, и хотя лишился языка и движения, но был в сознании. Три дня подряд его причащали Святых Христовых Тайн. 20-го пришел к нему старец Амвросий, который преподал ему последнее благословение. 21 июля отец Феодор мирно скончался.

Вечером этого дня тело его было перенесено в скитскую церковь, где было отслужено несколько панихид, а 23-го числа, после ранней обедни, – в монастырь в сопровождении всей скитской братии. На пути пять раз совершалась лития: между кельями старцев, у скитских святых врат, возле гостиницы, у северных врат обители и возле Введенского собора. Обедню служил отец игумен (вскоре архимандрит) Исаакий с четырьмя иеромонахами.

Похоронили отца Феодора близ могил его тещи — матери Афанасии (Варвары Львовны Мартемьяновой) и невестки – Александры Николаевны Ключарёвой. На погребении отца Феодора были отец настоятель и четырнадцать иеромонахов. Присутствовавший здесь обер-прокурор Синода граф Александр Петрович Толстой (перед отъездом за границу для лечения приехавший помолиться в любимой им Оптиной) сказал, увидя, как хоронят отца Феодора: «Монашеские похороны торжественнее царских».

Месяца за два до кончины отца Феодора старец Амвросий приехал в Шамордино навестить мать Амвросию с внучками и посмотреть местность. Автор жизнеописания отца Амвросия, архимандрит Агапит (Беловидов), — тогда, в 1872 году, постриженный вместе с будущим старцем отцом Иосифом в мантию — пишет, что старец Амвросий, приехав, «тут же благословил ей [матери Амвросии] построить новый корпус для себя и для сестер-послушниц (бывших ее крепостных)... [и] проговорил: „У нас здесь будет монастырь“. Но какими судьбами могло это случиться? Законные наследницы купленного имения, внучки матери Амвросии, теперь были еще малютки, которым впереди улыбалась долголетняя и, вероятнее всего, супружеская жизнь. Так можно было думать по-человечески; так и думала бабушка этих малюток».

Старец стал в летнее время приезжать сюда и жить по нескольку дней. Его сопровождали келейники – отцы Михаил и Иосиф. Тайно ото всех во время этих пребываний старец обдумал расположение построек и угодий будущего монастыря. Матушка Амвросия хотя и не была прозорливица, но она была верная раба Божия и в послушании старцу всегда была тверда. «...Благочестивое настроение матери Амвросии (Ключарёвой) отражалось на всем, что было к ней близко, — пишет отец Агапит. — В новом имении и тогда уже текла жизнь, близкая к монашеской. Сама же Ключарёва продолжала жить по-прежнему на гостином дворе при Оптиной пустыни, впрочем, так, что со своими внучками она почти была неразлучна: то сама подолгу гостила в имении, то их брала к себе».

Отроковицы подросли, и влияние на них крестного отца их, старца Амвросия, и монастырской жизни усилилось. Они одевались просто, много молились и, по-монашески, отказались есть мясо. В августе 1881 года мать Амвросия занемогла и составила духовное завещание, где Шамордино было отписано в наследство внучкам. Старец, однако, предложил ей внести в завещание и следующее распоряжение: в случае смерти внучек имение должно будет перейти в собственность живущей в Шамордине женской общины. Не придав этому никакого значения, мать Амвросия вписала это и 23 августа мирно почила. Тело ее предано было земле на кладбище Оптиной пустыни. Одна из ключарёвских прислужниц, постриженная в монашество с именем Алипии, стала старшей распорядительницей в Шамордине под руководством старца Амвросия и воспитательницей отроковиц Веры и Любови.

В начале 1882 года вдруг объявился отец отроковиц, В. Ф. Ключарёв, живший в Калуге и до сей поры не дававший о себе знать. Он заявил свои права на дочерей, и ему не понравилось полумонашеское их воспитание. Поэтому, забрав их из Оптиной, он отвез их в Орел, в пансион госпожи Чибисовой (которая, к счастью, была верным духовным чадом старца Амвросия). Они проучились там одну зиму. На лето отец нанял для них дачу где-то далеко от Оптиной и приказал весной явиться к нему в Калугу. По их просьбе он, однако, разрешил им заехать в Оптину пустынь проститься со старцем и матушками. Они поселились в знакомом номере оптинской гостиницы и жили там некоторое время, посещая монастырские службы, бывая у старца и печалясь о том, что надо менять образ жизни. Отец Амвросий сказал им, что их жизнь изменится не так, как желает того их отец, что они скоро будут счастливы и получат все, о чем они мечтали, думая о своем предполагаемом монашестве.

31 мая Вера и Любовь обе заболели дифтеритом. Их положили в разные комнаты и вызвали врача из Козельска. Болезнь не поддавалась лечению. Отроковицы слабели, угасали. Пока могли, посылали отцу Амвросию записочки с просьбою помолиться о них. Их соборовали, а старец пришел и перед Причастием исповедал их. Шамординские послушницы с любовью ухаживали за ними и потихоньку от них плакали. Они знали от врача, что дело идет к смерти...

Вера умерла 4 июня, Любовь — 8-го. Их похоронили на оптинском кладбище, рядом с могилами их деда и бабушки, прабабушки и матери.

По условию завещания, Шамординское имение со всеми строениями и угодьями перешло в полное владение насельниц зарождавшейся обители. Вера и Любовь Ключарёвы явились как бы отроковицами-основательницами будущего многолюдного монастыря, и их здесь никогда не забывали. На последней фотографии (снятой зимой в Орле) им по двенадцать лет. Вера сидит на стуле, Любовь стоит рядом. На них темные пансионские платья и передники. Обе они глядят серьезно, в больших темных глазах их будто читается спокойная дума о Господе Боге, о Божьем рае, о вечной жизни в общении с ангелами и преподобными.

Благословение блаженного Лаврентия

Из детских лет оптинского старца преподобного Макария

Родители преподобного Макария (в миру Михаила Николаевича Иванова) не захотели жить в родовом орловском имении Ивановых, сельце Щепятине, а начали свою супружескую жизнь в небольшом сельце Железники, находящемся в Калужской губернии и также принадлежавшем им. Три были причины тому. Во-первых — тишина и красота места, во-вторых — близость Лаврентьева монастыря, в-третьих — соседство Калуги, только что перестроенной, как и большинство губернских городов, по регулярному плану, отчего маленький городок получил как бы что-то от Петербурга — особенно в центре, где выстроены были монументальные служебные здания.

Николай Михайлович и Елизавета Алексеевна Ивановы не подражали тому евангельскому богачу, который, когда ему угобзися нива[11], сказал своей душе: «Яждь, пий, веселися» [ср.: Лк. 12, 16-21], — нет. Они имели достаточно средств, чтобы жизнь свою превратить в сплошной праздник, как это часто бывало и бывает среди людей, имеющих деньги, но совесть которых уснула. Нет, не таковы были супруги Ивановы, не так они были воспитаны. Это были настоящие православные христиане, любящие Христа, милостивые и благоговейные. Они посещали монастырь, который был виден из окон усадебного дома, стоявшего на холме. Глубокая зеленая долина, пестревшая массой цветов, отделяла его от другого холма, где за крышами слободы Подзавалье, утопавшей в садах, сияли купола и кресты обители. По долине протекала речка Яченка, тихая и задумчивая. По берегу ее бродило стадо — коровы и овцы. Воды реки бежали к недалекой отсюда Оке. За монастырем начиналось городское кладбище и виднелись дома городской окраины. Необыкновенной красоты было место.

Усадебный дом, расположенный на окраине сельца, был окружен разными служебными постройками и обширным парком, раскинувшимся по склону холма; на другом его склоне весело белела и трепетала зелеными листочками светлая березовая роща. Здесь хорошо было в любое время года и при всякой погоде — в летний жар и в зимнюю стужу. Плыл над холмами колокольный звон, говорил верным Христу сердцам о Боге, напоминал о молитве и Страшном Суде... Николай Михайлович и Елизавета Алексеевна ждали своего первого ребенка и усердно молились дома и в монастыре, которому оказывали щедрую помощь в его нуждах. А в обители возносил о молодых супругах молитвы архимандрит Феофан с братией, настоятель. Он был духовным руководителем и другом Ивановых.

20 ноября 1788 года в усадебном доме сельца Железники родился первенец Ивановых — сын Михаил (будущий преподобный старец Оптиной пустыни). Крещен он был в честь святого благоверного князя Михаила Тверского. Затем, с течением времени, родились у супругов еще три сына и дочь. Всех крестил архимандрит Феофан, который потом принимал участие и в воспитании этих детей. Много хорошего восприняли они от этого доброго и мудрого наставника.

Младенец Михаил радовал своих родителей тихим и ласковым своим характером. Не обращая внимания на игрушки, он прислушивался к колокольному звону, к молитвам отца и матери, а также и к щебету птичек, клевавших зерна в кормушке за окном. Его часто приносили к обедне и причащали Святых Христовых Тайн. Обитель стала для него вторым домом. Завидев отца Феофана, он радостно бежал к нему... Батюшка медленно благословлял его и клал на его русую головку широкую ладонь. А однажды, как рассказывал впоследствии старец Макарий, во время обедни Миша увидел сидящего в алтаре на стуле отца Феофана; не успели родители удержать мальчика, так быстро вбежал он в алтарь через царские врата.

Умилительно было смотреть, как Миша обходил храм и прикладывался к тем иконам, до которых мог дотянуться. А к некоторым его поднимали. Подолгу он смотрел на Младенца Христа на иконе Богоматери и шевелил губами, словно молился, еще не научившись говорить. Когда он подрос — начал задавать родителям вопросы по поводу изображенного на фресках и на иконах.

Храм был в два этажа. Наверху — церковь Рождества Христова, внизу — блаженного Лаврентия Калужского. Здесь под спудом, то есть глубоко в земле, находились его святые мощи. Возвышающаяся над ними рака, благодаря усердию родителей Миши, была высеребрена. Над ракой помещалась большая икона, на которой блаженный был изображен в белой рубахе, белых портах, овчинной косматой накидке, с секирой и свитком в левой руке. Взгляд у него был суровый, мужественный, вся фигура его дышала силой. Необычный, непохожий на других святых человек!

Миша долго смотрел на него, боясь подойти близко, но подойти хотелось.

— Кто это? — спросил он отца.

— Блаженный Лаврентий, сынок, чудотворец.

Мал был еще сын, но Николай Михайлович решил рассказать ему о святом Лаврентии поподробнее.

— Много лет тому назад, ну – лет сто пятьдесят⁶, наверно, или более, — стал рассказывать он, — в Калуге жил князь Симеон Иванович, правитель княжества. Его дом стоял над Окой, которая тогда была гораздо шире теперешней. Были у него советники-бояре, слуги-отроки и храбрая дружина...

Один человек из славного дворянского рода Хитрово на удивление всем не носил богатых одеяний, а надел на себя простую крестьянскую рубаху и такие же порты, а в холодное время набрасывал на плечи накидку из овечьей шкуры. Ходил же всегда — лето и зиму — босым. Он был начитан в духовных книгах, любил церковную службу и много молился. На вопросы отвечал охотно, но загадочными присловьями и притчами. Со временем люди поняли, что он имеет дар прозрения и что через него Господь открывает Свою волю по тому или иному случаю.

— А зачем ему топорик? — спросил Миша.

— Это не простой топорик... Видишь, на какой длинной он ручке? Этим чудесным оружием святой сослужил службу всему Калужскому княжеству. Вот что тогда случилось.

Однажды береговые дозорные, давно уже знавшие о том, что далеко за рекой движется татарское войско, сообщили, что оно направилось в сторону Калуги. На его пути начали подниматься клубы черного дыма — горели русские селения. Князь Симеон с дружиной вышел к Оке. Они отвязали бывшие здесь у берега лодки, погрузились на них и приготовились встречать врага прямо на воде у противоположного берега, не давая ему переправиться. И вот появились многочисленные всадники. Передние из них бросились с конями в воду, задние напирали на них, а дружина князя с лодок начала крушить вражескую силу. Князь Симеон был примером для всех. Закипела сеча на воде, которая скоро покраснела от крови.

— А князя не убили?

— Нет, сынок. Слушай далее. Блаженный Лаврентий, остававшийся в доме князя, духом прознал, что калужанам приходится трудно, что они начали уставать. «Дайте мне мою секиру острую! — воскликнул он громким голосом. — Напали псы на князя Симеона! Пойду и обороню его!»

И вдруг на реке рядом с князем неведомо как оказался в лодке блаженный Лаврентий со своей секирой на длинной ручке.

«Не бойтеся!» — крикнул он русским воинам и пустил в ход свое оружие. И такое страшное опустошение произвел во вражеском войске, что оно дрогнуло, подалось назад, а потом и вовсе бросилось бежать. Вот что это за топорик! Остатки татар ушли за леса, и больше о них ничего не было слышно.

Когда закончилась битва, оглянулся князь Симеон и не увидел в лодке блаженного Лаврентия, как бы и не было его тут... Возвратясь в свой терем, князь нашел его здесь. Не было у него никакой секиры в руках, а только палка-посох. Однако, потрясая ею, блаженный, как бы юродствуя, сказал: «Оборонил я от псов князя Симеона!»

А князь рассказал всем своим ближним о том, как Лаврентий чудесно появился в его лодке и действительно оборонил Калужское княжество от врагов.

— Почему же не в Калуге, а здесь находятся его мощи? — спросил Миша.

— Потому, — отвечал отец, — что блаженный часто удалялся из княжеского дома, шумного и многолюдного, для молитвы в это самое место. Тут тогда был сплошной лес, а в нем находилась небольшая древняя церковка. Монастыря тогда еще не было. Лаврентий молился Богу и много добра совершилось в Русской земле по его молитвам. Здесь его и похоронили, когда он отошел ко Господу, славя Его и Матерь Божию до последнего вздоха.

Маленький Миша был очень взволнован этим рассказом. А когда монастырская братия начала петь акафист святому, он понял, о чем говорится в одном из кондаков: «Сила Божия осени тя, святе Лаврентие, и ратоборца крепкаго христианам противу полчищ агарянских яви тебе, егда благовернаго князя Симеона от погибели смертныя явлением твоим избавил еси, секирою супостаты поражающа и в бегство неверныя обращающа, верныя же побуждающа победную песнь Христу Богу возносити: „Аллилуиа!“»

А Миша, сам не зная почему, прошептал:

— Блаженный Лаврентий! Помолись обо мне, и я хочу быть таким воином, как ты.

Прошли годы, и Миша в самом деле стал воином Христовым, сильным в брани с врагом страшным и беспощадным — с сатаною и его воинством. Приобретя опыт в этой борьбе, он, уже будучи старцем, начал укреплять и других многих. Господь, поучал он, «велит препоясаться истиною, облечься в броню правды, обуть нозе в уготование благовествования мира, восприять щит веры, в нем же возможете все стрелы разжженные лукавых угасити, и шлем спасения восприять, и меч духовный, иже есть Глагол Божий. <...> Хотящим спастись неминуемо предлежит брань духовная со врагами душ наших...» (ср.: Еф. 6, 14-17).

Но нелегко было приобрести ему, ставшему монахом, все это оружие — дорогой ценой доставалось оно: постом и бдением, чтением духовных словес и богомыслием, коленопреклонениями и молитвой, скорбями и недугами, переносимыми с терпением. И все-все это покрывало смирение — оружие, против которого вражья сила уж совсем никак не может устоять. Смиренный никого не осуждает, кроме себя самого. «Пишете, что Вы не имеете смирения, — отвечал старец на одно из многочисленных писем к нему, — а знаете, как оное нужно для мира и спокойствия душевного; за него-то у нас и война с гордыми бесами, которые стараются внушить нам все противное смирению. ...Господь наш Иисус Христос повелел научиться от Него смирению и кротости... <...> Не думайте ж, чтобы сие богатство скоро и беструдно можно было стяжать; но многим временем, трудами, самоукорением и сознанием своей немощи и нищеты».

Не только свои духовные труды, но и молитвенная помощь святых помогла старцу Макарию стать сильным в этой брани — в том числе, конечно, и молитва блаженного Лаврентия, который как бы вручил ему свою боевую секиру, сокрушающую супостатов.

Приобрел старец Макарий и еще одно сильное оружие против бесов: милосердие. «Свойство милостыни, — писал он, — есть сердце, сгорающее любовию о всякой твари и желающее ей блага. Милостыня состоит не в одном подаянии, но в сострадании, когда видим сродного нам созданного человека в каком-либо злострадании и, если можем помочь ему чем-либо, помогаем».

Еще совсем маленьким узнал он от своего отца о том, как нищелюбива и милостива была его мать — бабушка Миши. Она помогала бедным, а также старалась тайно (но все об этом, конечно, знали) посещать тюрьмы, чтобы наделить арестантов булками и пирогами домашнего изготовления. А однажды, как рассказал Мише отец, произошло с бабушкой и дедушкой приключение в общем довольно страшное, но окончившееся благополучно.

— Как-то зимой, — рассказывал отец, — дедушка с бабушкой отправились куда-то в кибитке, а в лесу перед ними вдруг затрещало огромное дерево, стоявшее обок пути, и упало – ровно поперек дороги. Это сделали разбойники для того, чтобы остановить мчащихся коней. Они выбежали из леса, связали кучера и открыли дверцу кибитки. Бабушке и дедушке грозила неминуемая смерть. Но тут один из разбойников, державший в руке топор, всмотрелся в их лица и закричал: «Стой, братцы! Не трогай никого!» Он узнал бабушку, из рук которой много раз получал в тюрьме то пироги, то немного денег. У дедушки с бабушкой отобрали двух лошадей, а одну оставили, чтобы им можно было добраться до своего места.

Вот какова милостыня — и перед Богом хороша, и на земле спасает.

Этот рассказ отца хорошо запомнился старцу Макарию, были случаи, когда он и пересказывал его.

Многие годы подвизался старец Макарий сначала в Площанской обители, бедной, где иноки ходили в лаптях, потом в Оптиной пустыни, в Иоанно-Предтеченском скиту. Не только монастырской братии, но и многим русским людям оказывал он благодатную духовную помощь. Его имя стало известно среди всех православных людей России. Старцем же он стал после кончины своего учителя, преподобного Льва. А рядом с ним возрастал и совершенствовался духовно будущий великий старец Амвросий, ученик преподобного Макария.

Летом 1860 года, незадолго до своей кончины, старец Макарий поехал в Лаврентьев монастырь, который стал с некоторого времени кафедральным в епархии, чтобы проститься с епископом Калужским Григорием (Миткевичем), отъезжавшим в Петербург для присутствия в Синоде. Там, в памятной с детства обители, он со своими спутниками, иноками из скита Оптиной пустыни, отправился на кладбище, откуда открывался вид на тот холм за речкой Яченкой, где стоял дом его родителей и где провел он младенческие годы. Дома уже не было, он был продан на своз, то есть кем-то куплен, разобран и увезен. За парком виднелись ветхие крыши сельца Железники. По склону холма к речке так же весело сбегала светлая березовая роща... Вздохнул старец.

Отсюда пошел старец Макарий по кладбищенской аллее искать могилу иеромонаха Павла (Крячкова), бывшего настоятелем Площанской пустыни и постригавшего его некогда в монахи. Могилка оказалась заброшенной, поросла травой...

— Вот и нам всем предлежит путь, — сказал старец задумчиво. — Одному ранее, другому позже... А мне уж и пора.

Это было в июле. А 7 сентября старец Макарий после тяжкой болезни скончался в своем родном скиту. Как записал тогда скитский летописец, «наступило утро того дня, в который Господь благоволил поять к Себе душу верного раба Своего».

Не ошиблась Елизавета Алексеевна, мать старца, сказавшая некогда о своем маленьком сыне: «Сердце мое чувствует, что из этого ребенка выйдет что-нибудь необыкновенное».

Кошки и соловьи

Иеромонах Платон (Покровский), помощник старца Макария (Иванова) в деле оптинского книгоиздания, был человек образованный. Учился он в Тамбовской духовной семинарии в одно время с будущим оптинским старцем Амвросием, с которым тогда был дружен. Но в монастырь пришел позже отца Амвросия. В миру звали его Павел Степанович. Еще не будучи постриженным, он жил в Иоанно-Предтеченском скиту и был одним из келейников старца Макария. К монастырской жизни привыкал он с трудом, и иногда у него появлялся помысел об уходе назад, в мир... Но все же любовь к жизни духовной, молитвенной, преобладала в нем — и Господь Бог, видевший его сердце, удерживал его в ограде. Он был музыкант, то есть играл на скрипке, хорошо пел. А в Оптиной стал регентовать на клиросе.

Вот несколько эпизодов из его воспоминаний о старце Макарии.

«Одно время, когда я шел к старцу, скрипичная музыка особенно одолевала меня. Всю дорогу воображением я наигрывал разные увертюры, вариации и т. д. Когда же вошел в келью к батюшке, он, как старец прозорливый, встретил меня такими словами:

— Что ты все играешь? Какие там польки, вальсы, мазурки? А по-нашему вот как... — И так как старец в миру сам был скрипач, то начал тут же руками представлять игру на скрипке, копируя [меня] и вместе с тем приговаривая: — „Барыня, барыня...“

Старец действовал руками с проворством и искусством артиста и принял такую позу отчаянного скрипичного игрока, что [я], удивленный этим явлением, рассмеялся и совершенно растерялся.

— Вот как по-нашему! — прибавил батюшка, живо выпрямившись и приняв обычное свое, но веселое положение. — А то что там по-французски... завывает, завывает.

Рассмешив меня этим до крайности и вполне утешив, батюшка меня отпустил... <...>

...Вот уже более десяти лет живу я в скиту, и прежние скрипичные грезы уже не беспокоят меня».

«Пришел я однажды к батюшке испросить у него благословения пропеть в церкви вместо причастного стиха вновь расположенный по нотам догматик 6-го гласа: „Кто Тебе не ублажит, Пресвятая Дево...“. Батюшка в это время сидел в своей келье один за письмами. На мою просьбу он, положив на стол перо, начал рассматривать принесенные мною ноты. Наконец, послушав от меня напев догматика и, без сомнения, желая преподать надлежащее понятие о пении церковном, и притом разумном, он сказал мне:

— Ну что ты разучиваешь все новое партесное? Ну что в нем особенного? Как его можно сравнить с нашим церковным пением? Мы вот как этот догматик певали. — И старец запел его по церковному напеву.

Строго церковное его нотное пение проникнуто было самым искренним чувством вполне понимаемого им песнопения. Он воспевал Небесную Царицу Деву, как бы стоя пред Нею и созерцая славу Ее. Я забыл свои ноты и с изумлением глядел на поющего старца и не мог надивиться: как это у такого маститого старца, строгого подвижника, мудрого учителя, такое детски-нежное чувство, такая пламенная, младенчески-верующая любовь к Божией Матери!

Батюшка чем дальше пел, тем глубже проникался чувством песнопения. Голос его уже начал дрожать. И лишь только пропел он: „...Быв человек нас ради...“ — пение его прервалось. Слезы полились у него ручьем. Склонив голову, он плакал сильнее и сильнее и наконец зарыдал, как дитя, оторванное от любящей его матери — единственного утешения.

Долго стоял я, изумленный таким явлением. Прошло с полчаса, а рыдания батюшки не прекращались. Вместе с тем виделось в нем такое глубокое чувство смирения и пламенеющей любви ко Господу и Пречистой Богоматери, что мне даже стало стыдно и смотреть на него».

Биограф старца Макария архимандрит Агапит (Беловидов), приведя эти воспоминания, далее рассказывает следующий случай: «Оптинский скит... окружен деревьями громадной величины и внутри засажен разными плодовыми деревьями, ягодными кустарниками и множеством разнородных и разновидных цветов; так что все здания его в летнее время утопают в зелени и цветах. А известно, что роскошная растительность — излюбленное место для птичек. Здесь порхают и чирикают разных пород мелкие пташки. Но из всех них выделяются, как и всегда выделялись, своим приятным пением соловьи. Любили (да и теперь, вероятно, любят) некоторые из монахов в вечернюю летнюю прохладу послушать пернатых певцов. Но вот несчастье — соловьи мало-помалу стали исчезать. Причиною же сего оказались кошки, которые усердно ловили их для своей потребности, не различая соловьев от мышей.

Между прочим, старец Макарий любил держать в своих кельях кошек как полезных домашних зверьков, способных истреблять известных вредных грызунов; только отнюдь не любил ласкать их. Павел Степанович, как любитель соловьиного пения, возревновал против этих неразборчивых истребителей. В досаде на них и, вероятно, надеясь на обычную снисходительность старца, он пришел к нему и бесцеремонно начал говорить:

— Благословите, батюшка, побить кошек.

Озадаченный такой неожиданной просьбой и видя в просителе настойчивость и несмиренное расположение духа (что в монашестве считается нетерпимым злом), старец, со своей стороны, спрашивает:

— За что же, за что их побить?

— Да как же? — отвечает тот. — Они всех соловьев поели.

— Ну так что ж? — продолжал старец. — Это их естественное свойство. — Да как затопочет ногами, зашумит на Павла Степановича: — Ах ты, сякой-такой! Ишь затеял что!

Павел Степанович повернулся было к двери уходить, как старец начал поддавать ему подзатыльники. И стучит, и шумит, и под затылок поддает. Хотел было Павел Степанович поскорее выбежать вон, но так растерялся, что ощупывает руками дверь и никак не может ее найти; а старец продолжает штурмовать.

Наконец он кое-как выбрался на дорожку и от сильного огорчения тут же дал себе слово непременно хоть куда-нибудь уйти из Оптиной пустыни, говоря, что тут каторжная жизнь. Сложившись с таким помыслом, он уже и от старца отшатнулся: дня два или три ходит мимо старца, не кланяется ему, ни под благословение не подходит и даже не смотрит на него.

Видит старец, что Павел огорчился до крайности. Пришел как-то сам к его келье и сотворил, по обычаю монастырскому, молитву. Послышался внутри кельи ответный «аминь».

— Благослови, брате, войти, — сказал старец.

Был ответ:

— Бог благословит.

Вошел старец, помолился на святые иконы и затем с краткою речью обратился к Павлу Степановичу:

— Павел, Павел! Ты обиделся на меня? Обиделся? Ну, прости меня. — И вдруг кланяется ему в ноги.

При воспоминании о сем отец Платон сказывал:

— Это глубочайшее смирение великого старца, имя которого в свое время славно было не только по всей России, но и за пределами ее, поразило меня до глубины души. Весь в слезах, мгновенно и сам я бросился к старцу в ноги, прося простить меня, малодушного, неразумного грешника. А любвеобильный старец тихо продолжал свою речь:

— Что же ты уж и от меня-то ничего не хочешь понести?

И если от меня не терпишь, то от кого же возможешь потерпеть что-либо?

Далее старец говорил о том, что терпеть скорби необходимо, что необходимы нам душевные потрясения для нашего же спасения.

Так поучив меня, он удалился из моей кельи. Обуреваемый доселе разными сопротивными помыслами, я почувствовал в душе невозмутимый мир и тишину.

И после такого случая, — прибавлял отец Платон, — еще более, бывало, полюбишь старца, а о выходе из обители и забудешь совершенно.

Впрочем, это едва ли не единственный был случай во все время пребывания отца Платона в скиту при старце Макарии в продолжение лет десяти. Вообще же старец всегда относился к нему с любовию и снисходительностию».

Послушник Царицы Небесной

Преподобный оптинский старец Иосиф (Литовкин)

1

ТИХИЙ И СВЕТЛЫЙ

Старец Амвросий всегда радовался, когда кто-нибудь из приходивших к нему хвалил его старшего келейника — отца Иосифа. Долгие годы провел отец Иосиф при старце; будучи учеником отца Амвросия, он постепенно с Божией помощью приобретал такие духовные качества, которые без великой веры в Господа Бога и без великого смирения получить нельзя: любовь христианскую, мудрость и рассудительность, не говоря уж о молитве, — отец Иосиф стал великим делателем Иисусовой молитвы. У отца Иосифа, как и у старца Амвросия, сильно испортилось от злокачественной простуды здоровье, но это его мало беспокоило. Он двигался тихо, бесшумно, а на лице его всегда была — улыбка не улыбка, а истинно ангельское выражение: его взгляд обогревал душу благодатным теплом.

Кто-то сказал старцу Амвросию:

— Вот если батюшка Иосиф станет старцем, то, пожалуй, будет болезненным вроде вас.

— Ну что же, — вздохнул старец. — Зато он смиренный... Да... К нему все мои немощи перешли.

Собеседник сразу понял недоговоренное: «...И все мои дары духовные», — но не мог же старец этого сказать, хотя это так и было.

Когда отец Иосиф выходил в «хибарку», то есть туда, где женщины ожидали старца, — тихий и светлый — и приглашал кого-нибудь из ожидавших в келью для беседы с отцом Амвросием, в толпе слышалось иногда полушутливое замечание:

— Какой келейник у батюшки нашего, не хуже его самого...

Отец Амвросий с некоторого времени начал благословлять отца Иосифа принимать людей на исповедь и беседу, сам посылал своих духовных чад к нему. Побеседовав с отцом Иосифом, иные потом все же шли с теми же вопросами к батюшке Амвросию и бывали поражены там, что он в точности повторял все, что им говорил отец Иосиф.

Блаженный Пахомий, живший при Оптиной пустыни, говорил: «Отец Иосиф все равно что отец Абросим».

Старца Амвросия отец Иосиф любил так, что готов был и жизнь положить за него. «За старца я готов и в острог пойти», — говорил он. А однажды был случай, когда всю братию скитскую переполошил некий посетитель, явившийся в разгневанном виде и с пистолетом в руке к домику старца. Но вот на крыльцо вышел отец Иосиф, который с невозмутимым видом медленно перекрестил вооруженного человека, глядя ему в глаза, и тот обмяк, опустил руки, и в это время кто-то взял у него пистолет. Этот человек был одержимым, и пришел он убить отца Амвросия.

Все любили отца Иосифа — его нельзя было не любить. Даже старые опытные скитские иноки говорили, что он — истинный монах и понапрасну слов не тратит. Господь готовил достойную смену отцу Амвросию.

В феврале 1888 года отец Иосиф так разболелся, что архимандрит Исаакий (Антимонов) велел перевезти его на санях в монастырскую больницу. Все были уверены, видя его состояние, что он умирает. 14 февраля в больничной палате его постригли в великую схиму. И вот однажды послушник, прислуживавший болящим, услышал, что за ширмой, где лежал отец Иосиф, кто-то говорит:

— Потерпи, любимче мой, немного осталось!

Заглянул он за ширму, а там никого нет, отец Иосиф лежит пластом с закрытыми глазами.

«Меня такой объял страх, — признавался этот послушник, — что волосы дыбом встали!»

Когда он сообщил об этом старцу Амвросию, тот сказал:

— Царица Небесная его посетила.

Однажды приехали к отцу Амвросию две монахини из Белёвского Крестовоздвиженского монастыря. Одна из них написала икону Божией Матери, которую они привезли показать старцу, своему духовному отцу. Развернув икону, они спросили его:

— А что, батюшка, похожа она на Царицу Небесную?

— Об этом нужно спросить отца Иосифа, — серьезно ответил старец и, взяв колокольчик, позвонил.

Тотчас пришел отец Иосиф, к которому старец обратился со словами:

— Вот, скажи им, похож ли этот лик на Царицу Небесную.

Отец Иосиф не сказал ни слова, но тихо улыбнулся и, как бы в знак согласия, опустил глаза.

В другой раз одна монахиня в беседе со старцем Амвросием спросила:

— Батюшка, а какая была Матерь Божия в последние годы Своей жизни?

Старец ответил:

— Сходи к отцу Иосифу и спроси об этом у него; он знает, какая Она была в шестьдесят лет.

Монахиня действительно спросила об этом отца Иосифа, но он только улыбнулся своей необыкновенной, небесной улыбкой и — промолчал... Конечно, он не дерзал рассказывать о таких вещах, описывать своими словами столь великое и святое. Но в нем жила такая глубокая благоговейность, он всегда так блаженно безмолвствовал перед Богом, что многие все же догадывались о скрытой за словами старца Амвросия тайне... Отец Иосиф видел Богородицу, и не однажды Она являлась ему. А сам он проговорился об этом лишь единожды. Вот как это было.

7 сентября, накануне празднования Рождества Богородицы, в день кончины преподобного старца Макария, допускались в скит на богослужение женщины. Это было устроено скитоначальником отцом Анатолием (Зерцаловым) из любви к многочисленным чадам женского пола, монахиням и мирянкам, для которых скит был величайшей святыней.

Но все же для скитской братии эти посещения женщинами скита были искусительны. Уже после того как скончались и старец Амвросий, и отец Анатолий, когда скитоначальником стал отец Иосиф, этот вопрос возник снова. Летом 1899 года приехал в Оптину пустынь владыка Макарий (Троицкий), епископ Калужский и Боровский, и долго беседовал со старцем Иосифом у него в келье. Старец стал просить владыку отменить скитский обычай пускать на свое богослужение женщин, убедил его, и тот вскоре прислал указ на этот счет. Скитская братия благодарила отца Иосифа за отмену искусительного обычая, а женщины, и особенно наиболее близкие к старцу, стали его упрекать за то, что он якобы нарушил обычай, установленный отцом Амвросием.

Отец Иосиф отмалчивался, но однажды сказал:

— А что, если не я, а Сама Царица Небесная этого не желает?

Упрекавшие его замолчали. А старец тихо прибавил:

— Этого всегда желал покойный батюшка Амвросий... Я не могу не выполнить волю Царицы Небесной и покойного старца.

Как было не понять, что отец Иосиф сподобился указания свыше — Самой Владычицы, Царицы Небесной... А разве он не истинный Ее послушник?

2

«ИДИ В ОПТИНУ К СТАРЦАМ!»

Бог гордым противится, а смиренным дает благодать... А откуда берется смирение? От Бога же. Надо хотеть быть смиренным и просить Господа об этом чудесном даре, что дороже православной душе любых богатств мира сего. Надо подвизаться в добродетелях и просить Господа, чтобы Он благословил на такие дела. Так и вымаливать, и выпрашивать, а Господь-то, если увидит в человеке сердце бесхитростное, чистое и правдивое, дает ему это дорогое небесное злато. Кто не знает из нас, как трудно быть смиренным, если даже этого хочешь. Надо все время внимать Господу и помнить, что возле тебя невидимо стоит бес, как бы артиллерист с зажженным фитилем возле пушки: пороху (гордыни, тщеславия, раздражительности и проч.) в нас много, — того и гляди все взорвется.

Дело трудное! И многим было удивительно видеть в отце Иосифе по-настоящему смиренного человека. Откуда же он взялся, этот великий старец? Как и где жил до того, как пришел к старцу Амвросию (это было 1 марта 1861 года⁷), который всего чуть более полугода тому назад похоронил своего великого наставника и отца духовного — преподобного Макария?.. А ведь и сюда-то он, отец Иосиф, пришел не по своей воле, а по послушанию.

Он собрался к святыням в Киев, а по пути зашел в Борисовскую Тихвинскую пустынь в Грайворонском уезде Курской губернии, расположенную на реке Ворскле. В этом монастыре проводила иноческую жизнь сестра будущего старца — матушка Леонида.

Увидев брата, худого, в бедной одежонке, с грустными глазами, она прослезилась... Ему нельзя было побывать в келье у сестры: строгие правила обители не допускали в жилища монахинь мужчин. Вот только на дворе, на крылечке можно было поговорить. Но холодно было.

И вот матушка Леонида смотрит в окно, а там братик ее Иван запасает для нее дрова: колет и аккуратно складывает под навес; щепочки для растопки собирает и тоже — под крышу. Или отгребает от кельи (это была небольшая избушка) снег, обметает завалинку, чтоб не отсыревала... Сварит матушка щей погуще и в горшочке выносит брату вместе с ложкой и хлебом. Он кланяется, берет все это и идет в странноприимную, чтобы там покушать. Не сетовали они на установленное правило, смирялись. Кроткие души были у них обоих.

Игуменья, мудрая старица Алипия, увидела их великое смирение — и сестры, и брата — и разрешила им в своем присутствии побеседовать в келье матушки Леониды. И пошел тихий разговор — то вспомнили что-то, да о братьях и сестрах говорили, но больше про святыни, которых много уже повидал юноша, направляясь в Киев, он уже заранее предвкушал, что и где увидит в Киеве. Печерский патерик читал и рассказы странников слышал... Ни малейшей жалобы на жизнь не услышала от него игуменья Алипия.

Слушала она, слушала, да и сказала:

— Оставь свой Киев... иди в Оптину к старцам.

Иван замолчал, робко взглянул на сестру. Она кивнула головой: «Послушайся».

И он послушался. А когда он и старцу Амвросию, придя в Иоанно-Предтеченский скит, сказал, что собирался-то не сюда, а в Киев, то старец слегка стукнул его сухонькой ручкой по голове и сказал:

— Зачем тебе в Киев?.. Оставайся здесь.

— Благословите, — только и вымолвил юноша. И остался в оптинском скиту. До конца жизни.

3

КАК НАЧИНАЛАСЬ ЖИЗНЬ СТАРЦА

Отец и мать отца Иосифа были крестьяне, звали их Ефим Емельянович и Мария Васильевна. Фамилия их была Литовкины; она происходила от слова «литовка» — это была самая распространенная в русском крестьянском хозяйстве коса. Они много трудились и всегда помогали бедным, раздавая достатки щедрой рукой. Они постоянно посещали храм. Молились и дома, а еще читали духовные книги, Священное Писание и Четьи Минеи. Шестерых своих детей воспитывали с любовью, но в строгости и страхе Божием.

Будущий старец отец Иосиф был в семье вторым по старшинству сыном. Родители назвали его именем почитавшегося ими святого — Иоанна Милостивого, готовившего еще при жизни себе сокровища на Небесах, раздавая имение бедным.

У отца была добрая и мягкая душа. А мать, хотя и была тоже добрая, но отличалась большой строгостью. Дети ее любили, но и побаивались, а значит, и слушались с первого слова. Всех их от мала до велика она брала с собой в храм, а они и не скучали на службе — им тут все было по душе. Иван даже и на клиросе пел. «Помню, как, бывало, мать будит меня, — вспоминал старец Иосиф, — чтобы идти к утрене или обедне, а мне не хочется рано вставать с постели; но делать нечего, надо было вставать. Зато в церкви и после весь день так было мне хорошо и весело на душе!»

И еще рассказывал: «Дома тоже мать заставляла меня читать акафист Спасителю или Божией Матери. Иногда, бывало, стоишь, молишься, а в окно увидишь: ведут медведя по улице, шум, народу много, и страшно так станет, и еще усерднее начнешь молиться».

Кто-то спросил старца в этом месте его рассказа: «Неужели нельзя было подойти к окну и поглядеть на диковинку?» — «Нет, — ответил старец, — этого нельзя было. У нас мать строгая была».

Ваня был веселым и резвым ребенком, но очень болезненным. После золотухи он стал близоруким и туговатым на одно ушко. Раз он обварился кипятком... В другой раз старшая сестра нечаянно посадила его на слишком горячую лежанку... Как-то один отрок со всего разбега сбил его с ног, и он от неожиданности сильно прикусил себе язык. А еще в семье заметили, что у этого ребенка нежная и чуткая душа, — он сразу чувствовал, когда кому-нибудь из родных бывало плохо, грустно. Ваня по застенчивости ничего не скажет, но как только увидит, что кто-то погрустнел, — то и начнет ласкаться к нему.

Отец не раз высказывал пожелание, чтобы кто-нибудь из его детей пошел в монашество. И первой исполнила это его желание дочь Александра, впоследствии монахиня Леонида; мать отвезла ее в Борисовскую пустынь и там поручила Царице Небесной. Отец же выстроил ей там избушку-келью. А до ухода в монастырь сестра Александра для Вани была и няня, и учительница. Она выучила его грамоте, потом водила в двухклассную школу, всегда заботилась о нем. После ее отъезда он скорбел больше всех. Как вспомнит, так и заплачет: «Сестрица моя родная, что же ты меня покинула?»

Отрок он был такой, что в школе протоиерей, законоучитель, сказал о нем: «Вот увидите, что из него выйдет что-нибудь необыкновенное».

Отец Вани, Ефим Емельянович, умер, когда мальчику было всего четыре года, но уже тогда он сказал про своего маленького сына: «Из него выйдет что-нибудь особенное».

Когда Ване шел девятый год, был случай, изумивший всех. Играя с товарищами, он вдруг изменился в лице, поднял глаза и руки к небу и через несколько мгновений упал без чувств. Его принесли в дом, уложили. Когда он очнулся, то его спросили, что это с ним было.

— Я увидел на воздухе Царицу, — сказал он.

— Да с чего ты взял, что видел Царицу?

— На Ней была корона с крестиком.

— А что же ты упал?

— Около Нее был такой свет, — тихо сказал он и добавил: — Я не знаю, не знаю как сказать! — и заплакал.

С этого времени Ваня стал еще более тих, совсем перестал играть с детьми. Как сказано в его житии, «взгляд его кротких глаз сделался еще глубже, а в его детском сердечке загорелись живая вера и любовь к Царице Небесной».

Через некоторое время в слободе Городище, где жили Литовкины, случился большой пожар. Было жаркое лето. Во время грозы от молнии загорелся один дом, ветром бросило пламя на соседние крыши, большей частью соломенные... Пламя забушевало так сильно, что люди растерялись. Литовкины незадолго перед этим отстроили новую избу и даже не успели как следует обжиться в ней. Огненная стихия перекинулась уже и на этот край села. Семья Литовкиных, выйдя из дома, молилась со слезами о спасении жилья, а Ваня, протянув руки к церкви Покрова Пресвятой Богородицы, в простоте души воскликнул:

— Царица Небесная! Оставь нам наш домик, ведь он совсем новенький!

Детский молитвенный вопль был услышан. Сгорело все село, а дом Литовкиных остался невредим.

В 1848 году, когда Ване было 11 лет, скончалась его мать. Старшие дети уже покинули семью: сестра Александра была в монастыре, брат Семен женился и жил отдельно, сестра Анна вышла замуж в другое село. Остались Ваня и его младший брат Петр — круглые сироты. На похоронах матери Ваня в сильной скорби воскликнул:

— Царица Небесная! Что же Ты делаешь? И сестрица ушла в монастырь, и матушку Ты у нас взяла!..

Бывший на похоронах протоиерей, законоучитель, записал эти слова отрока и время, когда были они сказаны. А потом стало известно, что матушка Леонида, сестра Вани, еще не знавшая о смерти своей матери, в этот самый час испытала приступ тяжелой тоски и впала в полубессознательное состояние. Ей привиделась река, по которой плыл, покачиваясь, гроб, а в нем — она ее сразу узнала — лежала ее покойная мать. И при этом раздался голос брата: «Царица Небесная! Что же Ты делаешь? И сестрица ушла в монастырь, и матушку Ты у нас взяла!»

Игуменья отпустила ее съездить на родину. Два ее братика остались там в доме одни... Увидев ее, Ваня стал просить: «Сестрица, возьми нас с собой в монастырь, нам здесь не с кем жить!» Она вспоминала потом, что Ваня и во сне повторял эти слова. Но вот Ивана взял к себе старший брат, а Петра замужняя сестра Анна. Матушка Леонида возвратилась в свою обитель.

С этой поры и до поступления в Иоанно-Предтеченский скит Оптиной пустыни продолжались для Ивана мытарства горького сиротства. Брат его, Семен Ефимович, разорился и сам вынужден был идти в услужение к чужим людям. Ивана он отдал в помощники к знакомому кабатчику, потом к купцу в далекую Нахичевань, затем к другому купцу в Таганрог, где однажды от усталости Ваня заснул прямо на улице, присев на камень, и с него воры сняли сапоги...

Оттуда он ушел пешком в Новочеркасск к двоюродному брату, диакону местной церкви. Шел долго. Сам он рассказывал: «Два дня я совсем ничего не ел — просить как-то не умел, а люди сами не давали, так и смирялся не евши. Когда же пришел в Новочеркасск, то разыскал ту церковь, в которой служил мой брат, и в ожидании, когда кончится обедня, сел на паперти. Тут мимо меня прошли две казачки с булками, и одна из них сказала: „Наверное, этот отрок сирота и ничего не ел“ — и дали мне булку. Уж как я ей обрадовался; и так она мне показалась вкусна, точно манна с неба!»

Однако в Новочеркасске Ване устроиться не удалось. Бывал он и в других городах России, исходил много дорог, много людей повидал, бывал в монастырях... Где-то недолго был приказчиком в скобяной лавке. Потом приладился к поденной работе, более всего в речных портах на разгрузке судов. Однажды он переносил по шатким доскам мешки с мукой с баржи на берег, оступился, упал в воду и едва не утонул, так как его затянуло под причал, под доски. Но в какой-то миг он, уже захлебываясь, взмолился к Царице Небесной, и невидимая рука вытолкнула его из воды прямо на берег.

В другой раз он вез какой-то товар и во время ночевки на постоялом дворе не лег в доме (что-то ему подсказало, чтобы остался он на ночь в своей телеге на дворе). Он так и сделал и, помолившись, уснул там. От усталости он спал так крепко, что не слышал, как загорелся дом, как поднялась паника. Проснувшись, он не сразу понял, где находится: дым, гарь, обгорелые бревна — все сгорело дотла.

Во время весеннего разлива Дона он едва не утонул при переезде на другую сторону, а ступни его ног примерзли внутри к мокрым сапогам...

Господь и Матерь Божия берегли сироту, но одиноко ему было в миру, тоскливо. Он любил молиться, не пил вина, не ругался, не повышал голоса, — а вокруг него была совсем иная людская стихия. Смиренный и кроткий, близорукий и болезненный, часто голодный и в худой одежонке шел будущий старец Иосиф длинным и трудным путем к той цели, которую ему назначила еще в его младенчестве Царица Небесная. И вот он, оставив все попытки найти пристанище в миру, решил отправиться в Киев, куда его больше всего привлекали пещеры — Ближние и Дальние, где почивали святые мощи монахов-подвижников.

Вот как начиналась жизнь одного из преподобных старцев Оптиной пустыни иеросхимонаха отца Иосифа, смиренного послушника Царицы Небесной.

Крестьянин Иов

Из оптинского патерика

Разум божественный имея,

яко отроча богодарованное, воз-

гнушался еси языческия пре-

лести, мудре. Родительское же

благочестие возлюбль, доброде-

тельми аки лествицею от силы

в силу восходяй, благодать Бо-

жию приобрел еси...

Акафист святому великому-

ченику Димитрию, Солунскому

чудотворцу. Икос 2

В Летописи Иоанно-Предтеченского скита Оптиной пустыни 20 января 1877 года появилась Краткая запись: «День преподобного Евфимия Великого. В монастыре было бдение. В новой больнице скончался странник из отставных солдат Иов Иванов Шувалов, лет пятидесяти, бывший сельский учитель Владимирской губернии, Суздальского уезда». Странник... Недолго, однако, довелось постранствовать этому страннику: он вышел из родного села Непотягова в первых числах декабря 1876 года (выслушав в родном деревенском храме напутственный молебен и акафист великомученику Димитрию Солунскому) и, придя во Владимир, взял благословение у владыки Иакова (Кроткова).

Владыка хорошо знал Иова Ивановича, крестьянина, который давно стремился к иноческой жизни. Осенью прошедшего года он отпустил стремившуюся к тому же свою супругу (детей у них не было) в монастырь — для начала пожить у знакомой монахини, посмотреть на житие в обители, а там, может быть, остаться и насовсем. Кроткая и тихая Степанида Федоровна поселилась во Владимирском Авраамиевом монастыре, где ей с первых же дней все пришлось по душе. Но спустя месяц она заболела, пролежала в келье целый год и умерла. А Иов Иванович, крестьянин-учитель, раздав имущество священнослужителям и беднякам, пошел искать места себе тоже в монастыре, но в каком именно — пока не решал, положившись в этом на волю Божию. Владыка Иаков разрешил его сомнения, благословив идти прямо в Козельскую Введенскую Оптину пустынь. Он дал ему и письмо от себя к настоятелю обители архимандриту Исаакию (Антимонову), в котором ходатайствовал о принятии крестьянина Иова в число насельников.

Иову Ивановичу было около 58 лет. Он родился 6 мая, на день святого Иова, 1818 года, и фамилия его была Шумов, а не Шувалов, как по ошибке записал летописец. Настоятель монастыря архимандрит Исаакий с любовью принял его и поселил в келийке, пока не давая никакого послушания. Только велел ходить на все службы, в трапезу с братией, исполнять келейное правило и непременно посетить в скиту старца Амвросия. Это Иов исполнил на другой же день своего прихода в Оптину.

Дни стояли морозные, солнечные, монастырь с белыми стенами и башнями, купола храмов, снег вокруг — все сияло и переливалось блестками света. Снег на дорожках похрустывал под ногами. Вокруг стоял в молчаливой красоте лес, и в нем среди белого снега золотились и краснели высокие сосны. Дорога в скит была вся в инее. Вокруг как бы разлито было чувство чистоты и молитвенного благоговения. Иов Иванович был счастлив. Проходя по этой дорожке, он даже снял шапку и так, с непокрытой головой, вошел в скитские святые врата. Привратник-монах указал ему крылечко того домика, где жил великий оптинский старец. Помолившись на храм, Иов Иванович постучался в дверь, и келейник старца впустил его. Там, в коридоре, сидело на лавочках и стояло довольно много народу, в основном монахов. Иов Иванович поклонился всем, покрестился на образ и встал тихо в уголочке ближе к выходу.

Вот пробили стенные часы... Вышел старец в мантии и теплой мягкой камилавке, стал обходить всех и благословлять, отвечая некоторым кратко на вопросы. Дойдя до Иова Ивановича, он внимательно посмотрел ему в глаза, медленно благословил, подумал немного и сказал:

— Пойдем ко мне.

Приведя его в свою келью, старец опять благословил его и сказал:

— Тебе скоро путь предлежит, Иов, готов ли ты?

— Я, батюшка, никуда отсюда не собираюсь, — с удивлением отвечал Иов Иванович, но, зная, что старцы ничего не говорят просто так, задумался, а расспрашивать старца о сем не решился.

Отец Амвросий велел ему встать на колени перед иконами, опустился на колени и сам рядом с ним, помолился, а потом долго его исповедовал. Это была глубокая исповедь за всю жизнь, и старец напомнил ему многое из того, что он забыл. Иов был потрясен. Долгое время его духовным отцом был владыка Феофан (Говоров), пока не ушел в затвор, но мудрейший владыка не проникал так глубоко в тайники его души, недоступные и для него самого. Когда Иов Иванович вышел на крылечко, уже стемнело, но яркая луна, стоявшая низко над крестом скитского храма Иоанна Предтечи, освещала снег, покрывающий землю, крыши келий, ветви многочисленных яблонь, росших между домиками. В морозной тишине прошел он по дорожке в обитель и поспел к всенощной.

«Какой мне путь? — думал он. — Вот мое последнее пристанище... А все же? Не умру ли я?» Впрочем, об этом последнем подумал он безо всякого страха, даже с каким-то умилением. Ему рассказывали матушки-монахини о том, как умирала его Степанида Федоровна, не успевшая и подрясника надеть: в страданиях она не произнесла ни слова жалобы, никому не докучала и всегда имела дух смиренный и неунылый. «Это истинное Божье чадо, — сказала о ней со вздохом игуменья. — Было чему нам всем поучиться у нее...»

Наутро Иов Иванович был на литургии, причастился Святых Христовых Тайн. Прошло еще несколько дней, и вот, почувствовав себя нехорошо, отправился он в монастырскую больницу попросить каких-нибудь порошков, думая, что это простуда. Но там ему стало совсем худо, так что вместо своей кельи он оказался на больничной койке. Его бросало то в жар, то в озноб. Доктор-монах определил у него тифозную горячку, назначил лечение и сказал, что Господь милостив и надежда на выздоровление есть. Иов, приходя в сознание, вспоминал слова старца и шептал: «Готов ли я?.. Господи, не положил еще и начала покаянию... Господи! Воля Твоя святая да совершится... спаси и помилуй!» Так, не успев надеть монашеского подрясника (как не успела и жена его Степанида), утром в день памяти преподобного Евфимия Великого скончался крестьянин Иов Иванович Шумов, — да, странник, конечно, как и все мы, грешные. А с чем же он пришел сюда, в Оптину-то, куда пути трудные: только по великой милости Божией открывают ангелы ее святые врата для взыскующих мученического — монашеского — удела...

Он рос в крестьянской семье, где с малолетства приучался к разным работам в доме и в поле. Но среди трудов нашлось время и для учения, пусть не столь основательного: мать научила его первым молитвам, а тетка ставила его возле себя, когда читала акафисты Спасителю или Божией Матери. Красиво читала, неспешно, нараспев. Вслушиваясь, он запоминал. Восьми лет стал просить тетку научить его грамоте. Та от всей души старалась, но отрок никак не мог освоить даже азбуки. Тогда обратились к псаломщику, жившему неподалеку, его звали Евграфом Ивановичем. Тот за две зимы при лучине выучил Иова читать букварь и Часослов. Мало того, Евграф Иванович, руководивший и церковным хором, открыл, что у отрока есть голос, и скоро поставил его на клирос — по благословению священника. Иов был счастлив... Храм великомученика Димитрия Солунского, небольшой, но старинный и уютный, был любим всеми жителями села Непотягова. Он всегда был полон. Певцов-клирошан в селе уважали не менее, чем дьякона и псаломщика. Во время крестных ходов певчие несли иконы и хоругви.

Свободное время Иов посвящал чтению творений святых отцов Православной Церкви, особенно аскетических. Такое чтение постепенно настроило его на монашеский лад, и он начал подумывать об уходе из мира. Однако, когда он возмужал, родители заставили его жениться. Что же! Прошло несколько лет, а дети у молодых все не рождались. Оба они смирились — на все воля Божия! Иов продолжал усердно посещать храм, а что касается чтения, то скоро его дом обратился в читальню; к нему начали собираться поначалу старушки, послушать чтения «божественного», потом старики, а затем и всякий уже народ. Он читал вслух Четьи Минеи. Отвечал на вопросы. Через какое-то время он решил попробовать свои силы в учительстве, собрал ребятишек, достал два-три букваря — и дело пошло. Бог благословил — односельчанам понравилось, стали посылать к нему отроков. Года через два слава о нем как об умудренном Богом учителе разошлась по многим окрестным селениям. В 1862 году, когда ему было 44 года, после больших хлопот, он открыл в Непотягове настоящую начальную сельскую школу для крестьянских детей. В первый же год набралось двадцать два ученика. Дети учились прекрасно, с огромной заинтересованностью.

Очень любили своего учителя.

После первой же ревизии школа Шумова получила одобрение. В отзыве ревизора было особо отмечено, что «занятия почтенного Иова Ивановича с учениками не ограничиваются только уроками, он преследует преимущественно цели воспитания детей на строгих церковных началах, каких крепко держится сам. Он вменил в обязанность своим ученикам читать дома утренние и вечерние молитвы, акафисты и канон Ангелу Хранителю». Даже в праздники и воскресные дни ученики собирались к Шумову и здесь пели церковные песнопения и читали Четьи Минеи.

Об успехах этой школы стало известно правящему епископу, которым был тогда на Владимирской кафедре владыка Феофан (Говоров), будущий святой затворник Вышенский. Иов Иванович стал его духовным чадом, встречался с ним, беседовал, переписывался. Преосвященный очень ценил учительский дар простого крестьянина, его глубокую веру, ум и рассудительность. После владыки Феофана Владимирскую кафедру занял архиепископ Антоний (Павлинский), и от него Иов Иванович также получал большую нравственную поддержку в своих трудах. Владыка весьма одобрял и регентскую деятельность Иова Ивановича, — тот о пении заботился весьма тщательно, разучивал с певчими древние песнопения, искал их по монастырям. Хор в непотяговском храме Димитрия Солунского был великолепный.

В Непотягове было довольно много грамотных крестьян, но книг у них, кроме Псалтири, почти никаких не было. Иов Иванович объявил в селе подписку, собрал таким образом некоторую сумму и купил во Владимире книги для общего чтения, для передачи из дома в дом. Это были большие Четьи Минеи, собрания творений святителей Димитрия Ростовского и Тихона Задонского. Много лет эти книги ходили по селу, и читали их в основном при лучине, а кто и при свечах. Впоследствии куплены были и другие книги. Крестьяне очень дорожили этой общей библиотекой и берегли ее.

Вот сколько добрых дел совершил крестьянин Иов Иванович Шумов! И среди них есть одно очень особенное, редкое, совершившееся едва ли не чудесным образом — милостью Господней по горячим молитвам крестьянина. Дело в том, что этот просвещенный крестьянин составил акафист святому великомученику и чудотворцу Димитрию Солунскому, в честь которого освящен был престол непотяговского храма. Иов Иванович всегда сожалел, что вот есть же служба этому святому, а акафиста нет. И начал подумывать: а не благословит ли его Господь попробовать написать такой акафист? Если же благословит, то и поможет... И с молитвой взялся за труд. Долгим он был, но пришло время, и владыка Феофан прочитал его, исправил некоторые места и отослал в Святейший Синод. Там акафист был одобрен и благословлен для чтения в храмах России. Впервые прочитан он был в непотяговском храме при соборном служении, на молебне святому великомученику Димитрию.

А как Иов Иванович над ним работал? Ведь, несмотря на свои церковные и учительские труды, он вел жизнь обыкновенного крестьянина, занимался и домашним хозяйством, и полевыми трудами, добывая себе пропитание своими руками. И одевался обыкновенно — в простую сермягу, в лапти, которые сам и плел. Владыка Феофан удивлялся его талантам, его умной беседе. Он расспрашивал Иова Ивановича, где и как он совершал свои письменные труды. Иов Иванович рассказывал, что он и на покос, и на жатву, и в лес брал с собой бумагу и карандаш. «Переворошим с женой сено, — говорил он, — она приляжет тут отдохнуть, а я между тем возьму бумагу и карандаш и что-нибудь попишу... Или поедем за снопами — наложу воз и отправлю его с женой, а сам опять за свое дело». Не надеясь на свои силы, Иов Иванович много просил Господа о вразумлении, а святого Димитрия о молитвенной помощи.

Акафист этот не блещет особенными красотами, но в нем чувствуется дух строгого аскетизма, монашеского смирения, не нуждающегося в краснословии. И вот все совершилось, и Иов Иванович удивлялся тому, что Церковь одобрила его труд... Вышло и печатное издание. А потом другое и третье... Мы и сегодня пользуемся в нужном случае этим творением нигде не учившегося русского крестьянина.

Когда безбожные власти разоряли Оптину пустынь (это происходило в 1920-е годы), они с особенным остервенением уничтожали кладбище, это особенное молитвенное место. Топорами и ломами крушили надгробия, кресты, часовни, стаскивали в кучу. Куда-то увозили чугунные плиты и все железо (оградки и прочее), мрамор тоже. Могильные холмы разбрасывали. Много дней трудилась тут потная, пыльная, провонявшая махоркой толпа красноармейцев, исполнявшая команды масона Лейбы Бронштейна (Троцкого), создателя армии атеистического государства. Разбит на брусья, лишен лампады и брошен в кучу других крестов для сожжения был и крест с могилы на больничном кладбище, где была надпись:

«Странник, писатель акафиста великомученику Димитрию Солунскому крестьянин Иов Иванович Шумов (род. 1818, скончался 1877), 58 лет. Уроженец села Непотягово Суздальского уезда Владимирской губернии. „Приидите, одареннии словом, воспоем Господу хвалу!“ (святой Ефрем Сирин). Господи, приими дух мой с миром».

К. Р. в Оптиной пустыни в 1887 году

Архимандрит Исаакий, настоятель Свято-Введенского монастыря Оптина пустынь, 7 мая 1887 года получил из Петербурга письмо от генерала Павла Егоровича Кеппена, управляющего Двором великой княгини Александры Иосифовны, матери Константина Константиновича Романова, великого князя, поэта, печатавшего стихи с подписью «К. Р.» (Константин Романов). «Глубокочтимый отец, честнейший архимандрит Исаакий! — значилось там. — Имею честь предуведомить Ваше Высокопреподобие, что в пятницу, 8 числа, государь великий князь Константин Константинович, если Господь благословит благополучный путь, изволит прибыть к вам в святую обитель. Его императорское высочество желал бы пробыть под святою сенью обители до воскресенья утра и предполагает прибыть на лошадях со станции Чернь, а возвратиться через Калугу. Влекомый в обитель чувствами душевной потребности, государь великий князь желал бы совершить это посещение скромно и, сколько возможно, избежать обычных встреч и приемов. Сопровождая государя великого князя, буду иметь счастье помолиться в святой обители и принять благословение Вашего Высокопреподобия. Поручая себя молитвам Вашим, прошу принять уверение в моем глубоком почтении и преданности».

Вот и К. Р., великий князь и русский лирический духовный поэт, просто человек, имевший очень значительные внутренние проблемы, постоянно боровшие его, собрался наконец поехать к старцу Амвросию. Грешный, как и все люди, К. Р. в борьбе с бесовскими приражениями приобрел монашескую привычку следить за своими помыслами, за действием «потаенного сердца человека», сокрушаться о своем духовном несовершенстве, считать себя недостойным всех тех благ и талантов, которые дал ему Господь.

Окончательное решение ехать в Оптину К. Р. принял после прочтения книги Константина Леонтьева «Отец Климент (Зедергольм), иеромонах Оптиной пустыни», вышедшей вторым изданием в Москве в 1882 году. Леонтьев, один из известнейших писателей своего времени, был духовным чадом старца Амвросия и подолгу жил в Оптиной, а в конце жизни принял от старца и монашеский постриг. Леонтьев в своей книге живо и с теплым чувством описал Оптину и скит ее, много и умно, с глубоким пониманием рассказал о монашестве и особенно о старчестве — что это за явление.

В день святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова, 8 мая, К. Р. прибыл в Оптину. Это был и канун другого праздника — Перенесения мощей святителя и чудотворца Николая из Мир Ликийских в Бари. Как сообщается в Житии ныне прославленного во святых старца Исаакия (Антимонова) — «Встреченный всею братией в святых воротах обители, великий князь проследовал в настоятельские покои, предложенные его высочеству отцом настоятелем. Был вечер — канун праздника. Высокому гостю, по монастырскому обычаю, подан был ужин, к которому приглашался и настоятель. Но последний, по своей простоте, отказался от этой высокой чести, сказав, что он завтра служащий, а в таких случаях не имеет обыкновения ужинать. Так был всегда верен себе старец-игумен».

«Вот она, заветная цель моих стремлений! — пишет К. Р. в дневнике. — Наконец-то сподобил Господь побывать здесь, в этой святой обители, где, как лампада перед иконою, теплится православная вера, поддерживая в нас дух родного русского благочестия».

К. Р. любил церковную службу (и часто в своем дневнике говорил об этом). И здесь, в Оптиной, он стоял во время всенощной, внимательно слушая слова молитв. Он пишет, что с дороги «немного раскис», но «в церкви стоял как следует, с полным вниманием, вытянувшись в струнку». «Бдение окончилось только после полуночи, — пишет он. — На дворе совсем стемнело. По окончании богослужения архимандрит повел меня в свои кельи. Двое монахов в черном с длинными свечами в руках шли впереди и светили».

В самый праздник святителя Николая К. Р. посетил «хибарку» старца Амвросия. «Я шел к старцу с волнением, — пишет К. Р. — И вот, переступив через порог небольшого домика с крытым балкончиком, я очутился в маленькой светлой комнате. Старец Амвросий привстал мне навстречу и благословил меня. Нас оставили вдвоем. Он среднего роста, худой, совершенно седой, с добрым лицом и умными пытливыми глазами. Он болен ногами; они у него в серых шерстяных носках; он то вложит ноги в башмаки, то снова их высунет. Ему трудно ходить. Его приветливый вид, опрятность и вся простая обстановка комнатки, книги на полках, цветы на окне, карточки, портреты и картины по стенам производят самое приятное впечатление. Старец скоро заговорил со мною о том, что жена у меня не православная и что мне надо стараться присоединить ее. <...> Затем он говорил мне, что я бы должен сделать что могу, чтобы нижних чинов у нас не кормили скоромною пищею в постные дни... Многое я бы еще сказал, поверил ему, но у меня слов не хватало, я терялся в мыслях». На другой день К. Р. приходил в скит проститься со старцем Амвросием.

Впоследствии К. Р. не раз вспоминал о беседе со старцем Амвросием, а также и со скитоначальником отцом Анатолием (Зерцаловым). Он был на молебне в скитском храме святого Иоанна Предтечи и особенно запомнил там икону «Усекновения главы честнаго славнаго Пророка» (как называет ее К. Р. в своем письме).

Вернувшись в Петербург, он послал в оптинский скит хорошей работы дорогую лампаду. «Я бы желал, — писал К. Р. архимандриту Исаакию, — чтобы эта лампада неугасимо теплилась перед святою иконой, постоянно поддерживая духовное единение, установившееся между вашей обителью и мною со дня нашего первого знакомства».

Очень рад был К. Р. получить от старца Амвросия благословение для его сына князя Иоанна — икону «Усекновения главы святого Иоанна Предтечи», копию скитской, и при этом письмо. Старец писал:

«Ваше императорское высочество, благовернейший государь, великий князь Константин Константинович! Радоваться Вам о Господе и здравствовати со всем августейшим семейством от всей души желаю.

По немощи моей и болезненности после других я, меньший, приношу Вашему императорскому высочеству искреннейшее и признательнейшее благодарение за милостивую память и милостивое внимание к худости моей и за присланную в скит наш лампаду к иконе „Усекновения главы великого Пророка и Предтечи и Крестителя Господа Иоанна", главного по Боге и Богородице ходатая о спасении нашем. Сам Господь свидетельствует о нем в Евангелии: Болий в рожденных женами пророка Иоанна Крестителя никтоже есть [Лк. 7, 28]. И потому более всех святых он имеет дерзновение к Рожденному от Девы Господу нашему Иисусу Христу ходатайствовать о спасении нашем. Сильные молитвы Предтечи и Крестителя Господня да сохраняют августейшего сына Вашего Иоанна, как носящего имя, и Ваше императорское высочество и все августейшее Ваше семейство да ограждают от всех скорбных обстояний. В знамение видимого заступления сего великого заступника посылаю Вашему императорскому высочеству его икону "Усекновения главы". Неугасимая же теплющаяся лампада пред иконою великого Предтечи и Крестителя Господня да служит нам, скитским и оптинским обитателям, всегдашним напоминанием незабвенного Вашего пребывания в обители нашей и милостивого внимания к худости нашей.

Призывая на особу Вашего высочества и на все августейшее семейство Ваше мир и благословение Божие, пребываю с глубокопочитанием и верноподданническим чувством Вашего императорского высочества недостойный богомолец, многогрешный иеросхимонах Амвросий. 2 ноября 1887 года. Предтечев скит».

Конечно, К. Р. не мог забыть и того, как оптинцы провожали его — до первой почтовой станции (К. Р. ехал на Белёв). «Архимандрит отец Исаакий, — писал он в дневнике, — хотел проводить меня до первой почтовой станции. Мы ехали с ним вдвоем. В селах и деревнях навстречу выходили крестьяне с хлебом-солью, с иконами: везде радость, восторженные крики „ура“, благословения, приветствия; любопытные, ликующие и ласковые лица.

Перед каждой избой вместо флагов развевались пестрые бабьи платки. Часа через полтора доехали до почтовой станции. Нежно простились с архимандритом Исаакием и отцом Анатолием».

Перед Пасхой 1888 года К. Р. получил еще письмо от старца Амвросия. После обычного обращения старец пишет: «Наступающий светлый праздник Воскресения Христа Спасителя как бы невольно побуждает меня поздравить Ваше высочество с сим знаменательным и всерадостным христианским торжеством и пожелать Вам и всему августейшему Вашему семейству встретить и провести радостные дни сии в мире, здравии и утешении духовном. Пользуясь настоящим случаем, позволяю себе представить при сем на благоусмотрение Вашего высочества общее праздничное поздравление мое, посланное многим православным для душевной пользы, а Вашему высочеству с особенною целью, чтобы содержанием того письма напомнить Вашему высочеству о личной нашей беседе относительно того, какой великий вред душевный приносится чрез то, что простых солдатиков без всякой надобности на службе кормят мясною пищею в постные дни. Солдатики эти (которых теперь по новому положению в каждом семействе два, а иногда три), приходя домой, продолжают нарушать пост уже по привычке, подавая сим дурной пример другим, а чрез это мало-помалу развращается все русское простое народонаселение; потому что свойство простого русского человека таково, что, если он решается волею или неволею нарушать пост, тогда он склонен бывает и на всякое другое зло. А за то и за другое неминуемо должно последовать наказание Божие. Многие имеют обычай говорить, что нарушение заповеди о пище грех маловажный, забывая, что за одно вкушение запрещенного плода прародители наши были изгнаны из рая. Все это пишу Вашему императорскому высочеству для того, чтобы Вы в удобное время передали и объяснили кому следует, что нет никакой надобности кормить солдатиков в постные дни мясною пищею, потому что капусту и картофель и постное масло везде можно иметь для солдатиков, и эта растительная пища для них обычна и безгрешна. А кроме сего, соблюдение постов во время мира подготовит войско к резким переменам пищи и во время войны, когда часто встречается неожиданный недостаток в ней...»

Старец Амвросий благословил иконой святого Иоанна Предтечи младенца Иоанна, и это был весьма многозначительный дар: великие князья императорской крови Иоанн с братьями Константином и Игорем в 1918 году примут мученическую смерть за Христа вместе с великой княгиней Елисаветой Феодоровной и другими мучениками, будучи тяжко избиты и заживо брошены в шурф полузатопленной старой шахты. Они все (и с ними еще братья Олег и Гавриил) были офицерами, воевали с немцами в 1914 году (тогда погиб великий князь Олег Константинович). В 1916 году Константин Константинович (будущий мученик) посетил Оптину.

В лице старца Амвросия Оптина пустынь благословила мучеников. Задолго до того, как это совершилось.

Милые Прыски

1

ОТЕЦ СВЯТЫХ МУЧЕНИКОВ

Великий князь Константин Константинович Романов был двоюродным братом императора Александра III и дядей царя-мученика, святого страстотерпца Николая II Александровича. Как и все великие князья (то есть члены большой царской семьи), он был на службе — сначала учился морскому делу, был минным офицером, заслужившим за подвиг во время войны с Турцией на Дунае орден Святого Георгия, потом, перейдя на сушу, командовал ротой в гвардейском Измайловском полку, вскоре назначен был командиром гвардейского же Преображенского полка и одновременно с этим избран президентом Императорской академии наук. Должность командира полка он сменил на гораздо более хлопотливую — главного инспектора военно-учебных заведений Российской империи. Объезжая кадетские корпуса, он исколесил всю Россию. Должности эти он исполнял с крайней добросовестностью, не считаясь ни с усталостью, ни с недосыпанием. Великие князья не ели даром хлеба. Они всегда помнили завет великого русского патриота — императора Николая I: «Мы должны оправдать в глазах народа свое происхождение».

Он писал стихи и прославился как замечательный русский поэт-лирик, причем все его сочинения были строго православного духа, отчего в советское время и замалчивались, как и имя их автора. Он подписывал стихи буквами «К. Р.» — то есть: Константин Романов. Талант его был уровня великих русских поэтов — Фета, Майкова, Полонского, его литературных наставников, с которыми он общался. Он был знаком и с композиторами, писавшими на его стихи романсы, — например, на стихотворение «Колокола»:

Несется благовест... Как грустно и уныло

На стороне чужой звучат колокола.

Опять припомнился мне край отчизны милой,

И прежняя тоска на сердце налегла.

Я вижу север мой с его равниной снежной,

И словно слышится мне нашего села

Знакомый благовест: и ласково, и нежно

С далекой родины гудят колокола.

Штутгарт

20 октября 1887

Последнее сочинение К. Р. — драма в стихах «Царь Иудейский», поставленная на эрмитажной сцене Зимнего дворца с музыкой А. К. Глазунова, — драма о страстях Христовых, причем, конечно, Сам Господь на сцене не появляется, о Нем только говорят. Эта замечательная драма возобновлена на сцене и в наши дни. Многие годы в московском Малом театре шла трагедия Шекспира «Гамлет» в переводе К. Р., но без указания имени переводчика.

В мае 1887 года К. Р. (будем далее для краткости так называть великого князя Константина Константиновича) посетил Оптину пустынь. Может быть, какое-то предчувствие было и у К. Р. о грядущих на Россию бедах, так как он незадолго до своей женитьбы просился у государя императора Александра III в монастырь, но не получил согласия. Царь сказал ему: «Костя, если все мы уйдем в монастырь, кто же будет служить России?» Тогда в дневнике К. Р. появилась запись: «Я желал бы принять мученическую смерть»... Вероятно, и принял бы, как большинство великих князей, как его родной брат (Дмитрий Константинович, расстрелянный в Петрограде в 1919 году в Петропавловской крепости), но К. Р. умер за два года до кровавого октября 1917 года. Господь судил его сыновьям исполнить его желание...

Жил К. Р. в Петербурге в Мраморном дворце, на одной набережной с Зимним. Летней резиденцией его был дворец в Павловске, настоящая сокровищница искусства и по отделке, и по коллекциям картин и других предметов. Было у него и крымское поместье Ореанда, рядом с царской Ливадией, — но оно сгорело, и он продал эту землю в казну. Впрочем, он о Крыме не жалел, так как очень любил природу средней России, о которой с любовью писал в своих стихах.

В 1884 году он женился на Саксен-Альтенбургской принцессе Елисавете, дальней родственнице своей матери.

К лету 1901 года, о котором мы хотим рассказать далее, у К. Р. было уже шестеро детей. Это были: Иоанн пятнадцати лет, Гавриил тринадцати, Татьяна одиннадцати, Константин десяти, Олег девяти и Игорь семи лет. Самому К. Р. было сорок три года, супруге его тридцать шесть. Все отроки учились в кадетских корпусах, впрочем, только наезжая туда, — все предметы им преподавали дома. Все они стали офицерами, все ушли воевать в 1914 году с немцами — тогда погиб от вражеской пули один из младших сыновей К. Р., великий князь Олег. Дочь К. Р., Татьяна, станет вдовой — ее муж, князь Багратион, кавалергард, будет убит в бою. Она несколько раз посетит Оптину, а впоследствии станет монахиней Марией, настоятельницей Гефсиманского женского монастыря на Елеонской горе в Святой Земле⁸. В 1920 году игумен Серафим (Кузнецов) привезет из Сибири через Китай святые мощи великой княгини Елисаветы Феодоровны и инокини Варвары — их примет мать Мария и поместит в храме своей обители, построенном на средства великой княгини Елисаветы Феодоровны. Как чудесно замыкает Господь все эти судьбы в один круг! Что касается святых мощей великих князей Иоанна, Константина, Игоря Константиновичей и других бывших с ними мучеников, то их вместе с кладбищем на территории Православной миссии в Пекине уничтожили представители расположившегося здесь советского посольства.

А в 1901 году это были отроки — православные, имеющие веру самую непосредственную и горячую, живые, умные, добрые. У них было много прекрасных душевных и просто человеческих качеств.

2

МЕЧТА О РУССКОЙ ДЕРЕВНЕ

В семье К. Р. велось строго православное и патриотическое воспитание детей — это вообще было правилом в огромной семье Романовых, возглавляемой императором Всероссийским. Эти дети вырастали истинными служителями России, готовыми и собой пожертвовать за нее. Они изучали и любили русскую историю, русскую литературу, Закон Божий и церковнославянский язык, и весьма основательно знали природу России — животный и растительный ее мир — словом, все о родной стране. Это были их любимые уроки. В доме К. Р., который был и хорошим музыкантом (играл на фортепиано), бывали концерты русской музыки, с некоторыми композиторами он был дружен, особенно с Петром Ильичом Чайковским.

Бывали и литературные чтения — приглашались писатели Гончаров, Майков, Достоевский, читавшие свои сочинения. А профессор Николай Карлович Кульман раз в неделю устраивал чтения русских классических произведений для детей. Он читал сам, и весьма мастерски, — Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Чехова, Короленко. Дети очень любили эти чтения и всегда ожидали их с нетерпением. А профессор естествоведения Дмитрий Никифорович Кайгородов, автор многих замечательных книг о русской природе, знаток леса и растительного царства России во всем его бесконечном разнообразии, ходил с детьми К. Р. на увлекательные познавательные прогулки по обширным паркам Стрельны и Павловска. Няни и воспитательницы с раннего детства исподволь прививали детям любовь к русским сказкам и песням, к русской деревне с ее бытом.

И вот они, дети К. Р., побывавшие уже и за границей, где лечились от последствий коклюша (в Швейцарии и Франции), стали мечтать о жизни, пусть только на лето, в настоящей деревеньке средней России. Повидать уже не парковую природу, а вольную, неухоженную — такой лес, как писал его на своих замечательных картинах пейзажист Иван Иванович Шишкин, и такие поля с золотой рожью и одинокими дубами и соснами среди моря хлебов, как на его прекрасных полотнах. К. Р. любил и собирал русскую живопись и всегда посещал передвижные выставки, где выставляли свои работы лучшие мастера русского пейзажа — Федор Васильев, барон Клодт, Лев Каменев, Иван Шишкин, Архип Куинджи, Исаак Левитан. Немало картин купил К. Р. для Мраморного и Павловского дворцов, среди них была знаменитая «Лунная ночь на Днепре» Куинджи.

К. Р. знал о мечтах своих детей, одобрял их, мало того — он в будущем намеревался купить усадьбу где-нибудь в русской глубинке. Это срывалось несколько раз, но впоследствии он приобрел старинный дом в деревне Осташёво, в Рузском уезде под Москвой, в замечательно живописном лесном месте; дети проводили там время летом, а иногда и зимой приезжали. Особенно великий князь Олег любил Осташёво — рисовал его виды акварелью, пытался описывать в прозе. Он, как бы предвидя свою гибель, высказал пожелание похоронить себя здесь, на высоком берегу Рузы. И это было исполнено в 1914 году, когда он был убит в бою. К. Р. выстроил над Рузой небольшой храм-усыпальницу, где и доныне покоится прах великого князя Олега.

Великий князь хотел, чтобы его дети пожили вблизи Оптиной пустыни; не только бы отдыхали и гуляли, но и бывали бы в монастырях — Оптинском и Шамординском. Он расспрашивал знакомых, нет ли где на примете свободной летом усадьбы — в Калужской губернии, как можно ближе к Оптиной. А между тем кадеты Симбирского корпуса поднесли детям К. Р. прекрасно сделанный макет крестьянской русской усадьбы с домом, крытым двором, службами, гумном. Все было исполнено в высшей степени художественно, а главное — разбиралось. Можно было, сняв крышу с дома, рассматривать устройство избы — русскую печь, лавки, стол, даже иконы в красном углу... При этом воспитательница великого князя Олега, Екатерина Федоровна Спиридонова, прекрасно знавшая деревенское житье, обо всем им рассказывала. И опять же — это были замечательные уроки по изучению народного русского быта.

Наконец К. Р. указали на усадьбу помещика Николая Сергеевича Кашкина, расположенную в селе Прыски, в трех верстах от Оптиной пустыни, на левом берегу довольно полноводной и тихой реки Жиздры (Оптина находится на правом). А в семи верстах — по речке Серёне — находится основанная старцем Амвросием Казанская Амвросиевская пустынь в Шамордине. Недалеко и городок Козельск, весьма древний, который еще был осаждаем Батыем (несколько недель не мог взять, потерял тысячи своих воинов и прозвал его «злым городом»). К. Р., узнав, что калужский губернатор Александр Александрович Офросимов в Петербурге, пригласил его к себе. Он пришел и рассказал все подробности о местоположении Прысков и о хозяине их, который из-за основательной запущенности усадьбы лето проводил в Калуге, где и служил. К. Р. поручил Офросимову переговорить с Кашкиным. «Ничего лучшего великий князь не нашел бы показать своим детям, как мое имение, в смысле русской деревни и православия атмосферы, — сказал губернатору Кашкин. — Там все население окормляется влиянием двух монастырей — Оптиной и Шамордина. Прыски находятся на дороге из Оптиной в Шамордино. Я там не живу лишь потому, что у меня нет средств на ремонт дома».

И вот заключен договор с Кашкиным: К. Р. на свои средства отремонтировал дом в Прысках, привел в порядок и обширный парк. За всеми работами по ремонту следила Татьяна Васильевна Олсуфьева (после 1915 года — монахиня Гавриила), воспитательница великой княжны Татьяны Константиновны, выехавшая туда в конце апреля. К. Р. очень доверял ее заботливости и хозяйственным познаниям. Через три недели все было сделано; дом стоял с распахнутыми окнами и дверями и просыхал. Погода стояла превосходная. Вскоре К. Р. отправил туда все необходимое, а в конце мая поехали в Прыски со своими воспитателями и педагогами и юные великие князья. К. Р. еще оставался по делам службы в Петербурге.

Дети ехали на поезде и не уставали смотреть в окна — там пробегали поля и леса, деревеньки с церквями, речки, медленно поворачивался горизонт с синеющим под ярким солнцем лесом... И было у них такое радостное возбуждение, точно они откуда-то возвращались на родину, точно их ждала после долгой разлуки встреча с любимой матерью. Калуга... Потом из Калуги в Козельск, и в экипажах по проселочной дороге — в Прыски.

3

ЛЕТНЯЯ ЖИЗНЬ. СВЯТЫЕ ОБИТЕЛИ

В Прысках для детей К. Р. пошла такая жизнь, которой они еще до сей поры не видели. Им сшили ситцевые рубашки и штаны, разрешили ходить босиком — начались прогулки в лес, где они собирали ягоды и грибы, жгли костры и пекли в золе картошку, да и яичницу жарили. Плавали на лодках по Жиздре. Купались — вода была чистая и дно песчаное... Гуляли в лугах возле тихих прудов, собирали цветы... Катались верхом на смирных рабочих лошадках. Познакомились с крестьянскими отроками, которых приглашали на свои прогулки в лес. Бывали в деревне в их избах и даже по-детски завидовали, что они живут, как настоящие русские люди, а не как обладающие огромными дворцами князья... Узнали, что все деревенские дети с родителями по праздникам бывают в монастырях — в Оптиной или в Шамордино. Им рассказали, что в скиту при Оптиной живет прозорливый старец Иосиф (Литовкин), ученик старца Амвросия, а в Шамордине настоятельница — слепая игуменья Евфросиния (Розова), прозорливая старица, которая ослепла еще при жизни отца Амвросия (он умер в 1891 году), и он не благословил ей оставлять свою настоятельскую должность. И она действительно очень успешно управляет обителью, все ее любят — и сестры-инокини, и крестьяне... Юные князья стали проситься поехать в эти обители.

Таких высоких гостей, как члены царской семьи, в монастырях принято было встречать с большой торжественностью. Но К. Р. попросил настоятеля Оптиной пустыни игумена Ксенофонта (Клюкина) не делать им такой встречи, чтобы не смущать детей, которые желают здесь быть как простые паломники. Когда их встречали, был только колокольный звон. Конечно, отец настоятель проявил всю возможную внимательность к ним и сам многое показывал и объяснял. Повел он их и в скит — по дорожке в лесу, где юные князья восхищались мачтовыми соснами... В скиту осмотрели храм Иоанна Предтечи, потом посетили старца Иосифа в его келье. Он встретил их ласково, с готовностью ответил на несколько вопросов и благословил.

Старший сын К. Р., великий князь Иоанн, оканчивавший учение в Пажеском корпусе, был очень благоговейным молитвенником. И в корпусе, и дома — в Мраморном дворце — он устраивал хоры для исполнения церковных песнопений, где пели и его младшие братья. Он так хорошо постиг регентское дело, что ему иногда поручали руководить певчими на службах в церкви Зимнего дворца. И потом, будучи уже офицером, он регентовал, и его способности очень ценил святой страстотерпец император Николай Александрович, звавший его Иоаннчиком.

Однажды К. Р. представил Иоанна старцу Иосифу как «будущего священнослужителя», и это совсем не было шуткой. Великий князь Иоанн впоследствии действительно был рукоположен в сан диакона. Он к тому времени был женат на сербской принцессе Елене Павловне. Старец Иосиф с любовью благословил будущего святого мученика, а пока пятнадцатилетнего пажа, и, узнав, что семья К. Р. живет возле Оптиной, просил посещать его.

В храме скита великий князь Иоанн увидел икону «Усекновения главы святого Иоанна, Предтечи и Крестителя Господня», точно такую же, какая находилась у него дома, в Петербурге. К. Р. обратил его внимание на лампаду, горевшую перед этим образом. «Вот огонек, — сказал он, — не угасающий никогда, соединяющий нас, русских богомольцев, с молитвенниками этого сурового и благодатного скита... Тебе был всего год возраста, когда я прислал эту лампаду старцам Амвросию и Анатолию, а они благословили тебя иконой „Усекновения главы святого Иоанна Предтечи“».

В скитском храме во время службы великий князь Иоанн прислушивался к оптинскому напеву, который поражал его своей глубокой задушевностью; потом он сумел воспроизвести его со своим хором на дворцовых богослужениях.

Педагоги не жили в Прысках постоянно, а приезжали несколько раз за лето на неделю-другую. Дети особенно любили учителя словесности и русского языка профессора Николая Карловича Кульмана (у которого родной брат был в Петербурге священником), законоучителя протоиерея Григория Петрова и профессора Лесного института, писателя-естествоведа Дмитрия Никифоровича Кайгородова. Все трое бывали в Оптиной. Они летом не обременяли детей какими-то заданиями, а просто гуляли с ними и вели беседы, всегда увлекательные и всегда запоминающиеся.

Профессор Кайгородов, бывший военный, встретил в скиту своего однокашника по Полоцкому кадетскому корпусу — Павла Ивановича Плиханкова, будущего старца Варсонофия, а пока рясофорного инока, хотя уже и более чем наполовину седого... Кайгородов с пониманием взглянул на аскетический быт инока Павла в его келье и обратил внимание на большое количество духовных книг. Просто было в келье, чисто и тихо. В углу — несколько превосходной работы икон и зажженная лампадка перед ними. Разговор был о природе — Божием творении...

Отец Павел вел тогда скитскую Летопись и, конечно, среди всего отмечал в ней все приезды членов семьи К. Р. в Оптину пустынь. Вот он пишет 21 мая 1901 года: «Вчера, по случаю тезоименитства в сегодняшний день их императорских высочеств великих князей Константина Константиновича, старшего, и августейшего сына его Константина Константиновича, младшего, в монастыре было совершено бдение, а сегодня литургия и молебен. После обедни отец игумен [Ксенофонт] со старшим иеродиаконом отцом Феодосием ездил в село Прыски для принесения поздравления августейшему имениннику, которому отец игумен поднес икону „Введение во храм Пресвятой Богородицы“ в сребропозлащенной ризе и книгу „Описание Оптиной пустыни“».

10 июня в Казанском соборе обители происходил постриг в мантию трех иноков; летописец отмечает: «Во время литургии и пострига присутствовали августейшие дети его императорского высочества великого князя Константина Константиновича».

Обо всех посещениях членами семьи К. Р. Оптиной остались памятки в скитской Летописи. Вот запись от 13 июня: «Сегодня прибыл из Санкт-Петербурга его императорское высочество великий князь Константин Константинович... <...> В 7 часов вечера [он] посетил Оптину пустынь... с августейшими детьми. До парома доехал на лошадях, а от парома изволил последовать пешком до монастырских ворот, где был встречен отцом игуменом Ксенофонтом с братией. Торжественной встречи, по желанию его высочества, делаемо не было. Был в соборе и у памятников старцев. В скит не заходил».

Спустя три дня К. Р. приехал с калужским губернатором А. А. Офросимовым — они беседовали со старцем Иосифом в скиту.

20 июля, в день святого пророка Илии, на службе в скиту была вся семья К. Р. — жена, дети, а также воспитатели и преподаватели.

На Преображение Господне великие князья Иоанн и Гавриил приехали одни, отстояли всенощную в Казанском соборе, ночевали в доме настоятеля, отслушали раннюю обедню и посетили старца Иосифа в скиту.

В день Усекновения главы святого Иоанна Крестителя — 29 августа — они же были на богослужении и великий князь Иоанн причащался Святых Христовых Тайн.

13 сентября на всенощном бдении в Казанском соборе был один К. Р.

30 сентября он со всей семьей посетил настоятеля в его кельях и потом старца Иосифа, и, как пишет инок Павел, — «милостиво беседовал с ними, интересуясь жизнью нашей святой обители. С любовью вспоминал о почившем старце отце Амвросии и посещении его в 1887 году».

Много благодатных впечатлений почерпнули в Оптиной пустыни дети К. Р. — в их числе и будущие мученики за Христа великие князья Иоанн, Константин, Игорь, и положивший душу за други своя на войне их брат Олег, и будущая игуменья мать Мария⁹ (дожившая до 1979 года).

4

МАТУШКА ЕВФРОСИНИЯ. ДЕЛА БЛАГОТВОРЕНИЯ

Однажды, это было еще в первой половине июня, К. Р. со всей семьей поехал впервые в Шамордино. Приехали они неожиданно, хотя в обители и знали, что семья великого князя живет в Прысках... Сестры не раз, проходя по дороге в Оптину мимо парка и усадьбы Кашкина, видели детей К. Р. Иоанн и Гавриил с отцом прискакали в Шамордино верхом, а Татьяна, Константин, Олег и Игорь приехали в тарантасе. Их сразу приняла настоятельница мать Евфросиния (Розова), слепая, но это не так сразу было заметно: она в своей обстановке двигалась свободно.

«Когда мы первый раз к ней подошли, — вспоминала великая княжна Татьяна, — она попросила прощения, сказав, что она „так узнаёт людей“, и ощупала отца и всех нас по очереди — лоб, глаза, нос, щеки, рот. Тогда сказала: „Теперь я знаю“».

Шамординская обитель, расположенная на пологом холме, близ речки Серёны, очень понравилась юным великим князьям — от обители был прекрасный вид на луга и леса... К. Р. с детьми побывал на службе в Казанском храме, пригласил матушку настоятельницу в Прыски и отправился тем же порядком домой. Матушка Евфросиния, несмотря на свою слепоту, приезжала в Прыски несколько раз. Услышав шум ее экипажа, дети выбегали навстречу, помогали ей выбраться, а по лестнице в дом вел ее под руку сам великий князь Константин Константинович.

В один из приездов она застала супругу К. Р., великую княгиню Елисавету Маврикиевну, которая была по рождению протестанткой, но все же христианкой и очень доброй женщиной. В Православие она не перешла — никак не могла решиться, хотя об этом вопросе настойчиво напоминал К. Р. еще старец Амвросий... «Это ваш долг», — говорил он великому князю и писал об этом в письмах. К. Р. пробовал говорить с ней об этом, указывал на пример великой княгини Елисаветы Феодоровны и императрицы Александры Феодоровны (обе ныне во святых Божиих прославлены). Матушка Евфросиния повела речь о том же, и великая княгиня слушала ее со вниманием. Не в оправдание, а так просто, она указала, что всем своим детям всегда напоминает, чтобы свято хранили все, что заповедано им Православной Церковью, верой отцов, что в их семейном быту нет ничего протестантского, но вот сама-то она еще не готова... Великая княгиня расспросила матушку Евфросинию о нуждах местного крестьянства и после этого вскоре на свои средства устроила в деревнях вокруг Прысков несколько яслей, чтобы крестьяне, отправляясь на полевые работы, оставляли там под присмотром нянь своих детей.

Младшие дети — Олег и Игорь — подружились с двумя бедными отроками из Прысков и звали их так, как они и отрекомендовали себя, — Гришка и Капитошка. Маленькие князья многому научились от этих отроков — например, плести корзины из ивовых прутьев, делать шалаши из еловых лап... Они показывали в лесу знакомые им тропы, малинники, места, где родится много грибов...

Потом, через год или два, в Петербург, в Мраморный дворец, пришло письмо из Калужской губернии, из села Прыски, от крестьянина Капитона Чуркина на имя великого князя Олега Константиновича. Он писал, что семья его так обеднела, что уже остаются они совсем без пропитания, что он вспомнил про свою дружбу с великим князем Олегом и решился написать ему, попросить о помощи. Князь Олегу очень обрадовался этому письму и тому, что к нему обращаются за помощью, что он может что-то сделать... «Для Олега Константиновича, — вспоминал один из воспитателей, — день получения этого письма был одним из счастливейших в жизни. Он был вне себя от сознания, что на его долю выпало счастье выручить из тяжелого положения бедную крестьянскую семью и того самого Капитошку, с которым он играл в Прысках. Князь собирает все свои деньги, от конторы Двора отпускается еще особая сумма, и в тот же день помощь посылается в Прыски».

В июле крестьяне начали косить и сушить сено. Все деревенские дети были там. Юным великим князьям тоже позволили пойти на луга и не только смотреть на работу, а если возможно, и помочь, пусть в чем-то небольшом. Крестьяне проявили по отношению ко князьям много такта — вежливо беседовали с ними, давали грабли и учили ворошить валки травы, чтобы лучше просыхали. Когда нагружали возы сеном, князья помогали подавать его наверх, а потом вместе с деревенскими детьми забирались на высоченные возы и так ехали, качаясь там наверху на пахучем сене, и страшно было, что воз упадет, когда он накренялся в глубокой колее... А солнце пекло, вокруг пролетали стрекозы, бабочки... Кузнечики громко стрекотали в поле.

Вечером, отужинав, позанимавшись дома кто чем, семья начинала общую молитву — на сон грядущим... Некоторые молитвы под руководством великого князя Иоанна пропевались, непременно в оптинском духе... В окна глядел тихий и ясный закат.

Небо меркло. В распахнутые окна вливался несказанно волнующий запах — влажной вечерней травы и цветов...

Лето, особенно июль, было жаркое, что не совсем благоприятно было для хлебов. Всюду на полях совершались молебны ко Господу о ниспослании дождя на нивы... В Летописи скита упоминается о крестных ходах и молитвах о том же. Был крестный ход с иконой «Спорительницы хлебов» и в поле, неподалеку от усадьбы, где жила семья К. Р. Это происходило вечером... А среди ночи раздались раскаты грома, все сильнее и сильнее. Был такой один удар, что дети проснулись, все стекла в доме задребезжали... Затем стало тихо. Только было слышно, как шелестит дождь; он прекратился лишь перед восходом солнца.

5

ОСЕНЬ

В сентябре начало постепенно холодать. Вокруг было все так же красиво, но уже появился в природе какой-то оттенок грусти... Желтели и все больше и больше опадали листья... Ярко краснели на рябинах обильные кисти ягод. На поле щетиной стояла стерня, оставшаяся после уборки хлеба. Чаще стали идти дожди... Лето кончилось. Наступила пора сборов в дорогу в Петербург, домой.

В середине сентября, после очередной поездки верхом в Шамордино, простудился и схватил воспаление легких тринадцатилетний великий князь Гавриил. Вызвали из Козельска врача... Отрок сильно болел, но к концу сентября начал поправляться. Отъезд семьи был связан с его выздоровлением. Все молились о его здравии, отвезены были и записки о совершении молебнов в Оптиной и в Шамордине.

К. Р., видя страдания сына, в некую минуту понял, что жизнь его — в руках Божиих и может быть вот хоть сейчас пресечена Им... Как должен смотреть на это православный христианин? К. Р. подумал и о себе: в нем уже орудуют недуги — шалят почки, необходимо принимать лекарства от сердца... А что если — вот-вот смерть?

В небе печально курлыкали улетающие на юг журавли. К. Р. набросил на плечи шинель и вышел на балкон. Все, что увидел он и о чем подумал в это время, он описал в тот же день в стихотворении, которое мы здесь и приводим, заканчивая им весь наш рассказ о милых и навсегда сохранившихся в памяти детей К. Р. и его самого — Прысках.

✤✤✤

Последней стаи журавлей

Под небом крики прозвучали.

Сад облетел. Из-за ветвей

Сквозят безжизненные дали.

Давно скосили за рекой

Широкий луг, и сжаты нивы.

Роняя листья, над водой

Грустят задумчивые ивы.

В красе нетронутой своей

Лишь озимь зеленеет пышно,

Дразня подобьем вешних дней...

— Зима, зима ползет неслышно!

Как знать. Невидимым крылом

Уж веет смерть и надо мною...

О, если б с радостным челом

Отдаться в руки ей без бою;

И с тихой, кроткою мольбой,

Безропотно, с улыбкой ясной

Угаснуть осенью безгласной

Пред неизбежною зимой!

Козельский уезд

1 октября 1901

Остатки рая

Рассказ из жизни преподобного Варсонофия Оптинского

1

В бедных домах Казани хорошо знали полковника Павла Ивановича Плиханкова и его денщика, солдата Александра. Вот 14 мая 1889 года, накануне праздника Вознесения Господня, перед всенощной, отправились они на окраинные улицы города. Павел Иванович в белом кителе и фуражке с белым верхом, худощавый, стройный, с седеющей бородкой и внимательными, немного грустными глазами. Александр нес на плече довольно тяжелую котомку. Сдвинув бескозырку на затылок, он поспевал за полковником немного позади, вразвалку, так как отвык уже в денщиках от строевого шага.

У одного невзрачного, с пятнами облупившейся штукатурки дома они остановились, огляделись. Потом спустились по нескольким ступенькам к дверям полуподвального жилья. Постучались... В большой комнате с низким потолком сумрачно: два окна, лишь на треть выглядывая из-под земли, давали мало света. В углу перед иконами теплилась лампадка. Вошедшие помолились. Их встретила хозяйка, еще молодая женщина, и десятилетний сын ее Митя. Хозяина не было — он подрабатывал на волжских пристанях где-то под Нижним. Женщина зарабатывала на жизнь стиркой белья. Митя же, благодаря Павлу Ивановичу, учился у одного иеродиакона Иоанно-Предтеченского монастыря церковнославянскому чтению — он хотел стать чтецом в храме.

— Митя, — сказал Павел Иванович, — завтра праздник, и у нас, как прошлым летом, будет лесной пир. С нами будет один монах. Оповести наших друзей, чтобы завтра после службы собрались у моста через Казанку.

— Я мигом, Павел Иванович! — говорит Митя. — Кого звать-то?

Павел Иванович на минуту задумывается.

— Федюшу, Прохора, трех сестричек Зотовых... Матвея хроменького... Танюшу, — он назвал еще несколько имен. — Если кто еще попросится, то не зови совсем маленьких, им тяжело будет, далеко идти. Таких, что старше тебя, тоже не надо, это уж по другим соображениям.

Мите не нужно было долго объяснять все это: в прошлое лето на четырех таких «лесных пирах» побывал. Там дети хорошо друг друга узнали, сдружились. Он хлопнул дверью и исчез. Денщик Александр в это время беседовал с хозяйкой, спрашивал, какие есть неотложные нужды.

— Хорошо, передам, — кивал он головой на ее слова. — А пока вот небольшой гостинчик к празднику.

Он вынул из сумки несколько коробочек и кульков и положил на стол. Смущенная женщина поклонилась и перекрестилась, говоря:

— Спаси вас Господи... Дай Бог здоровья!

Потом Павел Иванович и его денщик навестили еще несколько бедных семей. Вернувшись домой, выпили наскоро чаю и отправились ко всенощной.

2

Погода в день Вознесения Господня была прекрасная — теплая, солнечная, благоуханная... Павел Иванович вышел после обедни из собора Иоанно-Предтеченского монастыря, где он всегда стоял у раки с мощами святителя Варсонофия, и пошел через кремль к реке. Весело звучал праздничный колокольный звон. У моста он увидел Митю и нескольких мальчиков.

— Митя, мальчики, поздравляю вас с праздником Вознесения Господня! Были у обедни?

— Были, были! — отвечали отроки.

— Хорошо. Ждите остальных и идите в лес на нашу поляну. Ты, Митя, будь за старшего. А я привезу все, что нужно.

Спустя час Павел Иванович и его знакомый афонский иеромонах Афанасий сели в нагруженный припасами экипаж и поехали в лес. Денщик Александр ушел немного раньше — понес в узлах то, что не решился доверить экипажу — расплещется, разобьется...

Чем ближе подъезжали к поляне, тем слышнее становились детские голоса. Дети не скучали. Искали ягоды, аукались, пели... Так и всегда бывало: Павел Иванович сначала давал им нагуляться и наиграться вволю. «Господи, — молился он, — не попусти им остаться без Тебя... Призри на них, бедных, поставь на путь спасения!»

На поляне, на яркой весенней траве, уже расстелено было нечто вроде длинного полотенца. Тут хлопотал Александр. Он взял благословение у отца Афанасия и начал выгружать припасы. Вот уже расставлены тарелки, горшочки, кружечки, ложки и вилки... Чего тут только не было! Но все самое простое: творог, сметана, холодная говядина, вареные овощи, яйца, хлеб... В кустах ожидал своей очереди довольно большой самовар. Около него сложено было всякое чайное угощение — пряники, сахар, варенье, конфеты. Александр улыбался, ему было очень приятно устраивать такое застолье. Посреди тарелок поставил он и два букета цветов.

Павел Иванович и отец Афанасий сидели на походных стульчиках, прислушиваясь к детским голосам, наслаждаясь весенними запахами леса, яркой зеленью, щебетанием птиц, приятной теплотой нежаркого дня. «Где-то сейчас мои сослуживцы? — думал Павел Иванович. — Да ясно где: в ресторанах, разных заведениях или дома за вином и картами... Как жаль, как жаль! Помоги им, Господи, перемениться». В тишине прозвучал задумчивый голос кукушки.

— Какая благодать! — сказал Павел Иванович. — Кажется, ничего прекраснее этого леса и не найти.

— Слава Господу! — отозвался отец Афанасий. — Это всё Его... Возвеселил мя еси в творении Твоем... (Пс. 91, 5). Остатки рая сладости... Каков же рай-то был?

— Уму непостижимо. Неужели эта чудная красота — только остатки? Птицы поют — Господа славят... Сколько поэтов вдохновлялось природой: Тютчев... Фет...

— Не только. Глядя на красоту творения, славили Бога великие отцы наши — Златоуст... Ефрем Сирин... «Все воспевает Бога и славит Его бессловесными гласами, и чрез меня приносит благодарение Богу», — сказал Григорий Богослов.

— Душа наслаждается всем, что тут видишь.

— Утешает Господь нас, грешных. Да вот и детки! Какие чудные, сколько веселья, радости!..

3

Дети, отроки и отроковицы от пяти-шести до десяти лет, одетые хотя и бедно, но чисто, наконец собрались на поляне, запыхавшиеся, веселые, с блестящими глазами.

— Стол готов! — провозгласил денщик Александр. — Благослови нам трапезу, отче!

И отец Афанасий благоговейно благословил все приготовленное. Тропарь пели все вместе: «Вознеслся еси во славе, Христе Боже наш, радость сотворивый учеником...»

— Не стесняйтесь, дети, берите все сами, сколько хотите, и помогайте маленьким, — сказал Александр. — А я сейчас и самовар раздую.

Когда подошла очередь чая и сладостей, Павел Иванович сказал:

— Дети! Если что хотите узнать, спрашивайте батюшку... Так, отец Афанасий?

— Так, так, — закивал головой монах.

После некоторого общего молчания Митя, покраснев, выпалил:

— Батюшка! Почему бедные — бедные?

— Да, по обычному мирскому представлению, — начал тихую речь отец Афанасий, — все вы — бедняки, чада людей неимущих... Многим, а может, и вашим родителям, кажется, что Господь обделил их, дав участь трудную, скудость во всем, множество печалей... Но так ли это, если судить по-нашему, по-православному?

Тут даже Павел Иванович поставил на землю свою кружку с чаем. «Ну-ка, — подумал он, — куда это клонит отец Афанасий?»

— Все дело в том, — продолжал батюшка, — что считать богатством, а что бедностью. На Святой Горе Афон, да и в любом монастыре, подвизаются ради спасения души иноки, давшие обет добровольной нищеты — Блаженны нищие духом... (Мф. 5, 3). У человека все от Бога — и вещественное, и духовное. И вот Господь велит искать духовного, прилепляться к Нему, принимать от Него все. Верный Господу человек не желает себе ничего, что не от Бога, ни даже самой жизни... Верному Господь дает необходимое. Посмотрите, что вы, бедные дети, имеете. У вас верующие родители. У вас есть Церковь. Веру и Церковь отнимет ли кто? Не завидуйте богачам, не знающим Христа. У них в карманах сор и в душе сор... Конечно, и богатый может стать праведником. Вспомним Филарета Милостивого или боярина Лукьяна Стрешнева... А такой богач, который нищему Лазарю в куске хлеба отказывал, — где он? Чего удостоился? Помните?

— Помним, помним, — раздалось несколько голосов.

Батюшка говорил не спеша. Дети слушали с большим вниманием. Митя думал: «Конечно, хорошо! Вот есть у нас и Павел Иванович, который всегда помогает нам... А уж эти „лесные пиры“, как он их называет, разве не богатство для нас? И Господь... И как хорошо!..»

4

Вскоре дети совсем осмелели, и вопросы посыпались со всех сторон. И чего они только не спрашивали... «Дети, дети, — думал Павел Иванович, — хорошие, милые мои дети! Дай Бог вам чистой праведной жизни... Господи, убереги их от злых совратителей, поставь их твердо на путь спасения!»

Были вопросы об Афоне, о монашеской жизни, о молитве, о том, какие бывают чудеса. Отец Афанасий мог только подивиться тому, что видит у детей такой живой интерес к духовной жизни, какого часто не найдешь у взрослых мирян.

— Вот вы сейчас в лесу, дети, — сказал он. — Вы в доме, но в каком? Над головой не потолок, а небо, да такое яркое, синее... Стены блестят как изумруд... А ковер-то у нас под ногами какой...

Вы в гостях, но у Кого? Кто скажет?

— У Бога! — раздалось сразу несколько голосов.

— Да, у Отца нашего. Дивной красоты дом! А до того, как согрешили Адам и Ева, он был еще более красивым, нам того и не представить, каким он был. Вы уж, конечно, не станете из озорства что-то портить в нем, ломать, жечь...

— Нет, нет, никогда!

— Будем беречь дом Отца своего.

На обратном пути, уже к вечеру, Павел Иванович предложил отцу Афанасию и детям посидеть на холмике у Казанки, не переходя моста. Так и сделали. На противоположном берегу реки, как некий древний и почти сказочный город, располагался кремль с его стенами, башнями, золотыми куполами и крестами... Солнце клонилось к закату. Река начинала поблескивать огненными струями, постепенно темнеющими... И в природе, и в душах детей был покой. Иной из них, может, и думал: «Вот оно, богатство-то! Господь-то с нами!»

Непоколебимый столп монашества

Оптинский старец схиархимандрит Варсонофий

Из оптинского патерика

1

Расцвет Введенской Оптиной пустыни, пришедшийся в основном на XIX век, длился ровно сто лет — от основания Иоанно-Предтеченского скита, где было положено начало оптинскому старчеству, до закрытия монастыря в 1923 году. Два первых десятилетия XX века как бы собирают и напрягают все силы обители перед ее разрушением. Если в том столетии старчество передавалось от одного к другому — от старца к ученику, то здесь возникает духовное сообщество: одновременно старчествуют отцы Иосиф (Литовкин), Варсонофий (Плиханков), Анатолий (Потапов), Нектарий (Тихонов) (хотя не все они числятся старцами официально).

Отец Варсонофий хотя и окончил свою жизнь еще в мирное время, но скорби, попущенные ему, были многообразны и тяжки: это был воин Христов, сраженный во время битвы и приявший едва ли не мученический венец. Он — предтеча тех мучеников, о которых предсказывал и которые явились на Руси всего через пять лет после его кончины. «Мы-то умрем, — говорил он одному своему ученику, — а вы будете участником и современником всех этих ужасов». Великие дары духовные получил от Господа преподобный Варсонофий, среди них — великое терпение скорбей.

Прозорливые старцы XIX века предсказывали, что испытания будут возрастать. Они и сами несли скорби, хотя это и были, в основном, скорби внутренние. Им не пришлось пережить гонений по-настоящему лютых — тюремного заключения, ссылок, мученической кончины. Но были начатки и подобного: отцу Леониду запрещали старчествовать, отца Амвросия пытались перевести в другой монастырь и насильственно выдворить из Шамордина. Весьма тяжело переживали все старцы непонимание (даже некоторыми епископами) сути старчества. И все же они ощущали свое время как относительно спокойное. Жалуется, например, духовное чадо старцу Амвросию, что «тяжело что-то», а он отвечает: «Ну что там тяжело? Это еще что! А вот, погоди, настанут времена...» Все старцы предсказывали, что злая сила из безбожного мира начнет крушить монастыри и избивать иноков.

В жизни старца Варсонофия был один весьма знаменательный момент, когда во время болезни совершился в нем благодатный переворот. Старец Нектарий, близкий к отцу Варсонофию человек, бывший его многолетним наставником, так передает суть происшедшего: «Из блестящего военного в одну ночь, по соизволению Божию, он стал великим старцем». Да, произошло чудо очевидное! Перед взором умирающего человека, лежавшего в комнате, раскрылось небо, послышался удар колокола, и, как вспоминал старец Варсонофий, «в душе моей кто-то сказал: „Будешь жив!“» (а по приговору доктора он не должен был дожить и до утра). В это время излилась щедро на будущего старца Божия благодать. Он стал медленно выздоравливать.

Обратившись к фактам жизни старца Варсонофия, мы увидим, что переворот готовился многие годы: Господь с самого детства избрал этого человека на служение Себе и вел его путями многих испытаний, попустив ему быть и «блестящим военным».

Павел Иванович Плиханков (таково было имя старца в миру) родился в Самаре 5 июля 1848 года. Это был день памяти преподобных Афанасия Афонского и Сергия Радонежского, великих и святых иноков. Преподобного Сергия он считал потом своим покровителем. Мать мальчика скончалась во время родов, а сам он остался жив благодаря таинству Крещения, немедленно совершённому над ним священником. Отец его был из потомственных дворян, но, подобно купцам, занимался торговлей. Дед и прадед великого старца были весьма богаты. В Самаре Плиханковым не один дом, а вся улица принадлежала, по названию Казанская, так как здесь был храм во имя Казанской иконы Божией Матери. Семья Плиханковых находилась под особым покровом Казанского образа Богородицы.

Мать умерла, но мальчик не остался сиротой. Отец женился вторично, и в лице мачехи (кажется, не очень-то ласковое слово для русского уха) Господь послал младенцу глубоко верующую, добрейшей души наставницу, «так что [она] вполне заменила мне мать и даже, может быть, родная мать не могла бы дать мне такого воспитания», — вспоминал старец. Ее, как и покойную мать Павлуши, звали Наталией. И вот Павлуша с раннего возраста — настоящий православный человек, раб Божий; он ходит с матерью (так он звал мачеху) в церковь, причащается Святых Христовых Тайн, читает с нею домашнее правило, а также каноны и акафисты. Пяти лет он начал прислуживать в алтаре и нередко слышал, как люди предсказывали: «Быть тебе священником!» А однажды он со своим отцом гулял в парке их собственного имения в Оренбурге, и к ним вдруг подошел седобородый старец. «Помни, отец, — сказал он, — что это дитя в свое время будет таскать души из ада». Пока отец, озадаченный, раздумывал над этими словами, старец исчез. Потом спросили сторожа, не видел ли он кого. Нет, тот не видел, никто посторонний в парк не заходил.

Мирное, золотое, счастливое детство было у преподобного Варсонофия. Когда он стоял в церкви, ему казалось, что Матерь Божия с иконы улыбается ему...

Девяти лет Павлуша поступил в Полоцкий кадетский корпус (с 1865-го по 1882 год носивший название Полоцкой военной гимназии). Потом он учился на офицерских штабных курсах в Петербурге.

Молодой офицер вел жизнь, которую сам впоследствии назвал «постепенным отпадением от мира». В Оренбурге он жил с матерью. Комната его простотой убранства и порядком, а также иконами напоминала жилище монаха. Нет, как раз о монастыре-то он в это время не думал, а если тот и приходил на ум, то в некоем как бы отрицательном виде: «монастырь представлялся мне страшной скукой: там только редька да постное масло...»

— Женись, Павлуша, — сказала ему как-то мать. — Вот будет бал в офицерском собрании, подойди к девицам, побеседуй.

В самом деле подошел, послушал разговоры этих девиц, ужаснулся: выезды... наряды-шляпки... «О чем же это я буду говорить с женой? — подумал он. — Нет уж, оставлю это». Ему было тогда двадцать пять лет. Прошло еще лет пять или шесть; по просьбе матери он опять «подошел к женщинам» и, как он вспоминал, «вынес такое же впечатление» и «решил в душе не жениться». Последнее испытание ему в этом смысле было в 1880 году, там же, в Оренбурге.

— Что же ты, Павлуша, все сторонишься женщин? Скоро и лета твои выйдут, никто за тебя и не пойдет, — сказала мать. — Смотри, чтобы потом не раскаиваться.

Послушался. Вскоре, идя на званый обед, решил: с кем рядом сяду, с тем и вступлю в пространный разговор... Почему-то не сомневался, что это будет женщина. А рядом с ним за столом оказался священник, и разговор шел, очень пространный, об Иисусовой молитве. Вечером он сказал матери, что твердо решил не жениться никогда. Она промолчала, но он заметил, что она обрадовалась, — ей хотелось, чтобы он посвятил себя Богу, и втайне она молилась об этом. А о женщинах — это так, для порядка.

Павел Иванович много читал — перебрал всю мировую классику и особенно хорошо знал русскую литературу, более поэзию, чем прозу (он и сам с отрочества сочинял стихи). Все искал чего-то такого, чего смутно просила душа. «Блеснет иногда что-то, — говорил он о светских книгах, — как будто отдаленная зарница, и скроется, да и опять мрак».

Будучи офицером, Павел Иванович вынужден был отдавать некоторую дань тому образу жизни, какой вели его сослуживцы — например, давать бал или вечеринку в день своего рождения, с танцами, вином и картами... На этих вечеринках нельзя было вести серьезных разговоров, беседовали о пустом, а если кто начинал «умничать», его по-дружески обрывали: «Ишь, пророк выискался». Приходилось также нанимать ложу в оперном театре, приглашать туда родных и друзей. Серьезную оперу (не комическую) Павел Иванович даже и любил тогда. Но вот однажды он (это уже в Казани) слушал «Гугенотов» Мейербера, и пришла ему на ум мысль: «Вот ты сидишь в театре, а если ты сейчас умрешь, что тогда?.. С чем и как предстанет душа твоя Богу, если ты сейчас умрешь?» После некоторой внутренней борьбы («А что скажут знакомые?») вышел из ложи, бегом спустился по лестнице, кликнул извозчика и уехал. Больше в театре никогда не бывал.

Произошло это 4 октября, и позднее — уже в Оптиной — старец, вспоминая прошлое, вдруг сообразил, что это день памяти святых Казанских чудотворцев Гурия и Варсонофия (а сам он при постриге получил имя второго): «Господи! Да ведь это меня святой Варсонофий вывел из театра!»

В Казани полковник Павел Плиханков жил с 1884 года. Он служил при штабе Казанского военного округа. Странен для многих был этот полковник... Одинокий (мачеха и тетка в это время жили отдельно от него, в Оренбурге), неразговорчивый, если когда и разговорится, то более с лицами духовными, особенно с монахами.

— Слыхали ли вы, Павел-то Иванович с монахами сошелся! Чай с ними пьет, беседует...

— Неужели? Вот несчастный человек...

Старец вспоминал, что его в то время считали едва ли не сумасшедшим «или, по крайней мере, не вполне нормальным». Он ведь был принят как свой в самых аристократических домах... А должность-то у него в штабе была немаленькая; он занимался «мобилизацией всех армий Восточной России», был на лучшем счету у начальства.

Но вот он впервые пришел во время Великого поста в Иоанно-Предтеченский монастырь, находившийся вблизи Казанского кремля. Исповедался, причастился. Между прочим спросил у одного монаха, как зовут игумена обители.

— Отец Варсонофий, — был ответ.

— Что-то знакомое в этом имени...

— Да вы, верно, слышали о святителе Варсонофии. Войдите в кремль, там-то, в Спасо-Преображенском монастыре, почивают его святые мощи. Он был основателем обители той, а прислан был в Казань с архиепископом Гурием из Москвы царем Иваном Грозным. Это первые казанские святители и чудотворцы! Есть и служба им, написанная святителем Димитрием Ростовским...

С этого дня полковник Плиханков стал часто молиться у казанского чудотворца, испрашивая у него покровительства себе.

Вспоминая все это, старец удивлялся обилию намеков, которые делал Господь штабному офицеру... Ведь он в Оптиной был «случайно», не прося об этом, наречен при постриге Варсонофием, и именно в честь казанского святителя.

В казанский период жизни Павел Иванович утвердился в мысли уйти в монастырь. По делам службы ему приходилось ездить в разные места. Вот приехал он в Москву, узнал, что в одном из армейских храмов служит отец Иоанн Кронштадтский, и поспешил туда. Когда вошел он в алтарь, отец Иоанн переносил Святые Дары с престола на жертвенник, то есть литургия кончалась. Поставив Чашу, отец Иоанн увидел военного, подошел к нему, поцеловал тому руку и молча отошел к престолу. Присутствовавшие переглянулись: конечно, это какое-то важное предзнаменование, не будет ли этот полковник священником?..

То ли в Петербурге, когда он был прикомандирован к Преображенскому полку как курсант офицерских штабных курсов, то ли здесь, в Казани, видел Павел Иванович митрополита Санкт-Петербургского Антония (Вадковского), с которым беседовал о духовных своих заботах, и тот подарил ему только что вышедшие из печати «Откровенные рассказы странника духовному отцу своему». Прочел, задумался: «Да, вот еще какой есть путь спасения, весьма надежный: Иисусова молитва». Кто-то из монахов благословил его четками. Стал он творить Иисусову молитву, но что тут началось! Бесы поднялись против него: стали раздаваться в его комнатах шелесты, стуки, шептания, удары в стену, в окна... Жутко стало... Четыре месяца продолжалось это, и Павел Иванович прекратил занятие Иисусовой молитвой, за что позднее укорил его старец Амвросий: «Надо было продолжать». А потом, уже в Оптиной, стал отец Варсонофий делателем Иисусовой молитвы, сначала устной, потом и умной. От духовного отца его, старца Анатолия (Зерцалова), достались ему записки преподобных Василиска и Зосимы о Иисусовой молитве — писание удивительное, сокровенное, если кому и читать — только посвященным в тайны этого делания.

Проплыл будущий старец по Волге, побывал во многих монастырях. «Я переживал минуты такого духовного восторга, — вспоминал он, — что с радостью согласился бы, чтобы резали и жгли мое тело, делали бы с ним что угодно». Но ни в одном из этих монастырей не решился остаться. Он положился на волю Божию. Господь все устроит!

Однажды, явившись в штаб с докладом, увидел он на одном из столов книжку православного журнала, в котором оказалась статья об Оптиной пустыни и о старце Амвросии. Павел Иванович тут же сел, прочитал ее и как-то сразу решил ехать в Оптину пустынь.

В конце августа 1889 года он взял отпуск и отправился в Москву, а оттуда в Калугу, Козельск — и вот Оптина. Старец Амвросий в то время находился в Шамордине. Он выслушал Павла Ивановича и сказал: «Искус должен продолжаться еще два года, а после приезжайте ко мне, я вас приму».

Отец Амвросий предложил ему до Рождественского поста поговеть четыре раза и сделать пожертвования в некоторые храмы. Перед отъездом Павел Иванович еще раз побывал в скиту. Он полюбился ему, тихий, цветущий, как сад. Все трогало его здесь — и негромкий, пустынный звон колоколов, и умилительность службы в храме Собора Иоанна Предтечи, торжественность старинных напевов, молчание векового бора вокруг...

Возвратившись в Казань, Павел Иванович оставил дорогую квартиру, продал обстановку и переехал на житье в меблированные комнаты, устроившись там почти по-монашески. Он взял к себе на воспитание двенадцатилетнего отрока — сына коридорного служителя. Этот отрок через несколько лет поступил в монастырь.

В ноябре 1889 года Павел Иванович заболел и пришел в такое тяжкое состояние, что пришлось позвать священника как к умирающему. Священник прочитал молитвы и начал его исповедовать, но больной был так слаб, что мог повторять лишь одно слово: «Грешен...» Это было 17-го числа. Приобщившись Святых Христовых Тайн, он получил некоторое облегчение, но доктор ему прямо, как военному, сказал, что у него очень мало возможностей дожить и до утра... Денщик укрыл его потеплее, и он забылся с мыслью: «Ты сейчас умрешь...» Но вдруг произошло что-то такое, что он мог понять только как Божие посещение. Сначала раздался, как бы с неба, удар колокола. Потом послышался явственный голос в душе: «Будешь жив!» И все существо его наполнилось чем-то новым, благодатным, словно он возродился — на пороге смерти к какой-то новой жизни. Утром он попросил денщика прочесть ему дневное Евангелие, — и была притча о бесплодной смоковнице. «Это о моей прошедшей жизни», — подумал он. Прошлая жизнь его кончилась.

Он еще довольно долгое время выздоравливал, а потом начал хлопоты об отставке. Сначала съездил к матери в Оренбург за благословением на иночество, а потом в Петербург, в военное ведомство, где хлопотал об ускорении отставки. Там возникли неожиданные затруднения: так как он имел блестящие отзывы из Казани, его не хотели выпускать на пенсию, а обещали скорое представление к генеральскому чину. Он настаивал на своем, а от генеральского чина решительно отказался.

Проезжая через Москву, остановился в ней ненадолго. Ехал как-то на извозчике по Театральной площади, сидел, задумавшись, опираясь руками на шпагу. Лошадь бежала быстро, и вдруг кто-то невидимый выхватил шпагу из его рук, прямо на ходу... Осмотревшись, он никого не увидел на пустынной площади. Когда потом рассказал об этом старцу Амвросию, тот сказал: «Что ж удивительного? Шпага более вам не нужна. А вот вам меч духовный...» — и подал ему четки.

Будучи в Москве, Павел Иванович съездил в Свято-Троицкую Сергиеву лавру помолиться у мощей своего святого покровителя — преподобного Сергия, а оттуда в Черниговский скит к старцу Варнаве (Меркулову).

Наконец, с Божией помощью, все препятствия устранились. Идут последние дни жизни Павла Ивановича в Казани. Едет он как-то мимо храма Пресвятой Троицы, на стене которого было изображение Спасителя во весь рост. Задумался, опустив голову, и вдруг поднял глаза и видит эту икону, и какой-то голос сказал в его сердце: «Теперь ты Мой!» Старец вспоминал об этом: «Я умилился, слезы выступили на глазах, извозчик давно проехал, а перед моими глазами все стоит эта икона. Это так мне врезалось в память — на всю жизнь».

17 декабря 1891 года, в день памяти трех святых отроков Анании, Азарии и Мисаила, которых Господь невредимыми вывел из распаленной пещи в Вавилоне («И меня Господь сподобил уйти из мира, который тоже есть пещь страстей»), бывший полковник навсегда покинул Казань. 20 декабря приехал в Москву — под день памяти святителя Петра, митрополита Московского и всея Руси. Пошел ко всенощной в Храм Христа Спасителя и там пережил некоторое искушение: пение ему не понравилось, хотел даже уйти. Но оказалось, что в эти минуты просто не было на клиросе регента; и вот он пришел — пение сразу изменилось. Клиросные с таким чувством запели «Христос раждается, славите...», что будущего инока охватил духовный восторг. К Рождеству Христову он прибыл в Оптину пустынь и 25 декабря был принят в число скитской братии. Старец Амвросий скончался за два с половиной месяца до его приезда, 10 октября.

Новоначальному иноку в это время шел сорок четвертый год, и уже сильная седина пробивалась в его волосах.

«Из монастыря виднее сети диавола, — говорил старец Варсонофий, — здесь раскрываются глаза, а там, в миру, действительно ничего не понимают. Возблагодарим Создателя, что мы отошли от мира, этого чудовища». «Монашество есть блаженство, — говорил он, повторяя слова старца Амвросия, известные каждому оптинскому монаху, — какое только возможно для человека на земле. Выше этого блаженства нет ничего. И это потому, что монашество дает ключ к внутренней жизни». Да, это так. Поэтому «мир» больше всего не любит именно монахов.

2

Прозорливые старцы Оптиной знали, что это за военный стремится в монахи. Преподобный Амвросий, всех почти принимавший полулежа или сидя из-за постоянных недомоганий, при первой встрече в Шамордине с Павлом Ивановичем встал и так вел с ним беседу. «Он, кажется, провидел, что я буду скитоначальником и старцем», — говорил по этому поводу отец Варсонофий. Непосредственно принимавшему его в скит отцу Анатолию (Зерцалову), а также иеромонаху Нектарию (Тихонову) его будущее было, конечно, открыто. Но это открыто было и бесам, которые с первого дня пребывания послушника Павла в скиту начали против него жестокую брань, действуя испытанным путем, то есть восстанавливая против него некоторых из братий. Он же не позволил себе никаких подготовительных этапов и сразу принял подвижнический образ жизни. Бывший тогда иеромонахом и студентом Духовной академии епископ Трифон (Туркестанов), знавший его еще в миру, побывал в скиту и зашел в келью к бывшему полковнику. Он увидел скудную обстановку, иконы, книги и ничем не покрытое жесткое ложе.

С 1892-го по 1894 год послушник Павел вел в большой конторской книге с алфавитом «Келейные записки», располагая по словарному принципу поучительные отрывки из духовных сочинений, услышанное о чудесах, рассказанные ему замечательные в духовном отношении сны, предсказания, случаи из монашеской жизни. Когда книга заполнилась, он до начала 1902 года продолжал писать в небольших книжках без алфавита, но с особенной стержневой мыслью о духовном возрастании инока в монастыре, используя при этом свой опыт. По этим «Запискам» видно, что послушник Павел ведет очень внимательную жизнь, собирая отовсюду — от оптинских старцев и монахов, из книг и журналов — полезное для души. В то же время он очень серьезно проходил Иисусову молитву, в которой через несколько лет достиг таких результатов, что удивлял опытнейших монахов. Старец Анатолий, скитоначальник и духовный его отец, говорил о нем одной монахине: «Знаешь, мать, какой человек у нас есть в скиту? Вот с ним я бы мог быть вполне единомысленным».

После кончины старца Анатолия в 1894 году духовным отцом послушника Павла стал иеромонах Нектарий, у которого он был келейником около десяти лет, начиная со времени вступления в скит. 28 марта 1893 года Павел принял постриг в рясофор. В 1900 году старец Иосиф (Литовкин), скитоначальник, назначил его письмоводителем, и он должен был исполнять много разных поручений — писать письма под диктовку, вести Летопись скита (и вел ее до апреля 1902 года), участвовать в подготовке рукописей духовных книг — Оптина пустынь продолжала начатое старцем Макарием в 1840-х годах издание святоотеческой литературы. Готовились к печати письма старца Амвросия к духовным его чадам.

В декабре 1900 года отец Варсонофий был пострижен в мантию, но, по обстоятельствам, не в храме, а келейно. Он тяжко занемог во время приготовления к этому великому событию, так что почти не осталось надежды на его выздоровление, и скитоначальник старец Иосиф, сменивший на этой должности отца Анатолия, решил приобщить его к иноческому чину прямо на одре болезни. Павел Иванович был почти в беспамятстве, и когда его спросили, имя какого святого он хотел бы носить, он едва промолвил: «Все равно». 29 декабря 1902 года он был рукоположен во иеродиакона, а 1 января 1903 года — во иеромонаха. Указом Калужской консистории он был назначен духовником в скиту и в Шамордине, а также богомольцев, посещающих скит.

В апреле 1904 года в числе пяти иеромонахов из Калужской епархии отец Варсонофий был назначен военным священником в действующую армию, в лазарет имени преподобного Серафима Тамбовского отряда Красного Креста. «Здоровье мое плохое, — думал он, — куда такому хилому старику проехать несколько тысяч верст... Не доеду...» В Москве, в Богоявленском монастыре, он посетил епископа Трифона и просил благословить его иконой святого великомученика Пантелеимона. В синодальной конторе калужские иеромонахи получили деньги на путь, документы, и каждому из них был выдан ящик с церковной утварью и облачением — походная церковь. Девятнадцать суток поезд шел на восток. 26 апреля прибыли в Маньчжурию, в город Харбин, а отсюда в городок Мулин. Здесь, в госпитале преподобного Серафима, отец Варсонофий приобрел друзей среди обслуживающего персонала. Но нелегко ему там было.

«Ежедневно привозили множество раненых, и я, как Господь даст, — писал он, — помогал, утешал, а умирающих соединял со Христом причащением Святых Тайн. Часто случалось: подойдешь к какому-нибудь больному (у кого живот пробит и вырваны куски кишок, у кого рука или нога раздроблена) — подойдешь к нему, а он страдает не столько от боли, сколько от воспоминаний о родной земле... Надо иметь каменное сердце, чтобы пройти мимо такого страдальца».

С Божией помощью осенью 1905 года, по окончании Русско-японской войны, отец Варсонофий, усталый, но здоровый, вернулся в родной скит, получив за свою службу около десяти наград, в том числе — наперсный крест. Не успел отдохнуть с дороги — вызывает его в Петербург митрополит Антоний (Вадковский) с предложением какого-то высокого места в столице. Тут отец Варсонофий приложил все старание, чтобы не расстаться с Оптиной пустынью. 14 мая 1907 года он был возведен в сан игумена, а затем назначен скитоначальником. За ним же оставалось духовное окормление братии и богомольцев.

Сделавшись скитоначальником, отец Варсонофий увидел, что материальные дела скита в плохом состоянии: большие долги, а в казне всего 46 рублей. Смутившись этим поначалу, он потом подумал: «Ведь скит-то не мой, а святого Иоанна Крестителя, он нас и прокормит, что мне смущаться?» При этом он внес в казну сохраненное им жалованье за проведенное в Китае военное время и другие сбережения — всего шестьдесят тысяч рублей. Смог уплатить долги и отремонтировать все кельи — домики весело зазеленели крышами среди деревьев, затем обновил ризницу, привел в порядок библиотеку. Он был тверд и деятелен в хозяйственных делах, зная, что этот внешний порядок способствует и внутреннему устроению монахов.

По кончине святого праведного Иоанна Кронштадтского (20 декабря 1908 года), а также старца Варнавы Гефсиманского, отошедшего ко Господу еще в 1906 году, поток богомольцев в Оптину увеличился. Старец Иосиф по немощи не принимал почти никого, кроме своих духовных чад, поэтому люди толпились возле дома скитоначальника и внутри, в коридоре с лавками. Никто не уходил без ответа на то, с чем пришел. «Веруйте, что на пользу говорю вам то, что для вас потребно, — говорил отец Варсонофий. — Вот приходят ко мне с верой, и я сам удивляюсь, откуда что берется». Он добивался от каждого полного раскаяния в грехах, сам напоминая людям забытые ими грехи, несказанно удивляя их такой прозорливостью. Он умел быть настойчивым и властным, но у него была настоящая любовь к людям, поэтому каждый кающийся чувствовал не только его искреннюю заботу, но и сердечную нежность. Один Бог знает, сколько он исправил судеб, сколько добрых зерен посеял в души. Особенно к нему стремились люди интеллигентные, запутавшиеся в новомодных сложностях бездуховной культуры Серебряного века, и многим он помогал выпутаться — с Божией помощью. Мир поражал отца Варсонофия — радости там мимолетны, мгновенны. Да и какие радости? Самой низшей пробы. И вот, несмотря на все трудности и искушения, отец Варсонофий противопоставляет «миру» свой скит: «У нас — блаженство, даже немного как бы походит на рай». Этим светлым мироощущением отец Варсонофий родствен как преподобному Серафиму, так и всем оптинским старцам прошлого — от старца Леонида до старца Амвросия.

Однако, живя в скитском «раю», отец Варсонофий чувствовал, что страшные времена совсем близко. Так, однажды (это было 5 июня 1909 года) он, просматривая какую-то книгу, подозвал послушника Николая (будущего преподобноисповедника Никона (Беляева) и, показывая ему одну из иллюстраций, спросил:

— Что это?

Тот прочел подпись: «Развалины Колизея».

— Да, заметьте, — сказал батюшка, — это театр, где язычники любовались на мучения христиан, где лилась рекою кровь христиан-мучеников. Ад тоже разрушен, но не уничтожен, и придет время, когда он даст себя знать. Так и Колизей, быть может, скоро опять загремит, его возобновят. Попомните это мое слово. Вы доживете до этих времен... Тогда вы скажете: «Да, помню, все это мне говорил батюшка Варсонофий...» Это время не за горами.

В другой раз тому же послушнику Николаю сказал:

— До ужасных времен доживете вы. А кто может ручаться? Может быть, и я буду жив...

«Затем батюшка говорил, — пишет Николай, — что все идут против России, вернее сказать, против Церкви Христовой, ибо русский народ — богоносец, в нем хранится истинная вера Христова».

Отзвуки грозных событий, потрясавших страну, пробивались в беседах отца Варсонофия со своими духовными чадами — этом замечательном памятнике эпохи, дошедшем до нас благодаря любви этих чад к духовному слову своего наставника. Они вели записи где придется, даже по дороге из скита в монастырь. По духу эти беседы во многом близки книгам С. А. Нилуса, вернее сказать, книги эти близки беседам оптинского старца, так как многое из них возникало при разговорах со старцем. Падение веры в обществе, «близ грядущий антихрист», политические страсти, замешанные на страстях человеческих, отчаяние безбожной души, а с другой стороны — монашество и молитва как надежный оплот Православия, как небесная роса, спасающая от адского пламени, — вот их постоянные темы.

Еще раз отметим, что среди чад отца Варсонофия было много интеллигентов, учащейся молодежи, семинаристов, студентов Духовных академий — их покоряла высокая культура батюшки и тонкость его душевного мира. Духовные вопросы он в своих беседах как бы иллюстрировал иногда примерами из литературы, цитируя по памяти стихи, приводя различные случаи из жизни писателей, художников, музыкантов. В «Беседах» (они изданы не раз) встречается неожиданный взгляд на известнейшие произведения с духовной точки зрения. Старец, например, считал, что в стихотворении Лермонтова «Молитва» («В минуту жизни трудную...») речь идет о Иисусовой молитве. Отсюда — естественный переход в беседе к рассказу о Иисусовой молитве. Есть у старца и стихотворение «Молитва Иисусова» (отец Варсонофий писал стихи не только в миру, но и в скиту), напечатанное в духовном журнале «Душеполезное чтение» под псевдонимом «Странник». Отец Варсонофий говорил об этом стихотворении отцу Никону: «Здесь нет ничего сочиненного, все это вылилось у меня из сердца». В 1908 году отец Никон переписал это стихотворение в свой Дневник, сопроводив его такой оценкой: «Мне нравится его глубина, сила; мне нравится оно потому, что оно есть поучение... Это самое верное, истинное воззрение на молитвенный подвиг».

Нередко, как истинный духовный поэт, старец Варсонофий обращал внимание своих учеников на красоту сотворенного Богом мира природы. «Красота была нарушена грехом первых людей, — говорил он. — Воспоминание об этой первой красоте питает великие произведения искусства, несущие в себе скорбь по утраченной гармонии. Нигде эта скорбь, растворенная, впрочем, утешением, не выражается так сильно, как в наших церковных песнопениях и молитвах».

Как-то вечером, стоя перед окном кельи, батюшка сказал присутствовавшему здесь отцу Никону, указывая на луну, светившую сквозь ветки деревьев:

— Смотрите, какая картина! Это осталось нам в утешение... Недаром сказал пророк Давид: «Возвеселил мя еси в творении Твоем»... «Возвеселил мя», — говорит он, хотя это только намек на ту дивную, недомыслимую красоту, которая была создана первоначально. Мы не знаем, какая тогда была луна, какое солнце, какой свет... Все это изменилось по падении. Изменились и видимый и невидимый мир.

Отец Варсонофий обладал удивительной полнотой любви к Богу и к Его творению, ко всему, что Он сотворил. Старец нежно любил людей, вернее, может быть, человеческие бессмертные души, и все то, чем Господь окружил падшее Свое создание на земле. Старец страдал за всех и за всё. И Господь дал ему чудесную возможность «таскать души из ада» — как в младенчестве было ему предсказано, — возвращать к истинной жизни грешные души, то есть вносить в мир все больше и больше гармонии.

В. П. Быков, автор книги «Тихие приюты для отдыха страдающей души» (1913), посещал Оптину, был и у старца Варсонофия. «Отец Варсонофий, — писал он, — был человек высокой богословской начитанности. По внешнему виду он очень напоминал одного из евангелистов. Все лицо его носило на себе отражение великой думы, высокой воли, недюжинного ума, глубокого чувства и безгранично сильной веры. Но что особенно поражало и приближало к нему — это его глаза. В них таился какой-то глубокий, проникновенный свет. Стоило только раз попасть под взгляд отца Варсонофия, чтобы почувствовать на себе всю чистоту и боговдохновенность этого человека».

Душа старца устремлялась к небу, но его здоровье, и всегда слабое, к началу 1910 года сильно пошатнулось. Он часто терпел недомогания, а 10 июля слег после всенощного бдения в сильном жару. Утром пришел оптинский врач иеромонах Пантелеимон (Аржаных). Больному стало совсем плохо, у него появилось такое чувство, что он умрет. Пришли настоятель монастыря архимандрит Ксенофонт (Клюкин) и с ним отцы Феодосий (Поморцев) и Нектарий (Тихонов).

«Отец Феодосий, — вспоминал старец, — говорил, что замечал у меня уже недели три опухоль на лице, и поэтому сразу предложил мне схиму... Я сказал:

— Да будет воля Божия, ибо страшно отказываться от схимы. Схима дает прощение всех грехов.

Отец Феодосий сказал:

— Кто может ручаться, что вы останетесь живы эту ночь?

Старец Иосиф дал свое благословение».

Вечером этого дня, 11 июля 1910 года, отец Варсонофий был пострижен в схиму и, когда все было окончено, сказал:

— Теперь должна начаться другая жизнь.

Дня через два или три он поднялся с одра болезни.

«Схима — это край: или смерть, или выздоровление, — говорил он, — Я чувствую, схима меня подняла. Мне надлежало умереть, но дана отсрочка».

Это пострижение отца Варсонофия было тайным. Схимническое имя его осталось неизвестным.

В начале ноября 1910 года в Оптиной пустыни была получена телеграмма со станции Астапово, что близ Москвы, по Рязанско-Уральской железной дороге. Лев Толстой, заболевший в пути после посещения Оптиной и Шамордина, вынужденный сойти с поезда, призывал к себе старца Иосифа. Толстой, как известно, постановлением от 20-22 февраля 1901 года был отлучен Святейшим Синодом от Церкви за хулы на нее и за свое лжеучение. 28 октября 1910 года Толстой бежал из Ясной Поляны... В Оптиной, на запрос настоятеля, была получена и телеграмма из Синода, где разрешалось вместо болящего старца Иосифа (который, впрочем, намеревался, несмотря на болезнь, ехать) командировать игумена Варсонофия. С ним поехал отец Пантелеимон, врач. Отец Варсонофий не верил, что Толстой покается, но его телеграмма — как бы предсмертный крик отчаяния — вселяла некоторую надежду... Нужна была беседа с ним, исповедь... По правилам Православной Церкви, Толстой должен был бы предать анафеме свое богохульное лжеучение. И вот старец в Астапове, но родственники Толстого даже не пустили его в дом. С тяжелым чувством вернулся отец Варсонофий в Оптину. Погибла душа...

«Отцу Варсонофию, — вспоминал современник, — всегда было трудно рассказывать об этом, он очень волновался». И. А. Бунин в своей книге «Освобождение Толстого» задает себе вопрос: «Что было бы, если бы Александра Львовна допустила его к отцу?» — и отвечает: «Можно предположить примирение с Церковью». Но вот И. М. Концевич в книге «Истоки душевной катастрофы Толстого» замечает: «Не промыслительно ли не состоялась встреча, так как истинного покаяния и не последовало бы?»

9 мая 1911 года скончался старец Иосиф. Отец Варсонофий совершил первую панихиду. Затем панихиды шли беспрерывно. Служили скитские и монастырские иеромонахи. Отец Варсонофий сослужил архимандриту Ксенофонту при совершении заупокойной литургии и чина погребения. Хотя и был старец последние годы болен и почти не покидал своей кельи, но отец Варсонофий почувствовал утрату одной из сильных опор в духовной жизни обители. На его плечи легла как бы двойная тяжесть, и он, несмотря на свои слабеющие телесные силы, нес ее весьма достойно. Он духовно окормлял монахов, мирян-богомольцев, отвечал на многочисленные письма. Вот пишет ему кто-то: «Батюшка! Задыхаюсь! Со всех сторон теснят скорби, нечем дышать». Другой: «Впадаю в уныние, что-то темное обступает меня». На это он отвечает: «Иные думают найти покой среди мира — и не находят. Отчего? Оттого что не там ищут. Покой, и свет, и силы надо искать в Боге, через молитву Иисусову».

В беседе с чадами батюшка говорил так: «В тяжелое время мы живем. Монашество не отличается прежней строгостью, слабы мы и немощны, а приходится иногда ободрять других. Вот и я нахожусь в таком же состоянии, слабый и немощный, сам требую помощи и утешения, а приходится по долгу моего сана утешать обращающихся ко мне. В Оптину приезжают из мира, который уже не стонет, как прежде, а ревет; приезжают, ища утешения и успокоения. ... По вере своей получают искомое и уезжают умиротворенными».

«Помните, как мы собирались в моей маленькой моленной, которая едва могла всех поместить, — вспоминал он. — Кто располагался на диванчике, кто на стульях, а кто и на скамеечке. И беседовали мы иногда по два или три часа при мерцающем свете лампады перед ликом Спасителя, кротко взиравшего на нас, и с полнотой вырисовывалась белоснежная фигура ангела. Хорошо нам было! Отдыхали и вы и я душою».

В келье отца Варсонофия был Казанский образ Божией Матери, который написала для него одна шамординская иконописица-монахиня. Исполняя его заказ, она дивилась, как быстро, легко и хорошо ей пишется!.. Перед этим образом подолгу стоял старец на коленях, припадая к полу седой головой: Матерь Божия утешала его, посылая мир его душе.

Между тем мир в Оптиной пустыни был несколько поколеблен. В 1911 году несколько человек из братии — иеромонах Моисей (Чеботарев) (письмоводитель отца Иосифа), иеромонах Иезекииль (Степанов), иеродиакон Георгий (Лаврухин) и монах Михей (Матвеев) подняли бунт против архимандрита Ксенофонта, настоятеля монастыря, начали дерзко высказываться о нем, подбивать братию к непослушанию — словом, внесли в обитель мирской «революционный» дух. Набралась небольшая кучка недовольных «притеснениями» начальства, хотя и незначительная против всего количества братий (которой тогда в монастыре было более трехсот душ), но производившая большой шум. Архимандрит Ксенофонт призвал в монастырь на помощь себе скитоначальника отца Варсонофия, зная его твердость и решительность, и не ошибся. Им вместе удалось навести в обители порядок и удалить из нее смутьянов, но дело на том не кончилось. Пошли от изгнанных жалобы в Синод. К ним присоединились разные недоброжелатели Оптиной (иные и всей Церкви). Много клеветы было нанесено на отцов Ксенофонта и Варсонофия.

Побывала в скиту, в «гостях» у старца Варсонофия, петербургская аристократка графиня С. Игнатьева, которая держала великосветский салон, где постоянными посетителями были и великие князья, и синодальные епископы. Салон был с сильным либеральным духом. По поводу разных клевет, обсуждавшихся в ее салоне, она решила побывать у отца Варсонофия, предупредив его, что будет у него не как у старца, а лишь как у скитоначальника. Приехала, пила чай с отцом Варсонофием в приемной его, приглядывалась и присматривалась ко всему, а старец демонстративно молчал. Не говорил ни слова, кроме самых необходимых. Разливать чай он пригласил к этому случаю свою духовную дочь, старушку, жившую давно в гостинице при Оптиной (это была супруга варшавского генерал-губернатора Максимовича). Старушка отчасти и развлекала гостью. Вернувшись в Петербург, графиня известила синодальные власти, что в келье старца Варсонофия роскошь (цветы и картины!) и что гостей у него принимает и разливает чай дама. Сильно не понравилась ей висевшая в молельне картина, изображающая ангела, утешающего скорбную душу. Сказала даже, что сам старец слишком изысканно (!) одет... Как бы то ни было, но Синод решил произвести в Оптиной ревизию и послал для этого епископа Кишиневского Серафима (Чичагова).

Владыка поставил вопрос о возвращении удаленных смутьянов в монастырь. Архимандрит Ксенофонт согласился, но с условием, что они во всем покаются. Отец Варсонофий сказал, что не похоже, что их покаяние будет искренним... Монахи были возвращены. Мирянам, жившим возле Оптиной, предложено было выехать, а богомольцам не разрешалось теперь пребывать в гостинице более десяти дней. «Был даже поднят вопрос о закрытии скита и о прекращении в Оптиной пустыни старчества», — пишет И. М. Концевич. Этого все же не сделали, но отец Варсонофий пострадал.

Архимандрит Ксенофонт, обремененный тяжкими недугами, недолго жил после всех этих огорчений. Сократили они жизнь и старцу Варсонофию, которого Синод, по предложению епископа Серафима, перевел из скита Оптиной пустыни в подмосковный Старо-Голутвин Богоявленский монастырь. Отец Варсонофий просил оставить его в скиту хотя бы простым монахом — отказали. «Старец воистину тогда страдал, — вспоминал отец Никон (Беляев). — Делясь со мною скорбью своею, однажды он сказал мне, что от великой внутренней борьбы и скорби он боится, как бы не сойти с ума. И ему, и нам было вполне понятно, что такое распоряжение высшего начальства было для старца наказанием, что оно устроено его недоброжелателями... Подорвалось его здоровье старческое, и без того уже слабое».

Писательница Елена Андреевна Воронова, духовная дочь старца Варсонофия, побывала в Петербурге у митрополита Антония (Вадковского), но он сказал, что не может отменить постановление Синода. Епископ же Трифон (Туркестанов; викарий Московский) советовал старцу: «Не отказывайтесь от назначения. Этот монастырь находится под моим ведомством, я все сделаю, чтобы вам здесь было хорошо». Единственное, чего добился отец Варсонофий, это возможности провести в Оптиной Страстную седмицу и первые три-четыре дня Светлой, «чтобы, — как говорил он, — встретить Великий Праздник в родной семье иноков и некоторых мирян, духовных детей моих».

Легко ли было старцу Варсонофию, желавшему умереть в родном оптинском скиту, покидать его? Но он был монах, душа его смирилась. Стал он собирать в дорогу немногие необходимые вещи, в основном оставляя в домике скитоначальника всё, также и иконы. В день отъезда он отслужил в скитском храме литургию. Затем братия приходили прощаться к нему в келью, каждому он кланялся в ноги, дарил на память мелкие вещицы (платочки, иконки, четки...). Многие плакали... Было прощание и в монастыре — молебен, прочувствованные прощальные слова... В три часа дня он оделся, взял ручной саквояж и отправился к парому. Было холодно, шел мокрый снег, дул сильный ветер... Через разлившуюся Жиздру на пароме провожали старца отцы Нектарий и Феодосий. До вокзала в Козельске добрались через три часа, причем отец Варсонофий сильно промерз и должен был в буфете согреваться чаем. Билет был взят третьего класса.

В Москве он остановился в Богоявленском монастыре у владыки Трифона. Тот поселил его в келье, и он прожил здесь около недели, посещая святыни Москвы. А владыка Трифон в это время хлопотал о нем перед митрополитом Макарием (Невским) и скоро получил разрешение возвести игумена Варсонофия в сан архимандрита.

И вот старец покидает Москву. При подъезде к Коломне стал виден из окна вагона Старо-Голутвин монастырь. Старец, перекрестившись, сказал:

— Вот здесь место моего упокоения... Мне недолго остается жить.

На вокзале его ждал с лошадьми монастырский отец эконом с золотым наперсным крестом и в шелковой рясе, его удивил скромный вид приехавшего начальника. Обитель встретила отца Варсонофия колокольным звоном. Он прошел в храм и стал служить молебен. Утешительным для него было то, что здесь, в храме, хранился посох преподобного Сергия, покровителя его. Здесь, у слияния Москвы-реки и Оки, при жизни святого Сергия, ученик его Григорий и основал этот монастырь. Он тогда пришел сюда с посохом, данным ему преподобным.

Старо-Голутвин был в большом упадке. Пятьдесят братий, и из них только шесть служащих. Кельи запущены, постройки обветшали, служба идет нестройно и не всегда. В трапезной — щи из прелой капусты и тухлая рыба. А отец эконом в шелковой рясе и держит личного повара... Начал отец Варсонофий с того, что призвал эконома в трапезную и при всей братии ел с ним вместе прелые щи, выговаривая ему при этом, чтобы он больше не приобретал испорченных продуктов. Затем запретил и эконому, и всем готовить что-либо из еды в кельях, обязал без опоздания приходить в храм. Позаботился о лучшей одежде для иноков, благоустроил гостиницу для богомольцев, поправил иноческие кельи, приступил к ремонту храмов... Монастырь ожил. Отец Варсонофий начал принимать братию и мирян. Стали приезжать скитские братия и шамординские инокини.

Однако духовные чада отца Варсонофия со все большей тревогой приглядывались к нему; он таял у них на глазах, слабел и в начале февраля 1913 года, отправившись в Москву, вдруг вернулся с полпути и слег в постель. 15-го исповедался, приобщился Святых Христовых Тайн и пожелал собороваться, после чего встал как бы здоровый и даже 21 февраля совершил богослужение в кафедральном соборе города Коломны по случаю празднования трехсотлетия царствования Дома Романовых. Но прошло немного времени, и вот 9 марта он опять вынужден был лечь в постель. 17 марта он составил духовное завещание, а 22-го — прошение к митрополиту Московскому Макарию, просил перевести его из Старо-Голутвина в скит Оптиной пустыни. «Целый год нес я непосильный мне крест, — писал он, — ныне же изнемог до конца. Лежу на одре, может быть, уже смертном, лежу, весь разбитый сокрушившими меня лютыми недугами...»

В то же время он не переставал принимать тех, кто хотел его видеть.

1 апреля 1913 года в 7 часов утра старец Варсонофий предал свою душу Господу. За час до смерти он говорил окружающим о рае. Его облачили в схиму, как он и завещал. Гроб, обитый черной тканью, был вынесен в церковь, и началось беспрерывное служение панихид. 6-го к монастырю был подогнан траурный вагон (железнодорожные пути проходили близ обители), в котором почивший старец должен был быть перевезен в Оптину. Внутри вагона были хоругви, иконы, большой выносной крест и свещница для множества свечей. В Богоявленском соборе во время последней панихиды епископ Трифон сказал прощальное слово, которое все слушали в глубоком молчании. Но недолго длилось это молчание, так как слишком тепло и проникновенно было слово владыки, увлажненное его слезами. Он вспоминал свои встречи с батюшкой. «Сколько чудных вечеров провели мы в беседах! — говорил он. — Какие ценные наставления ты мне делал, какие возвышенные речи вел! Драгоценна была для меня твоя дружба, дорогой брат, батюшка!» Вся церковь рыдала... Владыка сделал земной поклон перед гробом и сказал: «Поклон тебе за твоих духовных детей. Как пастырю, мне прекрасно известно, какое море скорбей, сомнений и греха окружает современное человечество. Знаю я, что люди часто доходят до бездны отчаяния, до самоубийства, — и потому-то я знаю, как драгоценны в наше время именно старцы-руководители, подобные почившему батюшке».

Из монастыря к траурному вагону гроб несли несколько духовных чад отца Варсонофия в сопровождении многолюдного крестного хода. 7-го встречали его в Москве. «Целый день, — писал очевидец, — на платформе сменялась публика: мужчины, дамы, молодежь, монахи, лица духовные, облачавшиеся и служившие литии и панихиды... Ярко горели у гроба принесенные молящимися свечи».

Такая же картина была и в Козельске: панихиды, литии... А на берегу Жиздры, на стороне Оптиной, гроб ожидали насельники обители и скита. И вот гроб поднят с парома, процессия с хоругвями под погребальный звон направилась во Введенский собор. Это было в Великий Понедельник. А в Великий Вторник, после обедни и соборной панихиды в скитском храме, которую служил отец Феодосий с братией, состоялись похороны. Место упокоения отца Варсонофия устроено было рядом с могилой отца Анатолия (Зерцалова). Склеп выложен был изразцами и покрыт кирпичным сводом. Наконец отслужен чин погребения... Брошено многими по горсти персти земной в могилу, свод заложен, засыпан землей, над ним установлен большой белый крест с образком Успения Божией Матери и фонариком-лампадкой перед ним…

На сороковой день по кончине старца Варсонофия в храме скита игумен Феодосий произнес от лица всей братии слово, в котором говорил: «Если, по слову апостола, обративый грешника от заблуждения пути его, спасет душу его от смерти и покрыет множество грехов (Иак. 5, 20), то сколь большей награды достоин тот, кто, может быть, целые сотни, если не тысячи душ привел ко Христу, кто не гнушался никаким грешником, даже, напротив, старался излить на него всю силу своей любви, дабы ею оторвать его от греха».

И эти души платили батюшке преданной любовью, а многие из них навсегда прилеплялись к нему. Среди его чад были также известные духовники и наставники. Письмоводителем и ближайшим учеником отца Варсонофия был отец Никон (Беляев) — последний старец Оптиной пустыни, окормлявший обитель в самые тяжелые годы разгрома и окончивший свою жизнь в ссылке возле Пинеги. В 1908-1912¹⁰ годах он вел дневник, куда записывал почти каждое слышанное им слово старца. Исповедовался у отца Варсонофия игумен Феодосий (Поморцев), сменивший его на должности скитоначальника и духовника монашеской братии. Духовным чадом отца Варсонофия был Сергей Александрович Нилус, который впервые побывал в Оптиной в 1901 году и, возможно, уже тогда познакомился с отцом Варсонофием. Он стал наезжать в Оптину, а в 1907-1912 годах жил возле ее стен в доме, который нанимал ранее у обители К. Н. Леонтьев. Нилус и его супруга исповедовались (причем вместе) у отца Варсонофия. В эти годы разбирал Нилус оптинский архив и многое из него использовал в написанных тогда книгах («Святыня под спудом», «На берегу Божьей реки» и других).

Гонение, которому подвергся батюшка Варсонофий, было отчасти связано и с пребыванием в Оптиной Нилуса, потому что этого православного писателя ненавидела аристократическая верхушка того именно общества, которое собиралось в Петербурге в салоне графини С. Игнатьевой. Клевета преследовала Нилуса в Петербурге, а потом и здесь; тайные недоброжелатели постоянно доносили властям о разных небывалых вещах. Осудить и изгнать Нилуса из Оптиной предлагалось и отцу Варсонофию, однако он отказался, конечно. Но вот и отец Варсонофий вынужден покинуть обитель, а за ним и Нилус...

По свидетельствам современников, старец Варсонофий обладал такими же дарами, какими Господь наделил прочих оптинских старцев: прозорливостью, чудотворением, способностью изгонять бесов, исцелять болезни. Он сподобился истинно пророческих видений о рае, о будущем России, много раз открывал ему Господь глубины ада. Ему зримо являлись бесы и однажды сам антихрист. Его видели озаренным небесным светом на молитве и как бы объятым пламенем при служении литургии. По смерти своей он являлся многим скитским монахам и своим духовным чадам, за которых молился пред Престолом Божиим. Твердо верим и мы в силу его молитвы о нас, грешных.

Старец Варсонофий вместе с другими оптинскими старцами в июле 1996 года прославлен Русской Православной Церковью в лике местночтимых святых, в 2000 году — для общецерковного почитания. Общее празднование всем старцам 11/24 октября¹¹. Отдельное ему — 1/14 апреля.

Добрый, светлый и веселый…

В Малоархангельском уезде было село под названием Личино, в котором жил крестьянин Борис Иванович Иванов. В молодости он, еще при крепостном праве, пока был не женат, не раз пускался в бега. Нет, он не был лентяем или пьяницей, работать на земле любил и умел сызмальства, но его тянуло в монастыри, постранствовать, помолиться, подышать там как бы освященным воздухом... Потом, уже при жизни своей в скиту Оптиной пустыни, он рассказывал старцу Варсонофию, тогда еще послушнику, об этих своих побегах.

— Барин объявит розыск, — рассказывал он. — Найдут меня и вернут этапным порядком... Ну, конечно, на съезжую. Сильно накажут. Я поправлюсь да и снова уйду! — О наказаниях этих он говорил с улыбкой, прибавляя: — Старые порядки лучше были, хоть и сильно попадало... А ныне худо: власти нет, всякий живет сам собою.

— Ну, про Оптину этого сказать нельзя, — заметил отец Варсонофий.

— Еще бы, — ответил отец Борис, — если бы и в монастырях всякий жил по своей воле, то совсем была бы погибель.

Потом женился он, перестал бегать: надо было кормить семью, дочка у него росла. Жил он, всеми уважаемый, трезвый и богомольный, трудился, как и все. Из нужды выбраться не удавалось. Уж ему за шестьдесят, дочь замуж отдана, а супруга скончалась. И вот слышит он голос, звучащий где-то внутри него самого, ему казалось — в самом сердце: «Оставь все и иди в монастырь. Ты ведь бывал в скиту Оптиной пустыни... Помнишь, как он тебе мил показался? Пуще дома родного... Иди туда».

Оставив землю общине, выправив нужные бумаги, крестьянин Борис отправился в Оптину пустынь. И настоятель обители архимандрит Исаакий (Антимонов), и скитоначальник иеромонах Анатолий (Зерцалов) с любовью приняли его. Он поселился в скиту в келье привратника: дверь кельи выходила в скит, а окно — в лес... Был 1884 год. Отцу Борису было шестьдесят три года.

Старец Варсонофий вспоминал, что отцу Борису ночью случалось отгонять от ворот бесов, которые приходили толпой, стучались и требовали отворить ворота. Он творил Иисусову молитву — и они пропадали.

Когда его постригли в мантию — неизвестно. Отец Варсонофий рассказывал, что часто навещал отца Бориса, который любил его: «Был он из простых, но имел высокую душу. Батюшка Амвросий облек его в тайную схиму. Отец Борис меня не стеснялся, и я видел его в схимнической одежде. Часто, указывая на херувимов и серафимов, изображенных на ней, он говорил:

— Посмотри, у меня на груди изображение серафимов. Для чего это? Чтобы подражать им. А что я? Одна мразь... Строго взыщет Господь и за одежду, если кто носит ее без внимания. Осудит и меня Господь; и имею я одно только оправдание, что не сам я просил высшего ангельского чина, а принял его за послушание к отцу Амвросию».

21 сентября 1893 года отец Варсонофий записал: «Вратарь нашего скита, старец схимонах Борис, отстоявши вчера повечерие, придя в келью, внезапно заболел — ноги отнялись. У бдения он поэтому быть уже не мог, не был и у обедни сегодня... Говорил мне, что пришло время переходить в вечную жизнь. Видел, будто, вчерашнюю ночь, что подходит он к какой-то великой реке, чрез которую переправился на рассвете. Переправа совершилась так быстро, что он не заметил. Вышедши на другой берег реки, видит храм исполинских размеров, занимающий пространство примерно с десятину и такой же великой высоты... Храм был прекрасным, походил на собор калужского монастыря святого Лаврентия. Когда он вошел в храм, то в это время там шла обедня, которую совершал архиепископ Григорий [Миткевич], бывший калужский преосвященный, усопший лет тридцать тому назад¹². Внутренность храма была неизглаголанной красоты. Когда отец Борис хотел выйти из храма, то дверей не нашел и остался в нем. В это время он проснулся».

Пять лет пролежал отец Борис, подвизаясь в терпении и молитве. Незадолго до кончины его переместили в монастырскую больницу.

Господь открыл ему время его кончины. «Я часто навещал его, — писал старец Варсонофий. — Но вот настала Страстная неделя. Службы церковные, дела — совсем некогда было, и я, прощаясь с отцом Борисом, сказал ему, что приду только на второй день Пасхи. Он сначала хотел возразить, а затем, соглашаясь, сказал:

— Хорошо, приди поглядеть на меня... Молись за меня и братию попроси молиться — в воскресенье и в понедельник.

— Да вся братия, отец Борис, и так молится за вас, да и я, конечно, буду молиться, и не только в воскресенье и понедельник.

Отец Борис тихо повторил:

— Пусть молятся обо мне в воскресенье и понедельник.

Я не понял его, — пишет отец Варсонофий. — Утром во вторник я пришел навестить больного и узнал, что он уже скончался. Так и сбылись слова старца: действительно, только в воскресенье и понедельник можно было за него молиться как за живого, а во вторник — уже за усопшего. Я подошел к его постели. Лицо его было исполнено неземного величия и сияло, как у ангела.

Долго грустил я о его кончине и вдруг вижу во сне, будто нахожусь в храме, людей нет никого, и только посреди храма гроб, а в нем отец Борис лежит живой.

— Отец Борис, да ведь вы умерли, как же вы живы?

— Жив Господь, жива душа моя! — был ответ.

Я проснулся с радостным чувством.

В час кончины отца Бориса одной шамординской схимнице было видение. Идя к утрене, она увидела зарево на востоке, как раз по направлению Оптиной пустыни. Вглядываясь в зарево, она увидела душу, быстро возносившуюся к небесам, так же, как святой Антоний Великий видел возносящуюся душу пустынника. Схимница рассказала о своем видении, но ей не поверили. Вскоре приехал вестовой из Оптиной к игуменье Евфросинии с известием, что схимонах Борис скончался в четыре часа утра. Видение было как раз в это время».

Иеромонах Даниил (Болотов) написал еще при жизни отца Бориса его портрет. Каким-то образом он, портрет этот, оказался на стене в келье скитоначальника, когда им стал отец Варсонофий. Уезжая не по своей воле из скита настоятелем в Старо-Голутвин монастырь, отец Варсонофий почти ничего не взял с собой. Многие иконы и портреты остались на своих местах... В четверг Светлой седмицы, когда в келью отца Варсонофия приходили его духовные чада и братия, он, в частности, сказал: «Вот и портрет схимонаха Бориса останется... Дивный это портрет, замечательно выражение лица его, полное любви и кротости. Останется он здесь молиться за меня, грешного».

Схимонах Борис был похоронен на Светлой седмице 1898 года в обители близ алтаря храма преподобной Марии Египетской. Краткие сведения о нем на чугунной плите заключались следующими теплыми словами: «В суровых подвигах, непрестанной молитве, добрый, светлый и веселый в глубокой старости мирно почил».

«Скончався вмале…»

Из оптинского патерика

По паспорту ему значилось восемнадцать лет (это была бумага из волостного правления), но он сказал, что ему шестнадцать. Больше и нельзя было дать. Это был худенький, малорослый отрок. Он стоял перед скитоначальником старцем Иосифом (Литовкиным) с видом смиренным, даже несколько робким, иногда взглядывая на него большими темными глазами, в которых таилась печаль. Он был уроженец села Городища на Харьковщине, того села, где родился и провел детство и старец Иосиф. Они были земляки. Невольно вспомнилось старцу свое отрочество, бедственное сиротство и бездомные скитания по Руси, — и он был мал и слаб, но работал на хозяев, таскал мешки на пристанях и чего только не делал, пока не пришел в Оптину к старцу Амвросию...

Юношу звали Яков Сущенко. Он пришел в скит 28 марта 1900 года. Ему хотелось стать монахом и нести подвиги ради Господа. Старец Иосиф отнесся к нему с любовью и отеческой заботой. Благословил его помогать братии на пчельнике и жить там. Велел каждый день приходить к нему для благословения и беседы. С доброй улыбкой перекрестил его и отпустил. На пасеке стоял корпус, где раньше жил старец Леонид с учениками; в нем было несколько келий. Кончался Великий пост. Весна была столь теплая, что пасечники уже начали выставлять в сад ульи из омшаника, где они зимовали в тепле. Ульев было великое множество. Пчелы стали понемногу вылетать на разведку, но еще не начинали настоящей большой работы.

В апреле все начало зеленеть... 25 апреля старец Иосиф благословил Якову подрясник, чему он очень обрадовался. Благословил и четки. Во время работы Яков носил их за поясом — кожаным, монашеским. Волосы он и дома носил длинные, так что он в скиту сразу стал похож на заправского монаха. Наступил май. Лес вокруг скита звенел от птичьих голосов. Сам скит и примыкающая к нему пасека обратились в благоухающий сад; зацвели яблони, груши, вишни, а там жасмин и сирень, и множество цветов. Всюду летали пчелы, собирая нектар и пыльцу. В храмах Оптиной во время богослужений горели свечи из воска, выработанного этими пчелами. Ну и, конечно, очень много меда выкачивали братия-пчеловоды из ульев в конце лета.

В июне было общее послушание для всех насельников обители и скита — сенокос на монастырских лугах за Жиздрой. Ходил туда и Яков. Косить он по своему слабосилию не мог, но ему поручили ворошить граблями подсыхающие валки сена, что он и исполнял усердно, до поту, повторяя про себя Иисусову молитву.

У себя в келье он совершал молитвенное правило. Перед тем как идти в трапезную, клал некоторое число земных поклонов. При этом положил себе за правило: если опоздает из-за поклонов к обеду, то при работе на пасеке снять с себя сетку, чтобы его ужалило не менее пятидесяти пчел. Те, однако, при подобном случае жалить его не спешили, так как он ничем их не раздражал.

Братия на пчельнике стали замечать, что Яков часто не спит ночью в келье, куда-то уходит... Куда же? Оказалось, что, исполнив вечернее правило, он выходил наружу и ложился на землю, прямо на траву безо всякой подстилки. Несколько раз видели в густой крапиве у ограды помятые места, словно кто-то здесь лежал. Спросили об этом Якова. Тот кротко ответил: «Недостоин я спать в келье». Видели также, что на трапезе он почти ничего не ест. И другие-то братия ели весьма умеренно, а Яков, можно сказать, только пробовал понемножку от одного блюда и от другого. Отщипнет крошку хлеба — и все.

В августе он попросил у старца Иосифа благословения сходить в монастырскую больницу. Оказалось, что он еще весной крепко перетянул себя веревкой поперек желудка, а теперь она местами вросла в кожу, а кое-где от движения отстала, и на теле образовались кровоточащие язвы, которые он терпел все лето. Фельдшер снял веревку, помазал больные места какой-то мазью и дал пузырек с этим снадобьем Якову с собой, чтобы продолжал лечение. Он покорно проделывал это, и язвы скоро зажили.

Похудел и без того худой послушник и еще сильнее ослабел. Непосильно стало ему послушание на пчельнике. Старец Иосиф перевел его помощником пономаря в скитский храм Иоанна Предтечи. Там зажигал он с молитвою лампадки, подливал в них елея, протирал от пыли оклады икон, приносил свежей воды из колодца — в сенях храма всегда стояло на скамеечке ведро с водой и ковшиком для питья. Встречая иеромонаха, низко кланялся, принимал благословение и тихо говорил: «Прошу ваших святых молитв».

Никаких разговоров Яков не вел ни с кем. Каждый день приходил к старцу Иосифу, открывал помыслы, получал благословение. Однажды пожаловался, что вот, мол, слабость одолевает. Старец сказал ему: «Ты ешь побольше». Яков ответил: «Та никуды!» — то есть некуда, так как желудок его мало вмещал пищи.

В октябре того же года Яков простудился, пришел в монастырскую больницу и сказал фельдшеру, что у него внутри что-то «захололо» — то есть захолодило. Ему дали каких-то порошков и велели принимать в келье с водой, он пошел было, но, отойдя немного от больницы, остановился и проговорил: «Не могу идти». Тогда измерили у него температуру, она оказалась сильно повышенной. Оставили его в больнице. Дни шли, а он не поправлялся, все слабел и слабел. Дошло до того, что он уже редко мог встать с койки.

Прошел месяц. Яков тихо лежал, перебирая четки. Часто худое его тело сотрясал кашель. Он не жаловался, смиренно исполнял все, что предписывали ему доктор-монах и фельдшер, тоже монах. Ел, что давали, принимал лекарства; когда говорили, что нельзя долго читать, убирал в ящик столика книгу. Старец Иосиф прийти к нему не мог, так как сам был нездоров. В холодное время года он почти не выходил из кельи, только изредка в храм или в трапезную.

Рождественским постом, в первых числах декабря, больничный врач-иеромонах исповедал Якова и причастил его Святых Христовых Тайн. Поздравил его, дал просфору. Яков еле слышно благодарил. Лицо его стало необыкновенно светлым. В глазах его лучилась тихая радость.

В день памяти святителя Амвросия Медиоланского (это день ангела оптинского старца, преподобного Амвросия), 7 декабря, Яков поднялся с койки и пошел по больничному коридору. Но едва сделал несколько шагов, как зашатался, оперся о стену и начал падать. Проходивший мимо больничный смотритель успел подхватить его. Яков был легонький, как младенец. Смотритель положил его на койку и, увидев, что он без сознания, принес пузырек с нашатырным спиртом и стал пытаться привести больного в сознание. Это не удавалось. Подошел врач. Они внимательно смотрели в лицо Якова, щупали пульс и долго не могли поверить, что он уже скончался.

Якова приготовили к погребению, положили в гроб, но вынесли не в холодную Владимирскую церковь, а в теплую больничную, преподобного Илариона, так как не совсем были уверены, что больной мертв. Там гроб стоял двенадцать часов. Только после этого тело Якова стало понемногу застывать. Запаха же никакого не было. Он лежал, как живой, только уста немного запеклись. По всему чувствовалось, что этот юный подвижник, смиренный аскет — угодник Божий. 9 декабря он был погребен на скитском кладбище.

Около девяти месяцев — всего-то! — подвизался юноша в монастырской обители послушником, старался преуспеть в молитвенном подвиге, подражая египетским монахам, о которых повествуют древние патерики. Скончався вмале, исполни лета долга: угодна бо бе Господеви душа его (Прем. 4, 13-14).

Архимандрит Агапит в «Жизнеописаниях почивших скитян» писал: «Можно бы поставить в укор Иакову, что он проходил подвиги самочинно. Но думается: как можно строго судить шестнадцатилетнего мальчика, безотчетно стремившегося ко спасению своей души? А покойный старец Амвросий имел обыкновение говорить в подобных случаях так: „Всякий подвиг человека, предпринимаемый им ради спасения своей души, приемлется милосердным Господом в умилостивительную жертву“».

Кот старца Нектария

В Ельце, старинном русском городе, много некогда пострадавшем от татарских полчищ, который высится своими домами, церквями и колокольнями на высоком берегу тихоструйной реки Сосны, — вот в этом городе некогда проводил свое детство будущий преподобный оптинский старец Нектарий. Это были 1850-1860-е годы. Его тогда звали Коля Тихонов. Бедно жил отрок, маленький еще, не умеющий как следует осознать своего положения. Его отец, бывший простым рабочим на мельнице, умер. Младшие братья и сестрички тоже — Господь прибрал, избавил от голодной жизни: в раю поселил с ангелами.

«Было это в младенчестве моем, — рассказывал отец Нектарий о своем детстве, — когда жил я с маменькой. Двое нас было на белом свете, да еще кот жил с нами. Мы низкого были звания, и притом бедные. Кому нужны такие?»

Последний вопрос («Кому нужны?») старец как бы предлагал слушателям для нахождения ими ответа в их собственных сердцах. Ответ был такой: ясно, что нужны эти бедняки Господу Иисусу Христу, да и нам самим тоже, чтобы все мы могли помогать друг другу и тем подвигать вперед дело спасения своих душ. Вот пожалеет какой-нибудь человек такого плохо одетого, бледного и полуголодного отрока, как Коля Тихонов, даст ради Христа его матери то ли сколько-нибудь денег, то ли хлеба, и Ангелы запишут это доброе дело в свои хартии, то есть свитки, золотыми перьями... А Коля учиться в школе не мог, так как за учение надо было платить столько, сколько Колиной матери было не по карману. Но она не хотела оставлять сына неграмотным. Она посылала его в ближнее село к дьячку (так называли тогда псаломщика), который за медные деньги учил отрока церковному чтению, письму и арифметическому счету.

Божьи ангелы дела и этого простого и доброго дьячка усердно и с любовью записывали. Не знал он, что учит будущего великого угодника Божьего, преподобного старца Оптиной пустыни, почти самого последнего, так как дожил он, старец Нектарий, до закрытия монастыря большевиками, был арестован, приговорен к расстрелу (за что — неизвестно), посажен в тюрьму, но благодаря заступничеству Божией Матери избежал того и прожил еще несколько лет в глухой деревушке. Много к нему туда приезжало добрых людей за советом, за благословением, за любовью (да, да!), чтобы от него, уже старого и немощного, почерпнуть душевной крепости, сил для дальнейшей борьбы с волнами бурного житейского моря. Через него силы эти давал людям Бог.

До старости не забывал он своего детства, находил в нем и рассказывал поучительные случаи. О том, как то, что случается в детстве, отзывается через много лет, и иногда очень сильно... Однажды мать его сидела и шила что-то, а он, Коля, играл на полу возле ее ног с котенком. В комнате было темновато от скудного освещения, по углам стоял мрак. Но у котенка большие зеленые глаза в полусумраке светились, как фонарики. Коля с удивлением обратил на это внимание, это его сильно поразило... И вдруг, когда котенок мирно сидел возле него, схватил он из маминой иголочной подушечки одну иголку и хотел уже проколоть котенку глаз, чтобы посмотреть, что там такое светится... Но мать заметила это и быстро перехватила его руку. «Ах ты! — воскликнула она. — Вот как выколешь глаз котенку, сам потом без глаза останешься. Боже тебя сохрани!»

Прошло много лет, Николай Тихонов, уже юноша, успевший пройти некоторую жизненную школу, пришел в Оптину пустынь, в Иоанно-Предтеченский скит, к преподобному Амвросию. Преподобный был прозорлив, он посмотрел на этого юношу и увидел его будущее... Николай стал послушником и начал помогать цветоводу украшать дивными цветами скит, и без того благоухающий и преиспещренный... А Николай с детства любил и цветы, и простую травку, и всякую живность, порхающую, ползающую, бегающую по земле среди травы и листьев... Радовал его Господь творением Своим, веселил его сердце. Начал он привыкать понемногу к трудной монашеской жизни, с Божией помощью и при неустанной молитве взращивать в своей душе все доброе.

Когда был он уже иеромонахом, нареченным при постриге Нектарием, он подошел однажды к святому Амвросиевскому колодцу, что возле скитских ворот, а там другой монах набирал себе воды. Над колодцем подвешен был черпак с длинной заостренной ручкой. И вот тот монах, черпая воду, едва не выколол нечаянно глаз отцу Нектарию длинной ручкой черпака, так как конец ее пришелся как раз против его глаза. Еще секунда — и остался бы старец с одним глазом. «Если бы я тогда котенку выколол глаз, — говорил он, — и я был бы сейчас без глаза. Видно, всему этому надо было случиться, чтобы напомнить моему недостоинству, как все в жизни, от колыбели до могилы, находится у Бога на самом строгом учете».

Вот что значит дурной поступок в детстве. Ведь даже о помысле, о намерении (Коля все же не выколол котенку глаз) Господь потом напоминает. Не делай ни другому человеку, ни животному, ни птице, ни какому-либо вообще живому существу того, чего бы ты не хотел претерпеть сам. Вот Божий закон. Для того и рассказывал старец Нектарий эту историю, чтобы не только взрослые люди, но и дети на простом примере поняли, на каких путях лежит возгревание в себе любви к ближнему.

Вот и еще простое его слово: «Коли дитя в младенчестве сердится, то уже согрешает». Над этими словами отрокам и отроковицам надо бы хорошо задуматься. Сердитость, пусть и мимолетная, ребячья — начаток зла, корешок, который может пустить ядовитые побеги... Сердится человек, будучи младенцем, — ну, это еще не так страшно. Сердится отроком, юношей — это похуже, так как сердитость может толкнуть на необдуманные поступки и слова. И совсем плохо, когда пребывает часто в сердитости и злобе зрелый муж. Это чувство всегда направлено против ближнего. Значит — против одной из главнейших заповедей Христовых.

Главное-то вот что: любить Бога и любить ближнего. Этому учат нас святые отцы, среди них и оптинские преподобные старцы. А учили тому, что сами исполнили на деле. Сколько любви ко всем, с кем он сталкивался, было в старце Нектарии! А старчествовать в скиту он начал с 1912 года, когда его предшественник, преподобный Варсонофий, переехал в Старо-Голутвин монастырь — поднимать его, возрождать из запустения. Отец Нектарий поселился в «хибарке», где ранее жили преподобные Амвросий и Иосиф. Скромен и смирен был отец Иосиф, старчествовавший после своего учителя, отца Амвросия, и если он говорил что-то на пользу обращавшимся к нему, то всегда как бы не от себя, а от своего покойного наставника; вот он, мол, в таком-то случае говорил то-то... Каково же было смирение отца Нектария? «Некоторые меня ищут как старца, — сказал он одному человеку, будущему протоиерею, — а я, как вам сказать, все равно что пирожок без начинки». А когда шамординская монахиня Любовь попросила отца Нектария дать ей наставление, он предложил ей пойти к старцу Анатолию (Потапову). Но она настаивала:

— Батюшка, ведь вы старец, как же вы отказываетесь?

На что отец Нектарий ответил со смиренным видом:

— Это одно недоразумение... Я здесь поставлен только сторожем... Какой я старец? Я нищий, ко мне еще присмотреться надо... Это вы — земные ангелы и небесные человеки, а я земнородный...

Или отсылал к своему келейнику, будущему карагандинскому старцу Севастиану (Фомину):

— Вы об этом спросите моего келейника, отца Севастиана, он лучше меня посоветует, он прозорлив. — И ведь это не из одного смирения он говорил — отец Севастиан действительно был прозорлив и стал потом великим и благодатным старцем.

Иногда отец Нектарий оставлял человека, пришедшего к нему за разрешением какого-нибудь духовного вопроса, в комнате одного, — в той комнате, где когда-то принимал народ великий старец Амвросий. И тот человек тихо сидел, а эта комната, вся обстановка ее, иконы и картины, книги и простая мебель — много говорила его душе. Невольно думалось ему о преподобных Амвросии и Иосифе. И благодатный дух, всегда присутствовавший в этой келье, оживотворял скорбящее или растревоженное сердце сидящего в одиночестве человека. Он оживал, укреплялся духом... Иногда отец Нектарий оставлял на столе и раскрытую книгу, где такой человек находил ответ на свой вопрос. Потом отец Нектарий возвращался, беседовал с ним, а душа этого человека уже готова была к принятию его старческих слов.

Из комнаты в комнату в старческих кельях ходил неслышной поступью пушистый серый кот... Выйдет старец Нектарий — и кот за ним. Войдет — и он здесь... Скажет ему что-нибудь старец — кот, словно разумный, исполнит: пойдет и сядет, где скажут, сходит в приемную или на крылечко. Чаще же сидит у теплой печной стены и дремлет. Или, склонив голову, как бы слушает молитвы старца... Иной раз погладит его отец Нектарий и скажет: «Преподобный Герасим был великий старец, и потому у него был лев... А мы малы, и у нас — кот».

Великий старец Герасим жил в V веке. Созданная им иноческая обитель находилась в заиорданской пустыне. Это была обитель отшельников, которые из своих уединенных келий (часто это были просто пещеры) сходились в монастыре только на субботу и воскресенье ради Божественной службы и святого Причащения Христовых Тайн. «Однажды шел старец Герасим, — говорится в его житии, — по иорданской пустыне и встретил льва, показывавшего ему свою лапу, опухшую и загноившуюся от вонзившегося в нее шипа... Старец, видя льва в такой беде, сел, взял его лапу, вытащил занозу, очистил рану и обвязал ее платком. Исцеленный лев с тех пор не покидал старца и ходил за ним, как ученик. Старец питал его, давая ему хлеба или иную пищу».

Но не о льве и коте думал отец Нектарий, когда как бы в шутку сказал, что «мы малы». Он думал о древнем египетском и палестинском старчестве, когда подвизались великие чудотворцы и прозорливцы такой величины, как Антоний, Пахомий, Макарий Великие, а с ними и еще множество преподобных, совершавших такие духовные и телесные подвиги, которые уже под силу становились потом лишь очень немногим, самым духоносным и сильным монахам. Оптинские старцы во многом равны были древним подвижникам, среди них и старец Нектарий. Но мило было его сердцу христианское смирение, и он никогда не оставлял его: был истинно смиренным чудотворцем и прозорливцем.

А однажды отец Нектарий рассказал легенду о том, как кот будто бы спас Ноев ковчег. Враг рода человеческого, в одно и то же время злохитрый и глупый, решил, что вот теперь, когда по водам плывет этот ковчег с горсткой людей и животными, — легко положить конец существованию человеческого рода. Надо, — думал он, — утопить эту посудину... И вот он вселился в мышь и побежал в трюм, чтобы прогрызть дыру в днище ковчега. А на его беду там оказался кот, который не дремал! Думал ли кот, что он спасет ковчег и все человечество, или нет, но он бросился за мышью, поймал ее и загрыз. Пусть это легенда, то есть сказка, но коту в ней отведено весьма почетное место.

Будьте как дети, — призывал Господь, — чисты, честны, непосредственны. Старец Нектарий не похоронил своего детства — оно жило в нем рядом с его великой духовной мудростью. Он мог и пошутить, и посмеяться даже в глубокой старости. А когда его келью в скиту Оптиной пустыни обшаривали чекисты, они нашли там много игрушек. «Ты что, ребенок?» — спросили они старца. «Да, — ответил он, — я ребенок».

Он знал, конечно, что чекисты не поймут сказанного им, но не нашли они здесь и ничего из того, что хотели найти — ни золота, ни бриллиантов... Они искали драгоценностей вещественных, а о духовных-то, укрытых в сокровищнице сердца, которым цены нет, они и понятия никакого не имели. Но был старец Нектарий арестован именно как «укрыватель ценностей» — не мирских, а Христовых.

На святом порожке

Спирит В. П. Быков у старца Нектария в Иоанно-Предтеченском скиту

В 1913 году в Москве появилась на прилавках книжных магазинов книга Владимира Павловича Быкова «Тихие приюты для отдыха страдающей души. Лекции-беседы». Надо знать духовно-нравственную атмосферу того времени, кануна Первой мировой войны и революции, чтобы оценить необычность вышедшего издания. Оно резко выделилось из плотного теософски-спиритического строя тогдашней культуры и открыло ясный горизонт Православия. Быков публично говорил о русских монастырях, более — об обителях Калужской губернии, среди которых самым ярким было сияние Оптиной пустыни с ее духоносными старцами. На лекциях автор проектировал на экран виды монастырей, которые ему для этого любезно предоставил собравший коллекцию замечательных снимков епископ Трифон (Туркестанов). Лекции имели огромный успех. То, что говорил Быков, для многих было откровением, освобождением от обмана, радостью. Никого не смущало, что эти лекции-беседы ведет человек, совсем недавно имевший громкую славу великого спирита, издателя газет и журналов, распространявших дух противления Христу среди русской интеллигенции. Магия, оккультизм, теософия...

В книге своей Быков очень откровенен, — с сильнейшим покаянным чувством рассказывает он подробности своей спиритической деятельности и постепенного пробуждения. «Я делал это по слепому неведению, — писал он, — по искреннему увлечению, в глубокой уверенности, что это и есть тот истинный путь, которого так бесконечно настойчиво, так жадно ищут многие в наш век; обманывал, быв обманут, но это меня не оправдывает, так как те, которые шли по моему указанию в тенёты лжи — в тенёты спиритизма, оккультизма, теософии, — тонули и гибли там так же, как и те, которые самостоятельно падали в эту мертвой хваткой поглощающую бездну. <...> Но... я верю, неистощимое милосердие искупившего нас Своею кровью Господа — безгранично, и молитвы Церкви — чудодейственно плодотворны; и им, и только лишь им теперь я вверяю и себя, и тех, которые, благодаря моим заблуждениям, стали на скользкий путь пагубного увлечения. Господь выправит и их, и мои пути!»

Быков приехал в Оптину в начале лета 1913 года уже поколебленным в своих спиритических убеждениях, но еще ничего не решившим. Искры веры, не угасавшие, очевидно, в нем, начали разгораться. Ему страшно стало от того, что как спирит он не должен считать Христа Богом. Он не хотел предавать Христа... Мысли его так путались и так мучили его в это время, что он боялся сойти с ума. Куда кинуться за помощью? Не поехать ли в Америку? Он и об этом думал. Он уже собрался, как пришла весть о гибели огромного трансатлантического парохода «Титаник», на котором погиб и друг Быкова, английский спирит Уильям Стед. Быков принял предложение одного из своих знакомых погостить у них на даче в Калужской губернии, на Оке, отдохнуть, подышать свежим воздухом, — и поехал туда. Красота этого края его поразила. Тихая, духовная красота, окружающая «тихие приюты для отдыха страдающей души»...

Он посетил Тихонову пустынь и Сергиев скит, относящийся к ней, Шамординский монастырь, обитель «Отрада и Утешение» и, главное, — Оптину с ее скитом. Окончательное обращение его произошло, как он писал, «не в заграничной поездке, не благодаря бесцельному шатанию по всему свету, а только исключительно благодаря тому, что я стал на обычный путь простого, серого, темного русского православного мужичка, пошел на поклонение дивным православным святыням; и в оазисе, освежающем человеческую душу, возрождающем ее, — в Оптиной пустыни, среди старцев получил окончательное исцеление и навсегда».

Придя в оптинский скит, Быков обратился сначала к скитоначальнику отцу Феодосию.

«Преподав мне свое благословение, — пишет Быков, — он предложил мне побывать у старца Нектария:

— Знаете, если вы даже побудете на порожке у этого великого по смирению старца, то и это, кроме Божия благословения, ничего не даст вам. <...>

Перейдя через дорожку, я направился к подъезду старца Нектария. Позвонил. Передо мной тотчас же отворилась дверь. Когда я вошел в коридор, я увидел много мужчин, сидевших и стоявших, очевидно, в ожидании старца.

Необходимо заметить, что в это время был особенно большой наплыв посетителей у старцев, поэтому, как говорится, все было переполнено.

Келейник провел меня в особую комнату, где я сел в ожидании отца Нектария.

Я ожидал очень недолго. Через какие-нибудь 10-15 минут я услыхал, как в передней все зашевелились. Встал и я, приблизился к двери и вижу, как, направляясь ко мне, идет старец, человек очень невысокого роста, в таком клобуке на голове, в каком обыкновенно пишется и рисуется старец Амвросий. Это был старец Нектарий.

Благословивши всех, он подошел ко мне и со словами: „Пожалуйте“ — ввел меня в свою келью.

Точно такая же обстановка, как и в келье старца Феодосия: иконы, портреты, направо большой старинный развалистый диван, накрытый чехлом. Неподалеку столик, на котором лежат несколько книг... Старец Нектарий усадил меня на диван, а сам сел со мной рядом в кресле.

По виду старцу Нектарию нельзя дать много лет. Небольшая бородка почти не изменила своего природного цвета. <...>

Странное впечатление на посетителей производят глаза старца, в особенности во время беседы. Они у него очень маленькие; вероятно, он страдает большой близорукостью, но вам часто кажется, в особенности когда он сосредоточенно вдумывается, что он как будто впадает в забытье. По крайней мере, таково было мое личное впечатление.

В то время как старец Феодосий вырисовывается в ваших глазах человеком живым, чрезвычайно скоро реагирующим на все ваши личные переживания, отец Нектарий производит впечатление человека более флегматичного, более спокойного и, если хотите, медлительного.

Так как посещение этого старца послужило окончательным разрешением всех моих переживаний, я постараюсь по возможности точно воспроизвести смысл моей беседы с ним.

— Откуда вы изволили пожаловать к нам? — начал медленно, тихо, спокойно говорить отец Нектарий.

— Из Москвы, дорогой батюшка!

— Из Москвы?..

В это время келейник старца подал ему чай и белый хлеб.

— Не хотите ли со мной выкушать стаканчик чайку? Дай-ка еще стаканчик!.. — обратился он к уходившему келейнику.

Я было начал отказываться, говоря, что ему нужно отдохнуть. Что я не смею нарушать его отдыха. Но батюшка, очевидно, вовсе не имел в виду отпустить меня и со словами: „Ничего, ничего, мы с вами побеседуем“ — придвинул ко мне принесенный стакан чая, разломил надвое булку и начал так просто, ровно, спокойно вести со мной беседу, как с своим старым знакомым.

— Ну, как у вас в Москве? — было первым его вопросом.

Я, не зная что ответить, сказал ему громкую фразу:

— Да как вам сказать, батюшка; все находимся под взаимным гипнозом.

— Да, да... Ужасное дело этот гипноз. Было время, когда люди страшились этого деяния, бегали от него, а теперь им увлекаются... извлекают из него пользу... — И отец Нектарий в самых популярных выражениях прочитал мне целую лекцию, в самом точном смысле этого слова, о гипнотизме, ни на одно мгновение не отклоняясь от сущности этого учения в его новейших исследованиях.

Если бы я пришел к старцу хотя бы второй раз и если бы я умышленно сказал ему, что я — спирит и оккультист, что я интересуюсь между прочим и гипнотизмом, я, выслушавши эту речь, мог бы со спокойной душою заключить, что старец так подготовился к этому вопросу, что за эту подготовку не покраснел бы и я, человек вдвое почти моложе него.

— И ведь вся беда в том, что это знание входит в нашу жизнь под прикрытием как будто могущего дать человечеству огромную пользу... — закончил отец Нектарий.

В это время отворилась дверь, вошел келейник и заявил:

— Батюшка, вас очень дожидаются там.

— Хорошо, хорошо, сейчас, — проговорил старец, а затем, немножко помедлив, продолжал, обращаясь лично ко мне: — А вот еще более ужасное, еще более пагубное для души, да и для тела, увлечение — это увлечение спиритизмом...

Если бы в этой келье, где перебывал целый ряд подвижников-старцев Оптиной пустыни, раздался сухой, металлический, — знаете, бывает иногда такой в жаркие летние июньские грозовые дни, — раскат оглушающего удара грома, он бы не произвел на меня такого впечатления, как эти слова боговдохновенного старца.

Я почувствовал, как у меня к лицу прилила горячая волна крови, сердце начало страшно усиленными ударами давать знать и голове, и рукам, и ногам, и этому дивану, и далее, кажется, самому старцу, о своем существовании. Я превратился в одно сплошное внимание. Замер от неожиданности. И мой, привыкший к подобного рода экстравагантностям, рассудок, учтя все те физиологические и психологические импульсы, которые мгновенно дали себя знать при первых словах старца, сказал мне: „Слушай, это для тебя“.

И действительно — это было для меня.

А старец продолжал:

— О, какая это пагубная, какая это ужасная вещь! Под прикрытием великого христианского учения и... появляется на спиритических сеансах — незаметно для человека — он, сатана, сатанинскою лестью древнего змия заводит его в такие ухабы, в такие дебри, из которых нет ни возможности, ни сил не только выйти самому, а даже распознать, что ты находишься в таковых. Он овладевает через это Богом проклятое деяние человеческим умом и сердцем настолько, что то, что кажется неповрежденному уму грехом, преступлением, то для человека, отравленного ядом спиритизма, кажется нормальным и естественным...

В моей голове с быстротою молнии встал целый ряд моих личных деяний и деяний других, отдавшихся этому учению, которые именно прошли при указанном старцем освещении. Что может быть с точки зрения истинного, неповрежденного христианина более преступным такого деяния, как, например, — да простят меня очень многие спириты, — поблажка такого страшного греха в семье, между супругами, как прелюбодеяние и уклонение одной из сторон для сожительства с третьим? Проникшиеся же сатанинским учением в спиритизме „о перевоплощении душ“, по которому человек появляется на земле неоднократное число раз, будто бы для искупления грехов своего минувшего существования, оправдывают это явное нарушение седьмой заповеди, скрепленной Божественными словами Христа: Что Бог сочетал, того человек да не разлучает (Мф. 19, 6), и узаконенное Самим Творцом Вселенной на первых страницах Библии... <...>

— Ведь стоит только поближе всмотреться во многих спиритов, — продолжал старец, — прежде всего, на них лежит какой-то отпечаток, по которому так и явствует, что этот человек разговаривает со столами; потом у них появляется страшная гордыня и чисто сатанинская озлобленность на всех, противоречащих им...

И это удивительно точно и верно подмечено. <...>

— И таким образом, незаметно, — медленно, с большими паузами продолжал свою обличительную, обращенную ко мне, именно ко мне, святую речь этот великий прозорливец, — последовательно, сам того не замечая, — уж очень тонко, нигде так тонко не действует сатана, как в спиритизме, — отходит человек от Бога, от Церкви, хотя, заметьте, в то же время дух тьмы настойчиво, через своих духов, посылает запутываемого им человека в храмы Божии служить панихиды, молебны, акафисты, приобщаться Святых Христовых Тайн и одновременно понемножку вкладывает в его голову мысли: „Ведь все это мог бы сделать ты сам, в своей домашней обстановке, и с большим усердием, с большим благоговением и даже с большей продуктивностью в смысле получения исполнения прошений!..“ <...> И по мере того как невдумывающийся человек все больше и больше опускается в бездну своих падений, — продолжал отец Нектарий, — все больше и больше запутывается в сложных изворотах и лабиринтах духа тьмы, от него начинает отходить Господь. Он утрачивает Божие благословение. Его преследуют неудачи. У него расшатывается благосостояние. Если бы он был еще не поврежденный сатаною, он бы прибег за помощью к Богу, к святым Божиим угодникам, к Царице Небесной, к Святой Апостольской Церкви, к священнослужителям, и они бы помогли ему своими святыми молитвами, а он со своими скорбями идет к тем же духам — к бесам, и последние еще больше запутывают его; еще больше втягивают его в засасывающую тину греха и проклятия...

О, как правдивы были и эти слова! Старец, как по книге, читал скорбные страницы моей жизни, а мои воспоминания в это время только лишь иллюстрировали его слова. <...>

— Наконец от человека отходит совершенно Божие благословение. Гангрена его гибели начинает разрушающе влиять на всю его семью, у него начинается необычайный, ничем не мотивируемый развал семьи. От него отходят самые близкие, самые дорогие ему люди!..

Мурашки забегали у меня по спине. Мучительный холод охватил всю мою душу и все мое тело, потому что я почувствовал, что стою накануне этого страшного, этого мучительного переживания.

В этот момент я был готов броситься к ногам старца, пролить на его груди обильные слезы, покаяться ему во всем и просить его помощи, но отворилась дверь, и снова вошел келейник и уже с видимым нетерпением в голосе повторил:

— Батюшка, ведь там масса народа, вас страшно ждут.

Старец смиренно и спокойно сказал:

— Хорошо, хорошо, я сейчас, — а потом продолжал: — Наконец, когда дойдет несчастная человеческая душа до самой последней степени своего, с помощью сатаны, самозапутывания, она или теряет рассудок, человек делается невменяемым в самом точном смысле этого слова, или же кончает с собою. И хотя и говорят спириты, что среди них самоубийств нет, но это неправда: самый первый вызыватель духов, царь Саул, окончил жизнь самоубийством за то, что он не соблюл слова Господня и обратился к волшебнице (1 Пар. 10, 13). <...> Словом, совершается с человеком, вызывающим духов, которые пророчествуют именем Божиим, а Господь не посылает их, то, что предрекал когда-то пророк Иеремия: Мечом и голодом будут истреблены эти пророки, и народ, которому они пророчествуют, разбросан будет по улицам города от голода и меча... и Я изолью на них зло их (ср.: Иер. 14, 15-16).

После этих слов старец закрыл глаза, тихо склонил на грудь голову. Я же, не могу даже сейчас подыскать подходящего слова, был в каком-то непривычном для меня, непонятном мне состоянии. <...> Помню только одно, что я инстинктивно предчувствовал, что это еще не все, что будет еще что-то „последнее“, „самое большое“ и „самое сильное“ для меня.

И я не ошибся.

Старец, не открывая глаз, как-то особенно тихо, особенно нежно нагнулся ко мне и, поглаживая меня по коленам, тихо-тихо, смиренно, любовно проговорил:

— Оставь... брось все это. Еще не поздно... иначе можешь погибнуть... Мне жаль тебя.

Великий Боже! Я никогда не забуду этого поразившего мою душу и сердце момента. Я не могу спокойно говорить об этом без слез, без дрожи и волнения в голосе, когда бы, где бы и при ком бы я ни вспоминал этого великого момента духовного возрождения в моей жизни... <...>

Когда я пришел в себя, первым моим вопросом к старцу было:

— Что мне делать?

Старец тихо встал и говорит:

— На это я тебе скажу то же, что Господь Иисус Христос сказал исцеленному гадаринскому бесноватому: Возвратись в дом твой и расскажи, что сотворил тебе Бог (ср.: Мк. 5, 19). Иди и борись против того, чему ты работал. Энергично и усиленно выдергивай те плевелы, которые ты сеял. Против тебя будет много вражды, много зла, много козней сатаны, в особенности из того лагеря, откуда ты ушел, и это вполне понятно и естественно... но ты иди, не бойся... не смущайся... делай свое дело, что бы ни лежало на твоем пути... и да благословит тебя Бог!..

Когда я вышел, к очевидному удовольствию келейника и ожидавших старца посетителей, я уже был другим человеком. Со старым все порвано. <...>

Когда я вышел из скита, когда за мной затворились его святые ворота, я понял, что теперь все, что нужно было для меня, дано мне...»

Бывший спирит потом еще приезжал в Оптину. «Во время моего двукратного пребывания в Оптиной, — писал он, — мне приходилось говорить со многими из бывших там интеллигентных паломников, и все они в один голос уверяли, что за время довольно продолжительного пребывания здесь некоторых из них их всегда какая-то непреодолимая сила влекла в чащу оптинского скита, к старцам.

— Не беспокоить их, не беседовать с ними, — говорил мне один отставной генерал, — а только бы вот посидеть на святом порожке у старцев, подышать и подумать в этой благодатной чаще божественного леса».

Быков сравнивал себя с Закхеем. Обратившись, он начал усердно отдавать долги... Они заключались в том, на что благословил его старец Нектарий. Много принес он добра своими беспощадными разоблачениями лжи спиритизма. Многих людей спас, так как аудитории, где он выступал с беседами, всегда бывали полны.

Владыка-пустынник

Епископ Трифон (Туркестанов) в скиту Оптиной пустыни

Это было около 1870 года. В скиту Оптиной пустыни возле «хибарки» старца Амвросия, на ступеньках крыльца и в палисаднике, собралось много местных крестьянок и паломниц. Среди них было несколько монахинь и две барыни, одна из которых с отроком лет десяти в белой куртке, с внимательными черными глазами и тонкими чертами смугловатого лица. Мать его, хотя и была одета почти как крестьянка, в темной блузке и платке, повязанном под подбородок, но видно было, что она дворянка. Они скромно стояли в стороне, ожидая, как все, выхода старца. Вот появился монах-келейник, и многие кинулись к нему с вопросом:

— Скоро ли выйдет батюшка?

Не успел он ответить, как старец отворил дверь, прошел через приемную и на крыльце громко сказал стоящим перед ним людям:

— Дайте дорогу: архиерей идет!

И поманил к себе даму с отроком. Пока они шли, народ с удивлением разглядывал их, не сомневаясь, что отец Амвросий ничего не скажет просто так. Старец знал, что женщина ведет к нему за руку будущего архиерея. Он пригласил их к себе и, затворив двери, долго с ними беседовал в своей келье. Этот отрок был Борис Туркестанов, сын князя Петра Николаевича Туркестанова, потомка грузинского вельможи Прангистана Туркестанишвили, выехавшего на Русь в свите царя Вахтанга в начале XVIII века. Мать отрока, Варвара Александровна, урожденная Нарышкина, росла сиротой и была воспитана основательницей Спасо-Бородинского монастыря матерью Марией (Тучковой), ее родной теткой.

В гимназические годы Борис побывал в Черниговском скиту у старца Варнавы, который благословил его на монашество. В 1883 году он поступил на историко-филологический факультет Московского университета, но учиться здесь он и не собирался, так как сердце влекло его в Оптину пустынь, где, став иноком, мог бы он подвизаться под руководством старца Амвросия. В 1888 году он оставил мирскую жизнь и прибыл в желанную обитель. Старец Амвросий благословил его облечься в иноческую одежду. «С каким благодушием он тогда смотрел на меня, — вспоминал владыка, — какие наставления давал мне... Батюшка, как вы знаете, несмотря на свою дряхлость, болезнь, преследующую его с юности, — в молодых годах она его сделала просто стариком, — тем не менее был твердым воином Христа Спасителя. Поистине, он всю жизнь боролся с духами злобы и победил... Он как бы нам говорит: „Посмотрите на меня... я в этой жизни был лишен всего: и здоровья, и сил для этой борьбы, а между тем я остался верным воином — я верил, я старался жить по вере, я многих спас от падения и примером своей жизни, и наставлениями, и вразумлениями“. Он любил так говорить: „Долготерпите, за все благодарите, о всем радуйтесь, моляся за всех непрестанно“, то есть — терпите в этой жизни, переносите все скорби с надеждою на воздаяние в будущей жизни».

Послушник Борис начал многотрудную иноческую жизнь, изгоняя из своей души с помощью старца Амвросия остатки мирских привычек и представлений. Постигал он непростое дело откровения помыслов старцу, ежедневную чистку души от всяких греховных приражений. «Ученик всецело подчиняет себя воле старца, — говорил владыка, вспоминая начало своей иноческой жизни. — Он каждодневно открывает ему все, что он сделал за весь день: все свои мысли, чувства, недоразумения, и на все получает надлежащий ответ. Это отношение любящего мудрого отца к своему сыну».

В Оптиной много было тогда великих подвижников среди братии. Был иеромонах Иосиф (Литовкин), старший келейник отца Амвросия, который по благословению своего духовного отца и сам уже начинал старчествовать, окормлять духовно богомольцев. Был здесь, в скиту, и будущий старец Нектарий (Тихонов). Большое впечатление произвел на душу юного послушника настоятель обители схиархимандрит Исаакий (Антимонов), о котором ему довелось сказать теплые слова на девятый день его кончины в 1894 году. «Навеки не изгладится из нашей памяти, — говорил он, — трогательное зрелище, которое представлял маститый старец сей уже при самом закате дней своих, лежащий под развесистым деревом на одре своем, окруженный плачущими детьми обители своей и слабым голосом дающий им последние наставления... И каким величавым спокойствием дышали его слова, ибо они исходили из сердца человека, глубоко убежденного в их правоте, всю жизнь посвятившего их исполнению. Да, он любил Бога! — ибо всю жизнь нелицемерно служил Ему!» Обращаясь к почившему, владыка говорил: «Учил ты великим началам, на которых зиждется духовная жизнь обители Оптинской: глубокому, всецелому повиновению старцу и твердому, неустанному подвижничеству».

В 1889 году по воле начальства и по благословению старца Амвросия послушник Борис Туркестанов отправлен был в Осетию преподавателем Духовного училища в городке Ардон. В том же году он был пострижен в монашество с именем Трифон, — постригал его ректор Тифлисской духовной семинарии архимандрит Николай (Зиоров). Еще через год экзарх Грузии архиепископ Палладий (Раев) рукоположил его в иеродиакона и затем во иеромонаха. Чувствуя недостаточность своего образования, отец Трифон поехал к старцу Амвросию просить благословения поступить в Московскую духовную академию. Старец был в Шамордине. Он благословил своего духовного сына стать студентом академии. Едва начал учиться — вдруг весть о кончине старца... 13 октября 1891 года отец Трифон снова приехал в Шамордино.

Он участвовал в заупокойной литургии, которую служил епископ Калужский Виталий (Иосифов), с ним два архимандрита (один из них оптинский настоятель отец Исаакий), а также четыре иеромонаха (в числе их — отец Трифон). На отпевании отец Трифон произнес слово прощания со своим духовным отцом. На следующий день гроб с телом почившего старца понесли в Оптину пустынь на руках, меняясь на пути, — то шамординские сестры, то оптинские иноки, то миряне, чада старца. Шел дождь, но время от времени совершались литии, в руках у многих горели свечи, и дождь не гасил их. Касался этот гроб и плеча иеромонаха Трифона.

После похорон отец Трифон вернулся в Троицкую лавру.

Начался для него путь постоянного служения. В Сергиевом Посаде он был священником в пересыльной тюрьме, где не только ежедневно служил, но и беседовал с заключенными, которые потом вспоминали его с благодарностью. В 1895 году его назначили смотрителем в духовное училище при Донском монастыре в Москве. За год до этого он побывал в Оптиной на похоронах схиархимандрита Исаакия. Во время этого приезда в скиту познакомился с послушником Павлом Ивановичем Плиханковым, будущим старцем Варсонофием. Послушнику этому было уже 46 лет. Их свяжет крепкая духовная дружба. У них было много общего. Главное — глубокая любовь к монашескому образу жизни.

И как больно было таким молитвенникам, как отец Трифон и отец Варсонофий, видеть, что мир захлестывают волны безверия, тоски и ненависти. Оба они были дворяне, интеллигенты, люди, хорошо знающие мирскую культуру, ее гибельные пути. Недаром они оба много помогали талантливым, но заблудившимся в духовном отношении людям — артистам, художникам, писателям, ученым.

В 1899 году отец Трифон был назначен ректором Московской духовной семинарии, и 8 июня 1901 года по указу Святейшего Синода он, архимандрит уже, возведен был в сан епископа Дмитровского, второго викария Московского. Сверх того он назначен был настоятелем московского Богоявленского монастыря¹³, в котором и пребывал до самой революции. Здесь епископ Трифон завел такие истовые монашеские богослужения, что верующие стали приходить к воротам за час и более до их начала, чтобы занять место в храме. Их привлекало и замечательное пение монастырского хора, и проповедь владыки, который скоро прославился как «московский Златоуст». Епископ Трифон был пустынником, носящим пустыню в себе, в своем сердце, хотя наружно он всегда был на людях и среди многотрудной деятельности. Люди, однако, чувствовали в нем это его пустынничество и любили его за это. Оно проявлялось во всем, все освещало и согревало.

Зимой 1904 года началась Русско-японская война. В военные госпитали на Дальнем Востоке направлялись иеромонахи из монастырей. Из Оптиной пустыни должны были выехать отцы Варсонофий и Адриан (Акильев). 7 апреля приехал в обитель владыка Трифон; он служил литургию в Казанском соборе, потом посетил скит и долго беседовал с отцом Варсонофием. Он пригласил оптинских иеромонахов, отъезжающих на фронт, в Москве остановиться у него в Богоявленском монастыре. Они это и сделали. Им нужно было получить в Московской синодальной конторе документы, деньги, ящики с церковными принадлежностями. Владыка Трифон благословил отца Варсонофия на дальний путь иконой великомученика и целителя Пантелеимона. На обратном пути в 1905 году отец Варсонофий снова остановился в Богоявленском монастыре. Отсюда он выходил в Кремль, где в одном из храмов встретился с отцом Иоанном Кронштадтским. В это время отца Варсонофия, старца благообразной наружности, осаждали верующие даже на улицах, прося благословения. Вскоре по возвращении в Оптину он был назначен скитоначальником и вместе с этим начал старчествовать.

В 1906 году, 19 сентября, прибыл в Оптину владыка Трифон. Впрочем, это был уже второй приезд владыки Трифона в Оптину в 1906 году: с 27 января по 2 февраля он жил в скиту, в кологривовском корпусе; отсюда ездил в Шамордино, вел себя просто и трапезовал вместе с братией. Обитель чествовала его как именинника 1 февраля. И вот он снова здесь. Поселился в скиту, в том же корпусе, и жил довольно долго — с 19 сентября по 7 декабря. Он часто служил и в обители, и в скиту, произносил проповеди, которые всегда глубоко трогали иноков. Вместе с братией он трудился в скитском саду, сажая и поливая яблони. Он всерьез думал в скором времени попроситься на покой и жить в скиту рядом с отцом Варсонофием и братией. Этого, однако, не получилось. Начальство его не отпустило на покой.

Вот сидит он в келье отца Варсонофия, на столе кипит самовар. В скиту благорастворенный воздух, осенние цветы, изобилие плодов... Позднее владыка вспоминал об этом: «Сколько чудных вечеров провели мы в беседах! Какие ценные наставления ты мне делал, какие возвышенные речи вел!»

В день отъезда владыки — 7 декабря 1906 года — скитский летописец записал: «За время пребывания в скиту преосвященный, кроме присутствия при Божественных службах, неоднократно приходил на скитские правила в соборную келью, где иногда читал положенные на правилах Евангелия, акафисты, каноны; нередко разделял трапезу с братиею; относился к скитянам с таким вниманием и отличался таким смирением, что вызывал сим удивление и возбуждал к себе глубокое уважение в братии».

В начале 1907 года двое юношей, Иван и Николай Беляевы, только что окончившие гимназию, пришли к решению оставить мир и поступить в монастырь. Выбор их пал на Оптину пустынь. Благословение на монашество они получили от своего духовного отца священника Петра Сахарова, настоятеля церкви Иоанна Предтечи на Пятницкой. Отец Петр привел их к владыке Трифону, своему товарищу по Духовной академии.

Владыке понравились благочестивые юноши. Он сказал:

— Я вас направлю в Оптину.

И отправил их под руководство отца Варсонофия в оптинский скит. Так начал свой иноческий путь иеромонах Никон (Беляев), ученик и последователь старца Варсонофия.

Весной 1912 года старец Варсонофий был переведен из Оптиной пустыни в подмосковный Старо-Голутвин монастырь, находившийся в ведении епископа Дмитровского Трифона. 5 апреля владыка возвел его в Богоявленском монастыре в сан архимандрита и обещал всякую помощь в трудах по восстановлению той обители, где теперь отец Варсонофий вступил в должность настоятеля. Через год, проведенный старцем в подвижнической деятельности, он заболел и скончался. В Старо-Голутвине панихиду по нем служил сам владыка Трифон и сказал при этом столь прочувствованное и теплое слово, что все в храме плакали. «Господь прослезился над Лазарем, — говорил он, — хотя и знал, что воскресит его... И мы восклицаем: „Отче, отче! Зачем ты ушел от нас! На кого ты нас покинул? Что мы будем теперь делать? Как же ты оставил нас сиротами?“ — Владыка сделал земной поклон перед гробом старца и сказал: — Низкий тебе поклон, дорогой брат, батюшка, за твою любовь ко мне, за твои чудные беседы, за драгоценные наставления... А еще тебе земной поклон за твоих духовных детей... Батюшка жил скорбями своих детей и сгорел в скорбях».

Гроб старца Варсонофия был отправлен для погребения в Оптину пустынь. Владыка Трифон впоследствии (он скончался 14 июня 1934 года) часто вспоминал и отца Варсонофия, и других оптинцев. Он читал лекции-беседы об Оптиной с показом видов ее и портретов через световой проектор. Делился со слушателями воспоминаниями о старцах Амвросии, Исаакии. Рассказывал о том, как создан был женский монастырь в Шамордине (и написал брошюру об этом). Дух Оптиной поддерживал его в годы гонений от безбожников. Он душою был истинный пустынник. «Мы, братия, иноки, — говорил он, — знаем из нашего слабого, несовершенного опыта, как трудно телесному человеку оторваться от земли, мудрствовать не дольняя, а горняя».

Тайна монаха Климента

Писатель и философ Константин Николаевич Леонтьев в Оптиной пустыни

На протяжении ХІХ века в Оптиной пустыни побывало немало русских писателей. Одни были там проездом, проводили в ней кто часы, кто дни, а другие имели с великой и любимой русским народом обителью непрерываемую связь в течение всей своей жизни. Поэт Василий Андреевич Жуковский, уроженец села Мишенское, что близ Белева, где находились монастыри, духовно связанные с Оптиной, посетил обитель в 1837 году, во время путешествия по России с наследником-цесаревичем Александром Николаевичем (впоследствии государем императором Александром ІІ). Жуковский отметил 13 июля в своем дневнике, что из монастырей «ни один не производит большей благоговейности», чем Оптина.

Это был год смерти Пушкина. Жуковский зимой хоронил великого поэта, пережив дни весьма тяжкие для родных и друзей Пушкина, ведь Василий Андреевич был учителем его и в жизни, и в поэзии, верным другом и защитником. Заезд в Оптину, пусть кратковременный, совершил едва ли не переворот в душе поэта, который хотя и был православным христианином, но имел веру нецерковную, романтически-прекраснодушную. Пушкин, ученик его, в последние два-три года показал ему благой пример — начал церковную христианскую жизнь. Это отразилось и в его стихах. И тогда Жуковский с каким-то теплым и смиренным чувством понял, что из учителя становится учеником... Все это он вспомнил в Оптиной, где на богослужении помянул раба Божьего убиенного Александра... Когда коляска его съехала с парома на берег Жиздры и покатила к Козельску, он крепко, весьма крепко задумался.

Примерно в это же время, может быть, годом позже, стала духовным чадом оптинского старца Макария Наталия Петровна Киреевская, а за ней вскоре и муж ее, Иван Васильевич Киреевский, племянник Жуковского, писатель-славянофил, потом философ, посвятивший свой глубокий талант Церкви.

Можно вспомнить и Гоголя: друг Ивана Васильевича Киреевского, прославленный уже тогда писатель переживал огромное внутреннее напряжение — он желал подчинить свое перо Церкви, ломал себя как художника, искал прямого, «отеческого» пути, многое сделал уже, но духовное преображение художественной формы все не давалось... Два или три раза он побывал в Оптиной, незадолго до своей ранней кончины. Он беседовал там со старцем Макарием, с некоторыми монахами, потом писал им, просил молиться о себе. О нем долго помнили в Оптиной. Полагали, что Гоголь даже просил старца принять его в скит... Да, в душе Гоголя было такое устремление — он был аскет, любил Церковь и монашество. Он читал внимательно богослужебные тексты и делал выписки. Последней его книгой было изложение и толкование Божественной литургии.

Приезжал в Оптину пустынь к старцу Амвросию Ф. М. Достоевский, искавший здесь утешения после кончины своего маленького сына и нашедший необходимую тональность для «Братьев Карамазовых»... Заезжали в обитель из писателей — С. М. Соловьёв, А. Н. Муравьёв, А. П. Бащуцкий, А. К. Толстой, С. П. Шевырёв, М. А. Максимович, С. И. Жихарев, М. П. Погодин, И. М. Снегирёв, Б. Н. Алмазов, А. Н. Апухтин, К. Р. (великий князь Константин Константинович Романов). Это, однако, были «гости», а мы обратимся теперь к Константину Николаевичу Леонтьеву, который, как Киреевский, был в Оптиной своим.

Леонтьев родился в 1831 году в родовом калужском поместье Кудиново, что недалеко от города Мещова. После одной из поездок в Оптину пустынь, еще отроком, он скажет матери: «Вы меня больше сюда не возите, а то я непременно тут останусь».

Жизнь Леонтьева была полна страстей и резких поворотов, но тайное его стремление к Богу росло. Он писал художественные произведения — повести и романы, где изображалась мирская жизнь, часто нерусская, и автор любовался пестротой, экзотикой Востока. Леонтьев много лет находился в Турции на дипломатической службе. В 1871 году он тяжело заболел, явились признаки холеры, от которой тогда много людей скончалось вокруг него. И вот, ужаснувшись тому, что он до сих пор жил беспечно, не думая о своей душе, он дает обет уйти из мира, постричься в монахи. Болезнь отступила. Он поехал на Святую Гору Афон, прожил там в русском Пантелеимоновом монастыре около года, присматриваясь к жизни иноков. Но великие духовные старцы — настоятель монастыря иеросхимонах Иероним (Соломенцов) и духовник схиархимандрит Макарий (Сушкин) — убедили его пока отложить постриг и отправили в Оптину пустынь к старцу Амвросию, дав ему письма к старцу и святыни в дар. Константин Николаевич приехал в Оптину и нашел здесь желанный сердцу приют. Он стал духовным чадом старца Амвросия.

С этой поры Леонтьев часто приезжает в скит и живет, где благословят, иногда по три, по четыре месяца подряд (так было в 1874, 1875, 1879 и 1880 годах). В скиту он сблизился с отцом Климентом (Зедергольмом), автором книг об оптинских старцах, преподобных Леониде и Антонии. После кончины отца Климента Леонтьев написал о нем книгу «Отец Климент (Зедергольм), иеромонах Оптиной пустыни», изданную в 1882 году. Леонтьев с любовью вспоминал о долгих беседах с отцом Климентом в его скитском домике, где было много книг. Это были беседы всегда о вере, о монашестве.

В 1886 году Леонтьев все лето прожил в скиту, в келье тогда уже покойного отца Климента, думая о том, что «пора свить себе последнее гнездо здесь, в Оптиной». И вот осенью 1887 года он нанял пустовавший тогда около трех уже лет дом-усадьбу, находившуюся близ стен Оптиной, перевез туда из Кудинова свою обстановку, книги, взял и прислугу. На это переселение благословил его старец Амвросий. Отныне Леонтьев постоянно исповедуется у него, берет благословение на очередное сочинение (он пишет публицистические и философские статьи). Старец приглашает его на богослужения, происходящие в его скитской «хибарке». Вот Леонтьев пишет: «Сосны, ели, птицы разные, изобилие плодов земных вокруг, память смерти и в то же время некоторое кроткое умиление покоем старости моей... Иногда вижу иных монахов и мирян приезжих. Очень часто у отца Амвросия бывают в келье домашние всенощные; почти всегда не выстаиваю, а высиживаю [курсив К. Л.] их в креслах... Отец Амвросий так иногда и лежит даже от слабости во время службы» (27 июля 1887 года). У Леонтьева тогда начали болеть ноги.

Дом, где жил Леонтьев, стал потом известен как «консульский», как бы в память о том, что Леонтьев был консулом в Турции. «Этот дом я нанял, — писал он, — у монастыря за 400 рублей серебром (с дровами... с водой и даже с молоком со скотного двора). Я отделал его заново по своему вкусу... Старая мебель материнская... портреты родных... Кабинет особо (с видом на поля)... Зала большая внизу, есть комнаты и для гостей; и я, хотя и опять совсем больной, счастливее теперь и покойнее многих здоровых. Правда, у меня открылись на ногах опять раны, и кашель не дает спокойно спать... <...> ...Родина (Калужская губерния), летом природа прекрасная, лес, река, луга большие...» (7 ноября 1887 года).

Леонтьев пишет об Оптиной: «Здесь летом можно познакомиться с людьми всякого рода, начиная от сановников и придворных до юродивых и калик перехожих! Только, разумеется, надо пожить, а не мелькнуть на недельку. Здесь от мая до октября жизнь несравненно полнее, разнообразнее и поучительнее, чем жизнь в столичном все том же ученом, среднем и литературном кругу. В Оптиной летом, особенно если взять ее вместе с Козельском, соседними деревнями и помещичьими усадьбами, с богомольцами как знатными, так и простыми, видишь в сокращении целую Россию, понимаешь, как она богата. <...> Оптина со всеми упомянутыми придатками и пестротой летнего приезда — это хорошая жизнь в современности» (1 марта 1889 года).

30 мая того же года он пишет: «„Здесь русский дух! Здесь Русью пахнет“, и во многих отношениях Русью очень старой даже, до сих пор еще благополучно отстаивающей себя от России новой, либеральной и космополитической, от мерзкой России пара, телефонов, электрического света, суда присяжных, пиджака...» Здесь, в доме возле Оптиной, Леонтьев пишет философские статьи, в которых размышляет о судьбах России и русской культуры, делает неожиданные прогнозы о грядущей жизни общества, — статьи яркие, вызывающие на спор, но пронизанные светом живой веры в Божий Промысл. В частности, в одной из статей он отмечает возрастающее влияние Оптиной пустыни не только на простой народ, но и на образованное общество.

«Недавно в наш оптинский скит, — писал Леонтьев в статье «Добрые вести» 1890 года, — поступили послушниками двое молодых людей из лучшего нашего дворянства... Они двоюродные братья. Оба женаты; супруги их молоды и красивы; средства их настолько хороши, что госпожа Ш[идловс]кая в своем воронежском имении устроила на свой счет женскую общину, в которой, как слышно, и будет сама настоятельницей.

И мужей, и жен одели здесь в Оптиной в монашеское платье, и обе молодые дамы уехали в Воронеж, а мужья остались в скиту.

В последний раз, уже облаченным в подрясники, им позволили сходить в гостиницу проститься с мужьями, братьями, и прощание это, говорят, было до того трогательно, что старый монах-гостиник, человек торговый и вовсе не особенно чувствительный, плакал, глядя на них, и восклицал: „Господи! Да что же вы это делаете? Да как же вы это такие молодые расстаетесь?! Да разве это так можно! Боже мой!“

Жили обе молодые четы между собою в полном согласии, и когда одна приезжая дама спросила у госпожи Шид[лов]ской... что побудило их решиться на такой геройский шаг, — она отвечала: „Мы были слишком счастливы!“

Вот истинно христианский страх!»

В этом доме посетил Леонтьева Великим постом 1890 года Лев Николаевич Толстой, с которым он был коротко знаком. Леонтьев выступал в печати с отзывами на его произведения. В письме от 10 декабря 1890 года он пишет: «Мне теперь привезла на днях одна молодая помещица его „евангелие“ (рукописное, конечно). Она давно его приобрела, но боится без моей помощи с ним ознакомиться... Я начал было его, но скоро соскучился, увидавши с первых страниц, что это весьма известная и не новая проповедь всечеловеческой „любви“ как „искусства для искусства“, без всякой надежды на помощь и награду свыше, ибо особого Бога (как он говорит) нет; однако положил себе уроком дочесть до конца понемногу этот преступный и пошлый бред зазнавшегося и избалованного человека, который, видимо, верит в какую-то святость собственных наклонностей и мыслей... <...> Он бы ходил и по всем деревням, убивая веру мужиков, если бы не знал, что ему не даст полиция этого делать! А где может — делает. Был ведь он и у меня прошедшим Великим постом. Просидел часа два, проспорил; был очень любезен, обнимал, целовал, звал: „Голубчик Константин Николаевич!“ <...>

Под конец свидания и беседы я сказал ему:

— Жаль, Лев Николаевич, что у меня нет достаточно гражданского мужества написать в Петербург, чтобы за вами следили повнимательнее и при первом поводе сослали бы в Тобольск или дальше под строжайший надзор; сам я прямого влияния не имею, но у меня есть связи, и мне в Петербурге верят сильные мира сего.

А он в ответ, простирая ко мне руки:

— Голубчик, напишите, сделайте милость... Я давно этого желаю и никак не добьюсь!»

Своеобразные отношения были у Леонтьева с Афанасием Афанасьевичем Фетом, также давним его знакомым. В конце 1880-х годов старый уже поэт выпустил несколько сборников новых стихотворений под общим названием «Вечерние огни», где было много стихотворений о любви. Вот это-то и возмутило Леонтьева. «„Вечерними огнями“, — писал он, — восхищаться, как другие, решительно не могу! „Люблю тебя“ (кх! кх!)...» Старец Амвросий, узнав, что Леонтьев хочет «громить» старческие стихи Фета о любви, отнесся к этому очень неожиданно. «Вообразите, — писал Леонтьев, — отец Амвросий, узнавший от кого-то со стороны о моем намерении, прислал мне из скита запрет — сказал: „Пусть уж старика за любовь-то не пронимает. Не надо“. Я, конечно, очень охотно положил „дверь ограждения на уста мои“ (ср.: Пс. 140, 3]» (17 февраля 1889 года).

Вот как не просты старцы оптинские! Отношение отца Амвросия к Фету — «умнее» леонтьевского... В самом деле — стихи Фета на поверхностный взгляд как бы языческие, но в них нет главного для языческого отношения к любви: распущенности. У Фета — целомудрие, тишина, а часто есть и христианские, и даже православные отзвуки.

Много лет находясь вблизи старца Амвросия, Леонтьев не уставал удивляться его необыкновенной духовной одаренности от Господа. Это был поистине великий человек. Был момент, в 1878 году, когда Леонтьев, испытывая трудности (бытовые, семейные), не знал, за что взяться, и написал об этом отцу Амвросию. Тот просто велел ему приехать в Оптину. «Это духовное приказание было для меня совершенным сюрпризом, — писал Леонтьев. — Отец Амвросий вообще очень мягок и осторожен со мной. И это решительное слово его ужасно обрадовало меня и доказало мне, что он полагается больше прежнего на мою веру. С души как камень спал».

Вот несколько отрывков из писем Леонтьева, где он говорит об отце Амвросии.

«Пока я не знаю взгляда отца Амвросия, я ничего сам решить даже и „про себя“ не могу...» (9 марта 1889 года). «Что касается до ума отца Амвросия, то уж это мы знаем. Это удивительно тонкий ум и именно в практическом направлении, а не в собственно — мыслительном. Мудрость, скажу просто — даже ловкость батюшки отца Амвросия изумительны и в способе духовного руководства, и в хозяйственных делах (например, создание Шамордина в четыре с половиной года), и, наконец, и в политике даже, которую он по своему положению и значению вынужден вести между архиереями (которые все меняются), между требованиями разнообразной паствы своей, претензиями монахов... Какая тут простота ума!.. <...> Твердость характера, справедливость, прямота веры и добрых целей...» (28 января 1891 года).

«Отец Амвросий по натуре и по уму склада более практического, чем созерцательного. „Практического“, разумеемся, не в каком-нибудь мелком смысле, а в самом высоком и широком. В том смысле, например, в каком и Евангельское учение можно назвать в высшей степени практическим. И любовь, и жестокие угрозы, и высшие идеалы отречения, и снисхождение к кающимся грешникам. Прибавлю еще: он скорее весел и шутлив, чем угрюм и серьезен — весьма тверд и строг иногда, но чрезвычайно благотворителен, жалостлив и добр... Теорий моих и вообще „наших идей“, как вы говорите [это пишется В. В. Розанову. — Примеч. сост.], он не знает, и вообще давно не имеет ни времени, ни сил читать. Но эпоху и людей он понимает превосходно, и психологический опыт его изумительный. Иногда, впрочем, приказывает себе вслух читать некоторые рекомендованные ему небольшие статьи» (14 августа 1891 года).

В начале 1891 года отец Амвросий постриг Леонтьева в монашество с именем Климента. Леонтьев был очень болен: он перенес дизентерию, заражение крови, у него был тромбофлебит, плохо работало сердце, кроме того — быстро развивающаяся болезнь мочевого пузыря, грозившая большими неприятностями. Однако он, сам по университетскому образованию врач, не унывал, а жизнь в Оптиной давала дополнительные силы. Старец Амвросий был прозорлив, он видел, что дело идет к концу, причем как для него самого, так и для Леонтьева. Он благословил его ехать в Троице-Сергиеву лавру, чтобы быть ему ближе к Москве, к врачам, ведь может потребоваться срочная операция.

«Старец настойчиво, уже с весны побуждает меня к этому переселению... говорит: „Не должен христианин напрашиваться на слишком жестокую смерть. Лечиться — смирение“. И даже торопит отъездку, пока не холодно. Может быть, у него есть и другие обо мне соображения, о которых он умалчивает... А если бы он сказал: „Не ездите и готовьтесь здесь умирать“ (как он иным и говорит иногда), то я, конечно, остался бы».

Из Троицкой лавры, где он поселился в гостинице, Леонтьев пишет: «Уезжая, я благословился у старца возвратиться в Оптину около 15 сентября». (К этому письму примечание: «Замечу, однако, кстати, что старец как-то особенно настойчиво выпроваживал меня к Троице. Почему — не понимаю. Явный повод, конечно, — близость специалистов по моей болезни, могущей причинить слишком лютую смерть. Но что-то подозревается, и тайное, а что — не знаю». (Эту тайну Господь скоро, очень скоро откроет ему.)

В тот год, находясь в Шамординском монастыре, где старец Амвросий простился с Леонтьевым («Прости меня, прости!» — говорил старец ему), батюшка заболел и не смог вернуться в Оптину. Скончался там 10 октября. Спустя неделю, узнав об этом, Леонтьев пишет: «Кончина моего старца отца Амвросия не застала меня врасплох; он был так слаб, что я дивлюсь, как он мог еще дожить до 79 лет. Я столько лет ждал со дня на день его смерти, что теперь ничуть этим не поражен. Понимаю, конечно, что встретятся еще не раз случаи, если проживу еще долго, когда я буду восклицать: „Где отец Амвросий?“ Но что же делать! Воля Божия!»

Но если отцу Амвросию было 78, то Леонтьеву (отцу Клименту) только 60 лет. И тем не менее 12 ноября того же 1891 года он скончался — и не от своих старых и грозивших ему недугов, а от воспаления легких: он случайно простудился, сидя у открытого окна... Его похоронили на кладбище Гефсиманского скита, что близ Сергиева Посада.

Это был писатель первого ряда, своеобразный и в творчестве, и в жизни. Многие деятели культуры отмечали, что Леонтьев — борец против уравниловки, однообразия, против пошлости мещанства, собственно, против насильственного умерщвления народа.

«В жажде равенства, — писал Н. А. Бердяев, — охватившей мир, он почуял и пытался раскрыть дух антихриста, дух смерти и небытия». Леонтьев видел начало того страшного слияния народов и отдельных личностей в серую массу без лица и национальности, которое грозило охватить Америку, Европу, Россию... Писатель, ученик оптинского старца, он ярко и беспощадно изображает будущее, видя его ростки уже в своем времени; этому много помогало глубокое проникновение писателя в святоотеческую духовность.

Леонтьев под руководством старца Амвросия занимался умным деланием — творил Иисусову молитву. Старец учил его тонкой борьбе с дьявольскими приражениями к уму. Бывало также, что старец благословлял его писать ответы на письма, полученные им, старцем, от людей, ищущих духовного совета.

Так, в марте 1888 года он ответил на ряд вопросов студента Московского университета. Письмо Леонтьева — очень серьезное и в то же время яркое как по мысли, так и по живым деталям, так как он приводит случаи из своей собственной жизни по тому или иному поводу. В этом письме есть очень тонкие моменты. Например, он пишет: «Мы все нынче ищем сразу сильного чувства, трепетного ощущения, искренности и т. д. Это большая ошибка. Не только ровную молитву приобрести невозможно, но и ровная вера едва ли кому-нибудь доступна, разве великим подвижникам (и за то, что у них вера всегда ровна, я не ручаюсь; свидетельств святоотеческих на это не помню). Помните евангельское: Верую, Господи, помоги моему неверию [Мк. 9, 24]? Можно считать себя верующим, но нельзя никогда считать себя достаточно верующим».

Разобрав затем целый ряд вопросов, Леонтьев пишет: «Не знаю, хорошо ли я объясняю, но я передаю Вам то, чем руковожусь в жизни сам. Так меня учили и древние аскетические писатели, и духовные старцы нашего времени». И в конце письма: «Писано по благословению оптинского старца отца Амвросия. Март 1888 года. Оптина пустынь». Можно заметить: многие ли из русских писателей так прилепились к духовным наставникам, многие ли занимались чтением аскетических творений подвижников духа? Впрочем, изучение жизни и творчества К. Н. Леонтьева еще впереди — еще нет его полного жизнеописания.

Леонтьев в своих сочинениях много упрекал интеллигенцию, и особенно дворянство, за то, что они отдалялись и от Церкви, и в том числе от монашества, очевидно, поддаваясь настойчивой пропаганде либералов, поборников «свободы»... «Позволю себе думать, — писал он, — что в наше время нужно считать не совсем оконченным христианское воспитание того человека, который не дал себе труда познакомиться с монашеским учением, не искал общения с истинно духовными людьми» (статья «Добрые вести»). Рассуждая о страшной деградации общества в западных странах (в немалой степени и в России), о духовном упадке или едва ли не смерти заживо, Леонтьев все же говорит: «Пока религия жива, все еще можно изменить и все спасти».

Владыка оптинского духа

Оптинские связи епископа Михея (Алексеева)

Каждую неделю причащался Святых Христовых Тайн в Андреевском соборе Кронштадта командир 7-го флотского экипажа капитан 1-го ранга Михаил Федорович Алексеев, морской офицер из дворян. Он в течение почти двадцати лет, с 1872 года, был духовным чадом протоиерея отца Иоанна (Сергиева) Кронштадтского и считался своим человеком в соборе — батюшка разрешал ему прислуживать в алтаре. И вот Великим постом 1890 года, ненастным мартовским днем пришел он к отцу Иоанну с горестным известием о скоропостижной кончине своей молодой супруги. Сразу же после похорон потрясенный горем капитан по благословению своего духовного отца подал рапорт об отставке и вскоре получил ее. Судьба его резко изменилась, на взгляд посторонних людей — неожиданно и лишь по причине постигшего его горя, а на самом деле закономерно: отец Иоанн, зная его благочестивое устроение и превышающую всякие земные привязанности любовь к Богу, благословил его вступить на путь монашества, идти послушником в Иоанно-Предтеченский скит Оптиной пустыни под руководство великого старца Амвросия. Михаил Федорович увидел в этом волю Божию, оставил все и 16 апреля уже был в обители, о которой он знал и раньше и всегда считал, что этот монастырь «самой строгой жизни». Старец Амвросий с любовью принял его под свое крыло. «Я здесь укрепился, — писал впоследствии владыка, — оставил земную суету и, вдумываясь в свои дела, исправлял свои недостатки под руководством старцев. Там я думал остаться навсегда».

Два с половиной года пробыл Михаил Федорович в скиту. Осенью того же, 1890 года, 13 октября, старец Амвросий послал двух скитян в Петербург — монаха, заведовавшего рыбной ловлей на реке Жиздре, и с ним послушника Михаила, как знакомого и с городом, и с обычаями в свете и при Дворе. Дело это происходило следующим образом. «В предшествовавшее этой осени лето, — писал архимандрит Агапит (Беловидов) в своем жизнеописании старца Амвросия, — на оптинской монастырской даче такой был удачный лов стерлядей в реке Жиздре, какого никто из старожилов не помнил. Поймано было их не один десяток, величиной около полутора аршина [то есть около 1,07 м. — Примеч. сост.]. По желанию старца несколько самых хороших отборных стерлядей послано было ко Двору его величества, [ныне] покойного государя императора, к 17 октября, памяти избавления от смертной опасности его и всего его августейшего семейства [при крушении царского поезда близ станции Борки. — Примеч. сост.]. Благостнейший государь так был внимателен к сему оптинскому приношению, что лично изволил принять двух оптинских монахов, посланных по сему случаю, подал им для целования свою царственную руку и сказал им несколько приветливых слов. Когда же монахи сказали государю, что оптинские старец и настоятель кланяются его величеству, и сами поклонились ему в ноги, тогда и государь, по глубочайшему своему христианскому смирению, изволил слегка поклониться в ответ на оптинское приветствие и отпустил монахов с миром восвояси». Эта встреча происходила в Гатчине.

Отсюда оптинцы поехали в Кронштадт, к отцу Иоанну, день ангела которого должен был быть через два дня. Ему в подарок посланники старца Амвросия и настоятеля монастыря архимандрита Исаакия повезли также двух огромных жиздринских стерлядей. Вот и Андреевский собор. Когда оптинцы пришли сюда, начиналась литургия. «Придя в алтарь, — рассказывал впоследствии владыка, — я просил благословения у отца Иоанна, но он отошел от меня, не благословив и не сказав ни слова. Также, когда я вторично подошел к нему, он опять не захотел благословить меня. Только уже на третий раз он спросил меня: „Как ты здесь?“ После моего ответа: „За послушание“ — не только благословил, но и не мог подобрать слов, чтобы выразить свою радость. Дело в том, что у батюшки многие кронштадтские жители брали благословение идти в монастырь, а потом, когда их одевали в монашескую одежду, возвращались в Кронштадт, где и жили, называя себя монахами. Этого батюшка весьма не любил и, увидев меня и думая, что и я ушел из монастыря самовольно, весьма огорчился».

Старец Амвросий с лета 1890 года находился в Шамординском монастыре. В связи с нездоровьем и сырой погодой он никак не мог выехать оттуда, вернуться в Оптину и оставался там в ожидании перемены к лучшему, в особенности погоды. В Шамордине его навещали оптинцы и все, кому было необходимо его видеть. Он принимал людей, часто и при крайнем изнеможении сил. Навещал его, видимо, и послушник Михаил, может быть, и не раз, так как известно, что отец Амвросий благословил его на поступление вольнослушателем в Московскую духовную академию. Благословил на это его и отец Иоанн. В октябре 1891 года старец Амвросий скончался в Шамордине, тело его было крестным ходом перенесено в Оптину пустынь, и тут состоялись похороны. Послушник Михаил нелегко перенес, как и весьма многие, эту утрату. Еще некоторое время он оставался в скиту. Здесь пострижен был в рясофор с оставлением прежнего имени.

На Рождество Христово 1891 года прибыл в скит послушником (его благословил еще при своей жизни на это старец Амвросий) полковник Павел Иванович Плиханков, будущий старец Варсонофий. Возраст и воспитание послушников Павла и Михаила были примерно одинаковы, оба дворяне, военные в больших уже чинах, весьма (в мирском смысле) образованны. И оба устремлены к уничтожению в себе мирского человека, к жизни во Христе, готовы на всякие ради этого лишения. Можно думать, что между ними в скиту были беседы, не говоря о молитвенном общении. Послушник Павел вел записи (вначале келейные записки, а потом и Летопись скита). Вот запись его от 1892 года: «Сентября 4-го, утром в четыре часа, отбыл из скита для поступления в Московскую духовную академию рясофорный монах Михаил Федорович Алексеев, в миру — капитан 1-го ранга Балтийского флота».

10 октября архимандрит Антоний (Храповицкий), ректор академии, постриг Михаила Федоровича в мантию с именем в честь преподобного Михея, ученика святого Сергия Радонежского. Спустя неделю отец Михей был рукоположен во иеродиакона, а 16 мая 1893 года во иеромонаха. Не только отцу Михею, но и большинству студентов нравился ректор своей бескомпромиссной приверженностью к истовому Православию и к традиционному для него аскетизму. К тому же он был одним из самых деятельных монархистов и патриотов России. Его влияние на учащихся было огромно, так как он при глубине своих знаний блестяще владел устной речью. Кроме учебных лекций, он устраивал у себя келейные собеседования, которые очень много полезного дали учащимся. Отец Михей не пропустил тогда ни одного такого собеседования. Он во всем сходился во взглядах с архимандритом Антонием.

В 1896 году отец Михей окончил Духовную академию и был выпущен со званием кандидата богословия. В ближайшие годы он пережил несколько назначений, не дававших нигде в полную силу развернуться. Сразу после выпуска — смотритель Жировицкого духовного училища при одноименном монастыре в Западной Белоруссии. Через полгода, с 4 декабря, — синодальный ризничий в Москве и одновременно настоятель храма Двенадцати апостолов. Спустя год — настоятель Иосифо-Волоколамского монастыря с возведением в сан игумена, а через полгода — в сан архимандрита.

В 1900 году он послан был сопровождать санитарный отряд, который перевозил раненых русских воинов из Китая во Владивосток во время «боксерского» восстания. Пароход «Царица» вышел из Одессы, на пути посетил Цейлон и через Индийский океан достиг Китая. Миссия была выполнена блестяще. Архимандрит Михей получил благодарность императрицы Марии Феодоровны, покровительницы русского Общества Красного Креста. 20 июня 1901 года новое назначение — настоятелем в Херсонский святого Владимира монастырь, основанный знаменитым проповедником и духовным писателем архиепископом Херсонским и Таврическим Иннокентием (Борисовым). Наконец, 18 мая 1902 года архимандрит Михей наречен был во епископа Сарапульского, второго викария Вятской епархии. Хиротония состоялась в вятском кафедральном соборе святого благоверного князя Александра Невского 19 мая того же года. Так начался славный архиерейский путь владыки Михея, бережно сохранявшего на высоких кафедрах оптинское аскетическое устроение.

В любви к ближнему мало было ему равных среди иерархов; несмотря на множество епархиальных забот, он всегда находил время для сбора средств в пользу нуждающихся крестьян, особенно детей. Многие детские приюты получали собранную им помощь. В связи с этими делами у него были встречи и переписка с великой княгиней Елисаветой Феодоровной, впоследствии преподобномученицей. Она часто благодарила владыку Михея за помощь не только бедным, но и паломникам в Святую Землю и Русской православной миссии в Иерусалиме. Позднее они встретились и в Оптиной пустыни.

В августе 1906 года владыка был перемещен в Волынский край первым викарием к бывшему ректору Московской духовной академии, а теперь архиепископу Антонию (Храповицкому). Они вместе повели борьбу с унией и вообще католическим влиянием на русских крестьян. Через два года последовало назначение на Архангельскую кафедру. Сбылось предсказание отца Иоанна владыке Михею: «Будешь на родине моей архиереем». В 1909 году владыка приезжал в Петербург на похороны отца Иоанна, а потом, вернувшись в Архангельск, отправился в Суру, на родину великого кронштадтского пастыря, где молился в храме заложенного отцом Иоанном женского монастыря. Епархия была огромной — владыка Михей изъездил ее всю, побывал на Соловках и в Печенгской обители, где монахи подвизались в суровых условиях Заполярья.

17 апреля 1912 года состоялось последнее его назначение — епископом Уфимским и Мензелинским. Когда-то подвизался здесь архиепископ Филарет (Амфитеатров), по последней кафедре митрополит Киевский и Галицкий. Им заложены были здесь крепкие основы церковной православной жизни, но край населен был преимущественно инородцами — башкирами, татарами, черемисами, среди которых издавна действовали шаманы и отчасти мусульмане. Миссионерство требовало огромных трудов. Владыка Михей немедленно принялся за труды. Он открыл Берёзовско-Богородицкий женский монастырь на Каме, куда великая княгиня Елисавета Феодоровна прислала образ Спасителя — Царя Славы, выполненный ею собственноручно. Уфимское духовное училище также было всесторонне укреплено. Совершались частые миссионерские поездки.

Но здоровье владыки к этому времени пришло в большое расстройство, так что он вынужден был проситься на покой. Синод уволил его на покой в Почаевскую лавру, но владыка через малое время, в январе 1914 года, добился перемещения, также на покой, в родную Оптину пустынь. Здесь его приняли с любовью. Наместник отвел ему отдельный корпус, куда владыка перевез свои необходимые вещи и большую библиотеку, которую в начале 1917 года пожертвовал в библиотеку монастыря. «Покой» его заключался, несмотря на слабое здоровье, не в отдыхе и праздности, а в постоянном служении в храме и в собеседовании с братией о духовном. К нему за разрешением многих вопросов постоянно обращались и благочинный, и настоятель, которым тогда был архимандрит Ксенофонт (Клюкин) (он скончался 30 августа 1914 года, и настоятелем стал архимандрит Исаакий (Бобраков), будущий священномученик).

В Летописи скита Оптиной пустыни отмечалось:

«17 [января 1914 года]. Скит посетил преосвященный Михей, епископ Уфимский. Начало монашества он полагал в сем скиту. В настоящее время владыка приехал в Оптину на покой».

«26 [января]. Литургию в монастыре служил преосвященный Михей».

«2 [февраля]. Сретение Господне. Литургию в монастыре служил преосвященный Михей. Вечером владыка посетил старца отца Нектария».

«25 [марта]. Литургию в монастыре служил преосвященный Михей».

«6 [апреля]. Светлое Христово Воскресение. Литургию в Казанском соборе служил преосвященный Михей, а в больничной церкви архимандрит Ксенофонт. В скиту в семь часов было отслужено бдение, на котором присутствовал владыка».

«7 [апреля]. Литургию в скиту в новом храме служил преосвященный Михей. Пели два хора: монастырский и скитской. После обедни владыка сказал речь, в которой благодарил скитян за оказанную ему любовь».

«25 [мая]. День Святой Троицы. Литургию в монастыре служил преосвященный Михей; перед литургией был царский молебен. В семь часов в скиту началось бдение, на котором присутствовал преосвященный Евфимий».

«27 [мая]. Сегодня в начале 10-го часа утра прибыла в Оптину пустынь ее императорское высочество великая княгиня Елисавета Феодоровна. Преосвященный Михей, встретив ее высочество во Введенском соборе, сказал краткое приветственное слово».

29 мая владыка Михей с настоятелем и старшей братией после литургии, на которой великая княгиня причастилась Святых Христовых Тайн, посетил вместе с нею скит, там, в храме Иоанна Предтечи, владыка отслужил краткий молебен о здравии высокой паломницы. Потом она осматривала скит — библиотеку, трапезную, соборную келью, братское кладбище. Посетила кельи монаха Иова [Краснобаева] и старца Нектария [Тихонова]. 30 мая после вечерни и напутственного молебна владыка Михей сказал великой княгине прощальное слово и закончил его земным поклоном. «Момент был в высшей степени трогательный, — писал корреспондент журнала „Русский паломник“ (№ 29 за 1914 год). — Великая княгиня Елисавета Феодоровна также поклонилась до земли. А затем в сопровождении братии и всего народа направилась к парому, где приготовлены были экипажи. Весь путь от собора до парома усыпан был зеленью и цветами. Ее императорское высочество великая княгиня взошла на паром. Взошли и преосвященный Михей и другие начальствующие лица. Паром тронулся. А братский хор чудно запел величественный догматик пятого гласа: „В Чермнем мори...“ Затем возглашено было многолетие. И великая княгиня, попрощавшись с братией, причем поклонившись в землю настоятелю отцу Ксенофонту, милостиво раскланиваясь, села в экипаж и изволила отбыть на станцию Козельск».

В Летописи и далее столь же часто отмечаются служения епископа Михея. 16 июня он служил молебен о даровании дождя, и во время крестного хода к Амвросиевскому колодцу разразилась сильная гроза с громом и ливнем.

В июле 1914 года началась мировая война. По объявлении мобилизации из оптинского братства было призвано в армию около пятидесяти человек. Их провожали с любовью. 20 июля в Летописи записано: «По случаю отъезда братий, призванных по мобилизации, преосвященный Михей служил напутственный молебен».

К сожалению, в 1915 году скитская Летопись прервалась: ведший ее в 1914 году рясофорный инок Александр (Аваев), офицер запаса, отбыл на действительную службу. С 1 января 1916 года записи продолжил иеродиакон Кирилл (Зленко), будущий исповедник веры. Он отметил, что 7 января владыка Михей уехал в Петроград, а 2 февраля, на праздник Сретения Господня, возвратился и продолжил свои служения. Так, он возглавил торжественное богослужение на Благовещение (25 марта), совершавшееся в монастыре. В Неделю ваий литургию также совершал он. На Страстной седмице, в Пяток, в Казанском соборе владыка служил великую вечерню и вынос Плащаницы. 10 апреля — «все три службы: утреню, литургию и великую вечерню — совершал преосвященнейший епископ Михей» (за этой литургией он рукоположил во иеродиакона будущего преподобного — отца Никона).

Владыка Михей с братией встречал в Оптиной в 1916 году будущих мучеников за Христа. Это были великий князь Константин Константинович Романов, офицер, приехавший с фронта в краткий отпуск. Сначала он жил в Оптиной инкогнито, но его узнали и подивились его смирению. После его отъезда в Оптину прибыл великий князь Дмитрий Константинович, дядя предыдущего, — он приехал с племянницей, великой княгиней Татьяной Константиновной, муж которой погиб на фронте (она была сестрой князей-мучеников Константиновичей). Великая княгиня Татьяна примет монашество и будет настоятельницей Вознесенского русского женского монастыря на Елеонской горе.

6 мая запись в Летописи: «Царский день и тезоименитство преосвященного епископа Михея. Служба в монастыре. ... Литургию совершал сам владыка. ... Служащие и старшая братия приносили высокому имениннику почтительные поздравления с поднесением просфор. Маститый владыка отвечал всем поздравителям святительским благословением, отечески милостиво благодарил за приветствия. За литургией следовал торжественный молебен с провозглашением многолетий государю императору и всему царствующему дому, а также и преосвященнейшему владыке-имениннику. Достойно примечания, что празднование преподобному Михею в календарях отмечено 5 мая, тогда как служба преподобному положена на 6-е и отправляется на месте, идеже лежат его мощи, то есть в Троице-Сергиевой лавре, 6-го числа. Согласно сему и преосвященный епископ Михей празднует день своего Ангела тоже 6 мая».

8 сентября 1917 года владыка Михей произнес в храме слово, в котором, как отметил летописец, «обличал современное шатание умов и пороки; выяснял, какое грозное и страшное время мы переживаем, и призывал к молитве и покаянию во избежание конечного гнева Божия и гибели нашей». В октябре он говорил о том же: «Одна надежда — на Бога и на Преблагословенную Владычицу мира, всегдашнюю Покровительницу земли нашей... Владыка говорил, что если Господь Бог и Пречистая Богоматерь смилуются над нами, то все благоустроится и изменится на лучшее; но что для этого нужно нам каяться».

25 декабря, на праздничной литургии по случаю Рождества Христова, владыка, как сообщает летописец, «по обычаю, обратился к молящимся со словом назидания и утешения ввиду продолжающихся общественных бедствий: призывал к терпению, к покаянию в уповании на милосердие Божие, указал на милость Божию, выразившуюся в восстановлении в Русской Церкви Патриаршества, обратил внимание богомольцев на утешительное нововведение в чине архиерейской службы (в так называемой выкличке старейшего диакона — после освящения Святых Даров — возносится теперь моление и о предстоящих, „поминающих кийждо о своих [си] согрешениих“), привел примеры терпения и богоугодной жизни из теперешнего времени и лично ему, владыке, известные и призывал к подражанию им всех присутствующих».

В навечерие праздника Богоявления, в январе 1918 года, в Оптиной служил архимандрит Исаакий (Бобраков), а освящение воды совершал епископ Михей. Иеромонахи обходили в монастыре все здания, кропя их святой водой. 6-го же января, в самый праздник, литургию служил епископ Михей с отцами Исаакием и Феодосием.

23 января / 5 февраля этого года безбожная власть обнародовала декрет «Об отделении Церкви от государства и школы от Церкви», который сопровождался рядом инструкций. Местная власть не сразу окрепла, поэтому в обители все шло по-прежнему. Но пришлось для прикрытия создать монашескую сельхозартель, что было не так трудно, так как Оптина имела большое и хорошо налаженное хозяйство. Царская семья еще в 1917 году Временным правительством была отправлена в ссылку. Владыке Михею весьма горько было сознавать, что среди предателей, нарушивших присягу царю, причастных к аресту государя, был одним из активнейших его родной племянник — генерал Михаил Васильевич Алексеев. В июле пришло потрясающее известие о злодейском убиении всех членов царской семьи в Екатеринбурге. Царские предатели, пытавшиеся бороться с красными, терпели поражения. Генерал Алексеев со своими белогвардейцами, сражавшимися не за монархию, а за Учредительное собрание, был разгромлен. Сам он в том же 1918 году умер от тифа на Кубани. Божие возмездие настигло его во благовремении.

В 1919 году в государстве усугубилась всеобщая разруха. Хотя Оптина пустынь попала в список историко-культурных памятников и потому должна была быть сохранена, ее теснили и исподволь уничтожали.

Настоятеля и других монахов арестовывали, но пока, до времени, отпускали. В 1922 году вместе со старцем Анатолием (Потаповым) арестован был и владыка Михей, их доставили в Калугу, но потом отпустили. В 1923 году архимандрит Исаакий и многие монахи вынуждены были покинуть обитель и поселиться на частных квартирах в Козельске. Владыка Михей поселился близ этого города, в селе Морозово, у родственницы своей покойной супруги, имевшей там небольшую усадьбу. Владыка был болен, но изредка служил в приходском храме.

В мае 1923 года по требованию Калужского губисполкома оптинские монахи должны были покинуть пределы губернии и возвратиться каждый на место своего рождения. Находившиеся в Козельске иноки во главе с архимандритом Исаакием написали общее заявление с просьбой отменить это требование, так как в родных местах у них не осталось никого за давностью времени. Написал бумагу в таком же духе и владыка Михей.

«Когда ликвидировалась Оптина пустынь, — писал он, — тогда мне, проживавшему там на покое, предложили уехать оттуда, и я поселился в деревне Морозово Козельского уезда, у дальней родственницы своей покойной жены. Будучи преклонного возраста, мне 73 года от роду, и страдая грудной жабой и астмой с пороком сердца, а также геморроем при сильных кровоизлияниях, я не только не способен к переездам, но даже не могу обходиться без посторонней помощи.

18-го сего мая ко мне пришел председатель исполкома и потребовал, чтобы я в 24 часа уехал на родину в Петроград. Я указал ему, что при своей болезни и возрасте, а кроме того, не имея совершенно средств, я этого исполнить не могу, да к тому же, с малолетнего возраста уехавши из Петрограда, не имею там никого, кто взял бы меня на жительство и прокормление, тем более что нуждаюсь еще в особом уходе за собой. На это заявление получил категорический ответ, что это его не касается.

Тогда я обратился с письменным заявлением к Козельскому исполкому, но и там мне дали только отсрочку до 30 мая, после которой все же предписали уехать. 22 мая опять приходил председатель Хотинского исполкома и требовал немедленного выезда, грозя, если я не исполню его распоряжения, арестовать меня. Мне ничего не оставалось отвечать, как только просить дать средств на выезд и указать, где меня примут на жительство и прокормление, причем я просил объявить мне наконец, откуда и какое распоряжение он получил выселять меня из деревни Морозово. Тогда только мне было прочитано решение выездной сессии суда о выселении всех монахов из Калужской губернии. Я был поражен таким определением суда, так как никакого суда надо мной не было и никакого решения его не было объявлено; если бы было такое постановление суда, то оно, по закону, должно было быть объявлено подсудимым, но ничего такого не было никому объявлено, и мы не могли его обжаловать...

Я решительно не знаю, куда мне деться и какие гарантии, что меня и в дальнейшем не будут гнать?»

Владыку Михея оставили в покое. Высылка монахов не удалась, но вскоре власти другими способами добились своего, вырывая из среды монашества то одного, то другого, а то и несколько человек сразу, арестовывая, ссылая в лагеря и на поселение на окраины России, не только на Север, но и в Среднюю Азию. Начались и расстрелы. Безбожная власть чем больше укреплялась, тем более свирепела.

Владыка Михей скончался 3/16 февраля 1931 года, в день святых праведных Симеона и Анны, и был похоронен на Покровском кладбище Козельска. На погребение никто из епископов приехать не смог, оно было самым скромным. Могила его сохранилась до наших дней¹⁴.

В далекой северной ссылке, в деревеньке под городом Пинегой, умиравший от туберкулеза иеромонах Никон, ныне преподобный, узнав о кончине владыки Михея, поскорбел и вознес под северным небом молитву об упокоении его души. Владыка Михей был членом оптинского братства — здесь начал монашеский путь, здесь и закончил.

Жизнь и труды иеромонаха Алексия

Из оптинского патерика

Богослужение еще совершается, и паломников много, даже из отдаленных мест — из Орла, Тулы, Курска, из Москвы, из разных малых городов, сел и деревень разоряемой России. Старцы Анатолий (Потапов) и Нектарий (Тихонов), невзирая на трудности, принимают людей, которые приходят за духовной, а то и телесной помощью. Вот монахов в обители стало меньше — многих рясофорных и послушников взяли на военную службу, человек сто отправили в Калугу на какие-то общие работы. Гостиницы отобрали; в одной приют для беспризорников, в другой красноармейцы, в третьей богадельня. Многие кельи заняты солдатами, и запах ладана заменился там зловонием самогона, табака...

По территории расхаживает опоясанный ремнями, увешанный гранатами и с маузером на бедре «комендант» Оптиной из козельских милиционеров. Для него это уже не монастырь, а поселок Оптино с двумя «организациями» — племенным рассадником крупного рогатого скота и музеем «Оптина пустынь» с библиотекой. Рассадник, бывший все-таки полезным для всей губернии, так как трудившиеся в нем монахи работали на совесть, разваливается, потому что власти выживают оттуда именно монахов, заменяя их пролетариями, то есть бродягами и забулдыгами.

Музей же, подчиненный с самого начала московскому учреждению Главнаука, где еще держались у руля интеллигентные люди, только складывался, и, как казалось, прочно, всерьез.

Объединенная библиотека обители и скита в 30 тысяч томов стала по праву называться научной и потому строго охраняемой государством. Сохранялся при ней богатый архив. А прекрасную переплетную мастерскую со всеми замечательными станками и оборудованием все же успели разграбить козельские чиновники.

Система музейных «павильонов» расположилась в братской трапезной, Владимирском храме, доме настоятеля и других помещениях. Сюда начали собирать все исторически и художественно ценное — старинное священническое облачение, утварь, мебель, иконы, картины. В ризницах оставалось только самое необходимое. Настоятеля, архимандрита Исаакия (Бобракова), то арестовывали, то выпускали, но от всякого руководства отстранили. Арестовывали и других монахов, выискивая всякие предлоги. В кельях было холодно — все заготовленные дрова забрали оптинские «учреждения». Старец Анатолий, живший в домике близ Владимирской церкви, в эту морозную зиму 1919 года спал в полушубке и шапке, так как дров не хватало и почти все стекла в окнах были выбиты пьяными комсомольцами. Он говорил, однако: «Мы до конца потерпим с Божией помощью».

Музеем «Оптина пустынь», открытым в начале 1919 года, временно заведовал иеромонах Никон (Беляев), который надеялся, что пусть уж хотя в музее, но сохранится и не подвергнется разграблению достояние монастыря. Ему помогала приехавшая из Петрограда паломница журналистка Лидия Васильевна Защук, в 1938 году претерпевшая, уже как схимонахиня Августа, вместе с архимандритом Исаакием и другими мученическую кончину в Туле (ныне она местно прославлена в Тульской епархии). Л. В. Защук осенью того же года утверждена была Главнаукой в должности директора музея. Власти прекрасно видели ее твердую религиозную настроенность, любовь к старцам, понимали, что она делает все для сохранения монастыря и молитвенной жизни в нем, а музей — лишь прикрытие. Но пока ничего не могли сделать: мешала Москва. Однако местные власти постоянно придирались к ней, даже арестовывали, но вынуждены были отпускать. До поры...

Экспонаты были размещены в павильонах «Потолочной и стенной живописи», «Культовых предметов», «Бытовых предметов», «Кустарных изделий». Были павильоны «Литературный», «Гравюрный», «Рукоделия», а также два кабинета, посвященных живописи иеромонахов Даниила (Болотова) и Алексия (Виноградова).

Семидесятичетырехлетний иеромонах Алексий (Виноградов) не вставал с постели с декабря 1918 года. Келейник его с трудом отыскивал под снегом щепки или обломки хвороста и иногда протапливал времянку. Остатки красок в банках заледенели, кисти засохли — отец Алексий уже не работал. В эту последнюю зиму своей жизни он много молился, не выпускал из рук четок. Навещали его архимандрит Исаакий, отец Никон с Лидией Васильевной Защук. Приносили ему, что могли, из пищи, ставили сами самовар и согревались вместе с болящим чаем. Нельзя было не посоветоваться с ученым монахом — историком, археологом, художником — о делах музея. Он передавал музею все, что имел, — рукописи, книги, художественные работы, целый архив папок с записями. Просматривал и отдавал, а какие-то рукописи просил келейника сжечь.

Среди множества книг по русской истории, церковной археологии, богословию, а также богослужебных были и его собственные труды, изданные в разное время, в частности: «Краткие сведения о деревянных старинных храмах» (1877), «О деревянных старинных храмах Весьегонского уезда» (1877), «Опыт сравнительного описания и объяснения некоторых символических икон древнерусского искусства» (1877), «Родословное древо по памятникам христианской иконографии» (1879), «Исторический опыт западных христианских миссий в Китае» (1886), «История Библии на Востоке» (1889), «Китайская библиотека и ученые труды членов императорской духовной и дипломатической миссии в г. Пекине» (1889), «Миссионерские диалоги М. Риччи с китайскими учеными о христианстве и язычестве» (1889), «История английско-американской Библии» (три тома, 1890-е) и другие книги. Передал он и массу не напечатанных нигде работ по археологии, церковной истории и китайскому языку, в частности православный молитвенник на китайском языке и учебник грамматики китайского языка для русских, а также папки с записями и рисунками, сделанными во время археологических раскопок в Козельске. В Оптиной по предложению историка В. О. Ключевского, редактировавшего по просьбе Синода новое двенадцатитомное издание житий святых, отец Алексий написал замечательные жития святых – великомученика Георгия Победоносца и Пафнутия Боровского[12], которые и были помещены в соответствующих томах этого издания (ныне репринтно перепечатанного издательским отделом Оптиной пустыни). Конечно, здесь перечислены не все труды отца Алексия, так как полных сведений о нем самом и о его трудах пока не собрано.

Уже из этого перечня трудов отца Алексия мы видим, сколь сложны и разнообразны были его занятия. Однако, пользуясь теми, к сожалению, не очень подробными фактами, которые нам известны, расскажем по порядку о том, где родился, как жил и чем он занимался на свете Божием.

Его звали в миру Александром Николаевичем Виноградовым, он родился 5 февраля (старого стиля) 1845 года в селе Чамугове Весьегонского уезда Тверской губернии, в семье священника Николая Сергеевича Виноградова, известного миссионера, проповедовавшего против старообрядчества. В 1859-1865 годах Александр учился в Санкт-Петербургской духовной семинарии, а в 1867-1868 годах — в академии. Помимо духовных предметов, серьезно занимался рисованием, увлекаясь изображением древних русских церквей. Эти его рисунки увидел Федор Григорьевич Солнцев, академик живописи, церковный археолог, автор богато иллюстрированных книг о русских достопамятностях. В результате Александр поступил, не покидая семинарии, в школу рисования Общества поощрения русских художников, а потом и в Академию художеств.

По окончании семинарии он год прослужил в ней на какой-то должности и затем отправился в Ярославскую духовную семинарию, куда назначен был учителем иконописания и церковной археологии. Он увлекся церковной стариной, а вместе с тем бытом русского народа, фольклором — впоследствии передал Т. И. Филиппову рукописный сборник записанных им русских песен. В Ростове Великом, Борисоглебске, Угличе, Весьегонске и многих других древних городах Александр Николаевич находит и зарисовывает старинные деревянные храмы, составляет их подробное описание.

Будучи преподавателем, он одновременно учился в ярославском Демидовском лицее на юридическом факультете, который и окончил блестяще в 1871 году. Уже как юрист он был отозван в Петербург, где его прикомандировали к окружному военному суду. Эта работа оставляла много свободного времени, которое он употреблял на поездки для церковно-археологических изучений в русских городах. 5 ноября 1876 года он был избран членом Императорского русского археологического общества. 20 мая 1877 года — членом Императорского русского географического общества. В постоянных поездках Александр Николаевич сделал около тысячи рисунков с двухсот церквей и часовен — этот богатейший материал лег в основу великолепного справочника с иллюстрациями, изданного Археологическим обществом («Краткие сведения о деревянных старинных храмах...», 1877).

«Вчера был в заседании Археологического общества, — писал Александр Николаевич отцу 25 октября 1877 года, — где труды мои произвели самое отрадное впечатление на ученых специалистов... Общество наше намерено нарочно ходатайствовать перед казною и Комиссией о сохранении памятников старины — о некотором денежном вспомоществовании на починку этих памятников». Примерно в это время Александр Николаевич передал иконописной мастерской Воскресенского женского монастыря в Петербурге собрание снимков с древних икон, а Петербургской духовной академии — древнюю рукопись с крюковыми записями церковных напевов и обширную переписку своего покойного отца, протоиерея Н. С. Виноградова, с учеными и церковнослужителями.

В мае 1881 года Александр Николаевич принял монашеский постриг с именем Алексия (в честь святого праведного Алексия, человека Божия), затем рукоположен был в сан иеродиакона и иеромонаха. Ранее, в конце 1870-х годов, он занимался изучением китайского языка и собственно Китая, в основном по трудам великого синолога архимандрита Иакинфа (Бичурина), скончавшегося в 1853 году. И вот, уже как специалист, он в том же 1881 году поехал в Пекин в составе Русской духовной миссии. Там он принял участие в переводе православных церковных книг на китайский язык, в сооружении православного храма в Пекине, в собирании китайских книг и рукописей. Отец Алексий имел блестящие способности к изучению языков. Он знал основные европейские языки, из них очень хорошо английский. В Пекине он продолжал заниматься изучением китайского языка и его диалектов, а также монгольского языка.

В Китае отец Алексий заболел: то ли климат оказался для него тяжел, то ли еще что-то... Он долго перемогался, но вынужден был просить об освобождении от участия в миссии. В начале 1887 года он выехал из Пекина, имея назначение в Киево-Печерскую лавру. Долгий путь он посвятил изучению деревянных церквей Сибири. Когда он приехал в лавру, митрополит Киевский и Галицкий Платон (Городецкий) почти сразу отослал его на подворье Киево-Печерской лавры в Петербурге, находившееся на Васильевском острове.

В 1888 году отец Алексий начал выступать в петербургских ученых обществах с докладами об архитектурных памятниках Китая, демонстрируя при этом свои рисунки. 4 ноября 1889 года отец Алексий был избран почетным вольным общником Императорской академии художеств. В 1889-1891 годах в Петербурге вышло из печати несколько его научных трудов, за которые он получил от Синода наперсный крест. Императрица Мария Феодоровна удостоила его приема и беседы в Гатчинском дворце. Он предложил направить в Пекин группу русских архитекторов, художников и фотографов. В 1895 году отец Алексий вновь едет в Пекин, но через два года вынужден снова оттуда удалиться. И тем не менее за это время он там проделал огромную работу. На этот раз для житья его направили в Оптину пустынь, где его тепло принял настоятель архимандрит Досифей (Силаев).

В Оптиной отец Алексий, кроме чередного священнослужения, получил послушание иконописца. Двадцать один год провел он в полюбившейся ему обители, пережив двух настоятелей — архимандритов Досифея и Ксенофонта, и сам скончался при третьем — архимандрите Исаакии, уже последнем перед закрытием монастыря. В начале 1920-х годов оптинский музей бережно хранил его письменные и художественные труды, но после закрытия музея все бесследно пропало. Ни одной иконы, ни одного рисунка не сохранилось. Но в архивах все же оказались его ученые рукописи (часть их в 1923 году увез в Москву академик Н. И. Конрад — большей частью то, что касалось Китая), а в библиотеках — книги. В «Некрополе Оптиной пустыни», составленном в 1924 году Н. Г. Чулковой, не значится его могилы. Этот «Некрополь» и не мог быть полным, так как кладбище начало разоряться и вскоре вовсе было уничтожено.

Сохранился фотографический портрет отца Алексия — проницательный взгляд чуть прищуренных глаз, лицо аскета, просветленного постом, молитвою и трудами во славу Божию; короткая полуседая борода и пряди длинных волос, спадающих из-под камилавки на грудь, а на ней – иерейский крест с распятием. Разве забудем мы этого Божьего человека, молитвенника и труженика, православные?

Оптинский исповедник диакон Кирилл (Зленко)

Иеродиакон Кирилл, оптинский монах-исповедник, родился в 1887 году в деревне Паек Пирятинского уезда Полтавской губернии, в крестьянской семье. Звали его Кирилл Евдокимович Зленко (впрочем, имя Кирилл, кажется, для него только монашеское — тогда мирского имени его мы не знаем, оно нигде не упоминается).

В отроческие годы он, как и все деревенские дети, приучался к обычным крестьянским трудам, но всё же семейные обстоятельства позволили ему окончить двухклассную сельскую школу. Там он был, скорее всего, одним из первых учеников, так как впоследствии — и в монастыре, и на военной службе — он, имея прекрасный почерк и отличную грамотность, был писарем, письмоводителем, а его записи в скитской Летописи говорят и о некоторой начитанности в русской классической литературе. В них также виден философский склад ума, способность рассуждения. Сельская школа также дала ему то, чего многие и в университетах не получали: не только знание, но и чувство церковнославянского языка. От Часослова и Псалтири, не оставляя их, он шел к пониманию сути богослужения и сложного опыта святоотеческой аскетики.

Желание монашества появилось у него рано. Во всяком случае, уже в 1905 году, семнадцати лет, он — послушник в Оптиной пустыни, сначала в обители, а с 26 января 1906 года — в Иоанно-Предтеченском скиту, где благословлен был на послушание письмоводителя. Он помогал старцу Варсонофию в писании писем к его духовным чадам, а этих писем бывало в день по нескольку десятков. Кроме того, он же помогал старцу по канцелярии скитоначальника. Старец, бывший военный в больших чинах, человек духовно очень тонкий, интеллигентный, поражавший посетителей прозорливостью и безошибочным пониманием души другого человека, стал духовным отцом послушника Кирилла. Это, конечно, была великая Божия милость. В 1908 году пришел в скит юноша Николай Беляев (впоследствии иеромонах Никон, ныне во святых, как и старец Варсонофий), который после трудов на разных послушаниях благословлен был помогать Кириллу в его канцелярских трудах.

Послушник Николай вел по благословению старца дневник, записывая в него свои беседы с ним. Старец не просто поучал, он воспитывал души своих чад, посвящая их во все тонкости духовной жизни во Христе, — жизни, преисполненной живого чувства, самоотвержения, искренней молитвенности. «Вы увидите, — говорил он, — какое блаженство иноческое житие... Пройдут годы, может быть, десятки лет, а вам будет казаться, что вы поступили сюда только вчера!» В октябре 1908 года, когда Кириллу исполнилось двадцать лет, он получил предписание выехать в Пирятин, откуда, после медицинского обследования, отправлен был на военную службу (тогда служили четыре года). Службу он проходил писарем Главного штаба.

В 1913 году, осенью, Кирилл вернулся в Оптину. Сохранилась фотография этого года. Он стоит в военной форме среди трех монахов, из них один — отец Никон, рясофорный инок. С прискорбием узнал Кирилл, что старца Варсонофия в скиту уже нет, что он переведен весной этого года, на Святой седмице, настоятелем в Старо-Голутвин монастырь. По просьбе Кирилла архимандрит Ксенофонт отпустил его к старцу Варсонофию. Тот с радостью принял его на ту же должность письмоводителя, на которой он был в скиту. В начале 1913 года (точная дата, то есть месяц и число, неизвестны) Кирилл был пострижен в монашество, вероятно, самим отцом Варсонофием. Около старца было несколько оптинских братий. Приезжали шамординские и белёвские монахини, духовные чада его. Шли в тишине настоятельских келий незабываемые духовные беседы (несколько человек их постоянно записывали). Но старец был болен. В начале 1913 года он особенно ослабел. 1 апреля, в 7 часов утра, скончался.

Отец Кирилл почувствовал себя осиротевшим. Он поехал в Оптину, куда вскоре по железной дороге прибыл и гроб с телом отца Варсонофия. При огромном стечении верующих на кладбище обители состоялись похороны великого старца. Многие его уроки и предсказания запомнил отец Кирилл, многое пережил, поддерживаемый памятью о чутком и духоносном наставнике.

24 июня 1913 года отец Кирилл посвящен был на монастырской службе в сан иеродиакона преосвященным Георгием, епископом Калужским и Боровским. В Летописи скита отмечались служения иеродиакона Кирилла. Например, во время приезда в Оптину пустынь великой княгини Елисаветы Феодоровны, будущей святой преподобномученицы. Она приехала 27 мая 1914 года. Как было отмечено в журнале «Кормчий», «на литургии обязанности протодиакона исполнял старший иеродиакон отец Кирилл, который, при скромном голосе, благообразной и благородной наружности, производил приятное впечатление и немало способствовал торжественности богослужения». 30 мая Елисавета Феодоровна выехала в Шамординский монастырь. Там была торжественная встреча и потом богослужение, в котором участвовал также приехавший сюда с оптинскими иеромонахами отец Кирилл.

В 1916 году он наконец возвратился из действующей армии в любимый им скит, в который всегда стремился. Здесь, в особенной молитвенной тишине, углубился отец Кирилл в духовное делание. Новое его послушание (кроме чередных служений в храме) было — «библиотекарь и учитель». Очевидно, он помогал малограмотным или вовсе неграмотным послушникам и монахам из крестьян осваивать церковнославянскую грамоту. Кроме того, ему поручено было вести скитскую Летопись, заменить отправившегося на фронт инока Александра (Аваева). Записи отца Кирилла в Летописи (он вел их до мая 1917 года) особенно интересны и чем-то напоминают записи, делавшиеся отцом Варсонофием в его послушническую пору — в 1900-1902 годах. Крайне мало сохранилось вообще писаний отца Кирилла, поэтому мы здесь приведем несколько наиболее выразительных отрывков.

«2 [апреля]. Воскрешение Лазаря. Скит посетил князь Константин Константинович, сын почившего великого князя Константина Константиновича [Романова]. Высокий гость уклонился от встречи и подобающего его положению приема и, пробывши в монастыре, держал себя в полной неизвестности. Когда же это по нынешним строгим условиям военного времени, коих обязаны держаться гостиницы, сделалось невозможно, то князь убедительно просил сохранить его имя в тайне и относиться к нему, как и ко всякому богомольцу. В скиту сделаны были все приготовления к торжественной встрече, но последняя была отменена ввиду указанных причин, и князь был в скиту запросто: осмотрел скит, был в храме и у старцев. Смирение, благоговение, искренняя религиозность и простота — достойны удивления».

«22 [апреля]. Прибытие в Оптину пустынь их императорских высочеств великого князя Димитрия Константиновича и княгини Татианы Константиновны (бывшей в замужестве за князем К. А. Багратион-Мухранским).

Встреча последовала торжественная. Около девяти часов большой колокол возвестил о приближении высоких посетителей, и на встречу к западным вратам Введенского собора вышел сонм священнослужителей в золотых облачениях во главе с преосвященным епископом Михеем [Алексеевым]. Преосвященный был в мантии и с жезлом в руке, настоятель с крестом, один из иеромонахов держал крест на блюде до надлежащего момента, иеродиаконы со свечами и кадилами и святою водою. Братия между тем расположилась по направлению к северным вратам обители, откуда должен был последовать въезд высоких паломников. Все это вместе с внутренним убранством и освещением собора, а к этому еще и прекрасная теплая погода при ярком весеннем солнышке, обливавшем все вокруг светом и блеском лучей своих, — делало предстоящую встречу в собственном смысле высокоторжественною.

Раздался трезвон, и вскоре во вратах обители показался кортеж, сопровождаемый отцом казначеем и чинами местной и городской полиции. Высоких богомольцев встретил на паперти собора отец архимандрит Исаакий, а при входе в собор преосвященный епископ Михей краткою приветственною речью, в коей он выразил от лица настоятеля и братии мысли и чувства, их одушевляющие... <...> Приложившись ко кресту и приняв окропление святою водою, их императорские высочества проследовали на уготованное для них место в главной части храма, у правого столба, и по выслушании краткого молебствия с провозглашением многолетия отбыли в настоятельские покои.

В тот же день в три часа их императорские высочества посетили преосвященного епископа Михея и после продолжительной беседы с ним проследовали в скит, где в святых вратах были торжественно при колокольном звоне встречены скитоначальником отцом игуменом Феодосием с братиею. Приложившись ко кресту и приняв окропление святою водою, высокие посетители шествовали за священнослужителями в храм святого Иоанна Предтечи главною дорожкою, нарочито убранною, и здесь, по выслушании краткого молебствия с провозглашением многолетия, прикладывались к чтимой иконе Крестителя Господня, причем отец игумен Феодосий благословил их образом сего небесного покровителя скита в сребропозлащенном окладе, после чего их императорские высочества осматривали храм, с видимым интересом выслушивая объяснения, которые им давал отец скитоначальник.

Из старого храма высокие богомольцы проследовали в новый во имя святых преподобных Иоанна Рыльского и Льва, епископа Катанского, и из него вверх по лестнице в скитскую библиотеку, где с видимым интересом рассматривали некоторые рукописи и книги, причем объяснения им давал библиотекарь; а затем посетили старческие кельи и продолжительно беседовали со старцами, в них живущими, то есть с отцом игуменом Феодосием и иеромонахом отцом Нектарием».

Далее описаны службы этого и другого дней в обители, праздничная трапеза в честь гостей, а затем по их желанию состоялась панихида на могилах старцев. На третий день паломники отправились в Шамордино и оттуда поехали в Саровскую пустынь.

Шла война... Дмитрий Константинович Романов (брат великого князя Константина Константиновича Романова) был кавалерийским генералом, и это паломничество было для него кратким отпуском. Княгиня Татьяна Константиновна, дочь великого князя, только что овдовела. У нее на руках остался маленький сын Теймураз Константинович и дочь Наталья. Дядя взял ее с собой в эту поездку, чтобы подкрепить духовно в постигшем ее горе. Великий князь разделит после революции участь многих представителей Дома Романовых, начиная с государя Николая Александровича: он будет расстрелян в 1919 году. Татьяна Константиновна окажется в эмиграции, примет там монашеский постриг и в 1920-х годах станет настоятельницей православного Гефсиманского монастыря в Иерусалиме, на Елеонской горе¹⁵. Романовы перед самой революцией (можно считать ее началом февраль 1917 года) навещали Оптину пустынь, святую русскую обитель, как бы принимая от Бога через нее благословение на мученичество за Христа.

Иеродиакон Кирилл участвовал в службах во время пребывания в Оптиной этих высоких гостей. Он же, как библиотекарь, показывал им рукописи и книги, давая объяснения. Игумен Феодосий благословил их копией с чудотворной скитской иконы святого Иоанна Предтечи, мученика. Когда-то, в 1887 году, старец Амвросий беседовал в своей келье с великим князем Константином Константиновичем (К. Р.) и потом послал в Петербург благословение для его новорожденного сына князя Иоанна — копию этой же скитской иконы святого Предтечи. Это тоже было благословение князю Иоанну на мученичество.

Вот запись другого рода, в которой сказалась унаследованная отцом Кириллом от его духовного отца, старца Варсонофия, любовь к природе, духовное внимание к ней. 31 мая 1916 года он пишет: «Прошел лучший месяц года и оставил по себе самое грустное воспоминание. Всюду, куда ни кинешь взоры, — безотрадная картина: холода и морозы задержали, остановили, а потом и почти погубили растительность. Деревья стоят словно обожженные, с почернелою и свернувшеюся листвою; цветов почти нет никаких; плодовые завязи уничтожены; ягоды, овощи побиты. Все, что дал апрель, отнял и уничтожил май. Явная кара Божия! Последние числа апреля радовали и веселили сердце; природа ласкала взоры: милость Божия была так велика и близка. Но, видимо, мы недостойны ее. Мы уже сказали, что апрель, особенно конец его, — по погоде был особенный, выдающийся: тепло возрастало с каждым днем, и природа быстро стала одеваться богатейшею растительностью. Все обещало наилучший урожай всяких плодов и злаков, теперь особенно и наиболее потребный, чем когда-либо, — конечно, разумея тяжкое и беспримерное бедствие, переживаемое нашим дорогим Отечеством. Но уже с первых чисел мая начались холода, которые чем далее, тем все более и более усиливались. В средине месяца сделалось несколько теплее, хотя ночами холода еще поддерживались, но уже слабее; явилась надежда на улучшение, и стоящие на хозяйственных послушаниях облегченно вздохнули. Восемнадцатого мая было так тепло в течение всего дня, что открылась возможность высаживать баклажаны, что и было сделано. День стоял великолепный; было жарко. Братия пошла в монастырь по случаю кануна праздника Вознесения Господня, ко всенощному бдению в легкой одежде. Казалось, ничто не предвещало бедствия. Но в руце Божией — всё: Господь мертвит и живит... [1 Цар. 2, 6] И вдруг наперекор южному подул резкий северный ветер, напором сломил первый и всё обдал леденящим холодом. Все в природе замерло, застыло, и на несколько часов установилась леденящая стужа. Когда, по окончании всенощной, вышли из собора, то ни глазам, ни чувствам не верилось в печальную картину, но пронизывающий насквозь холод не оставлял никакого сомнения в случившемся. Утром снова было тепло и опять дул южный ветер, но грустная картина стояла налицо: почти четырехградусный мороз сделал свое разрушительное дело. Через несколько ночей мороз повторился с еще большею силою, и воля Божия совершилась.

Господь даде, Господь отъят... Аще благая прияхом от руки Господни, — скажем с праведным Иовом, — злых ли не стерпим... Яко Господу изволися, тако бысть: буди имя Господне благословенно во веки (Иов. 1, 21; 2, 10)».

Взгляд бывшего крестьянина, обогащенный монашеским, духовным пониманием происходящего в природе... Далее в этом году отец Кирилл подвел итог июлю, который был слишком влажен (но зато леса не горели). «К прискорбию, — пишет он, — сенокос и уборка происходили с большим затруднением, и сено очень много пострадало от сырости. В отличие от прежних лет, в нынешнем особенно ощущался недостаток братии на летней уборке, так что работы исполнялись по преимуществу трудом наемным, и главным образом женщинами, беженками и из местного населения. Все, что было крепкого, молодого, здорового, физически сильного, — взято на войну; остались старые, увечные, больные, убогие, слабые и немощные. Да будет во всем воля Божия!»

7 августа, на другой день после Преображения Господня, в Оптину прибыла чудотворная Калуженская икона Божией Матери. Крестный ход в обители и скиту отец Кирилл описал очень подробно, с вниманием ко всем моментам, — получилась весьма яркая, запоминающаяся картина. 31 августа — итог этого месяца в отношении погоды и урожая, который оказался скудным. «Слава Богу, — пишет отец Кирилл, — и за то, что хлеб и овощи в некотором количестве окажутся в руках. Дороговизна на все возрастает, запасы куда-то исчезают, и великая милость Божия тому, кому Он пошлет хоть часть необходимого».

Небезынтересна запись от 1 сентября: «Новолетие благости Божией — церковное: чудное дело! Переменилось счисление церковное на гражданское, изменила и жизнь облик свой церковный на мирской: как далеко ушли мы, именуемые русские православные люди, от старинного уклада жизни, проникнутого благодатным, животворным духом церковности! Слишком очевидным стало, какая обнаруживается разница между прежнею жизнию и современною и какая пропасть образовалась между прошлым и настоящим за эти последние 200 лет послепетровской эпохи. Вне дома — храм, молитва, святые Таинства, пение, церковные чтения, негласные благотворения... внутри — пост, воздержание, опять молитва, в переднем углу — „Милосердие Божие“ (святые иконы — по народному выражению), на столе — Святое Евангелие, Псалтирь и Четьи Минеи, соблюдение уставов, послушание, милостыня и трудолюбие — одним словом, внимание [к] своему спасению и послушание Святой Церкви или, что то же, — единое на потребу [ср.: Лк. 10, 42], — вот идеалы прежние. А ныне то ли? Нужно ли еще доказывать? Довольно заглянуть в русскую литературу и сличить произведения прежние с нынешними только за полвека расстояния в появлении, чтобы тотчас же прийти к крайне невыгодному для нашего времени заключению. Уходишь ты, матушка — родная старина, от нас всё далее и далее: более чем смелая, но вкрадчивая и неискушенная новизна теснит и вытесняет тебя, и ты кротко и молчаливо уступаешь ей — крикливой и шумливой — свое веками насиженное гнездышко! И пусть иные говорят, что теперь лучше и что жизнь стала полней; но для нас твое место пусто, и ничто не может заменить тебя! Тебя нет, и вот оно пред нами — „чудище обло, озорно, [огромно,] стозевно и лаяй!..[13]“ — „Буди, Господи, милость Твоя на нас, якоже уповахом на Тя“. И „да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли“. На Тя, Господи, уповах, да не постыдимся во веки [Пс. 30, 2]».

В день тезоименитства скитоначальника игумена Феодосия отец Кирилл служил и возглашал ему многолетие. В Летописи запись об этом он закончил теплой молитвой, сочиненной им: «Пробави, Господи, милость Твою всечестному отцу нашему, священноигумену Феодосию; благослови его дела; продли дни жизни его в мире, который он так возлюбил и возрастил в своем сердце, и здравии душевном и телесном, умудри его на устроение и благолепие скита сего — сего жилища нашего, и на устроение душ прибегающих к нему, пользы ради духовной и спасения, и сохрани его на многая лета!» (9 сентября).

Оптина пустынь в это время, в 1916-1917 годах, как и отмечал отец Кирилл, жила в материальном отношении трудно. Не хватало даже хлеба. После февраля 1917 года комиссары Временного правительства шарили по всем уездам, отбирая зерно «на нужды фронта», хотя войну это правительство вело в тупик и при этом сознательно разлагало армию. Солдаты покидали позиции. Офицеры не имели никакой власти. Всюду бродили банды, в основном из дезертиров. Множились грабежи и убийства. В 1917 году Оптина была закрыта новыми властями как монастырь¹⁶, но разрушена не была, так как вошла в небольшой перечень исторически и культурно значимых мест. Здесь был создан сначала музей, потом сельхозартель. Отцы Никон и Кирилл вели канцелярию. Это было лучшее в уезде хозяйство, которым власти отчитывались перед Москвой (как своими успехами), но монашество было им ненавистно, и они исподволь уничтожали как монастырь, так и артель, часто обходя и указания из Москвы. Власти наносили удар за ударом — забирали послушников и рясофорных иноков в свою Красную армию, иных арестовывали и ссылали. В 1920 году скончался игумен Феодосий (Поморцев). В 1922 году отошел ко Господу старец Анатолий (Потапов). Старца Нектария (Тихонова) в 1923 году арестовали, приговорили к расстрелу, но — Господь спас — выслали лишь за пределы Калужской области. До 1928 года (это год его кончины) он жил и принимал богомольцев и своих духовных чад в брянском селе Холмищи.

Настоятель монастыря, будущий священномученик архимандрит Исаакий (Бобраков), старшие монахи — отцы Досифей (Чучурюкин), Мелетий (Бармин) и другие — вынуждены были покинуть Оптину и поселиться в Козельске. Отец Кирилл уже с 1921 года находился там на квартире, но еще имел возможность посещать оптинские богослужения. С 1923 года только отец Никон с необходимым клиром оставался в монастыре, в последнем храме, пока и его не закрыли. Отец Никон к этому времени стал умудренным духовным наставником. Его благословили принимать богомольцев старец Нектарий и архимандрит Исаакий. Есть сведения, что отец Кирилл, живя в Козельске, тайно секретарствовал у старца Нектария, ездил к нему за шестьдесят верст. Об этом вспоминает матушка Евгения Рымаренко. В начале Петровского поста 1923 года она с мужем, священником Адрианом, ехала из Козельска в Холмищи и с ними отправился туда «секретарь батюшки отец Кирилл Зленко».

В 1924 году был закрыт последний оптинский храм. Отец Никон поселился в Козельске в том же доме, что и отец Кирилл, — и у них тут было общее хозяйство (они вместе делали запас дров и продуктов на зиму). К отцу Никону приходило очень много духовных чад его, которые вынуждены были соблюдать осторожность, — власти следили за монахами. Есть фотография 1924-1925 годов, где сняты отцы Никон, Кирилл, Геронтий (Ермаков) и Рафаил (Шейченко). Они в монашеской одежде, волосы причесаны на прямой пробор, лица серьезные, сосредоточенные, кажется, что у них и зубы крепко сжаты от внутреннего напряжения, — видно, что они в борьбе, что сдаваться не собираются. В 1925 году отцы Никон и Кирилл ездили в Киев, куда пригласила их настоятельница женского Покровского монастыря (издавна приверженная Оптиной, с тех пор как она была настоятельницей монастыря «Отрада и утешение» под Калугой) матушка София (Гринёва). Там по ее желанию они постригли много сестер в мантию — всё это потом были мученицы и исповедницы.

17 июня 1927 года иеромонах Никон и иеродиакон Кирилл были арестованы. Из рассказов матушки Серафимы (Бобковой), которая вместе с сестрой Анастасией (Бобковой) тогда работала в оптинской больнице, после закрытия монастыря — уездной, нам известны подробности этого события.

3 июня отец Никон был в Оптиной, в келье при больнице, где писал письма. Уходя, он сказал матери Анастасии:

— Завтра приходи пораньше, отец Кирилл хочет проверить, как ты читаешь утренние молитвы.

— Как пораньше? Я могу в пять.

— В пять рано. Приходи в семь. — И велел ей принести написанные им письма.

Утром она немного проспала, взяла письма и побежала бегом в Козельск. В это время в больницу пришел отец Иаков и спросил Ирину (так звали тогда мать Серафиму):

— Где Настя?

— Побежала.

— Останови. У нас обыск, арестовано пять человек.

Ирина бросилась вслед, но было поздно... Там, где жили отцы Никон и Кирилл, шел обыск. Калитка была открыта. Чекист Блинков, следивший за оптинскими монахами, увидел Анастасию:

— Сама прибежала, птичка. Садись.

Она была у них на учете.

Делали обыск у отца Никона и отца Кирилла. Арестованные отцы сидели у стола потупившись. Письма были у Анастасии под мышкой. Она хотела убежать и выбросить письма — кинулась через кухню в коридор и к калитке. Блинков выстрелил вверх, схватил ее за руку, привел в дом.

Затем отцов Никона и Кирилла, а также и Анастасию, повели в ЧК под конвоем.

За ними везли на телеге духовные книги, взятые у отцов, — «вещественные доказательства» их «вины»... Из Козельска их отвезли в Калужскую тюрьму. Там отец Кирилл, уже болевший — примерно с 1921 года — туберкулезом, был направлен в канцелярию при тюремной больнице. Отец Никон и мать Анастасия водворены были в одиночные камеры. 27 января 1928 года отец Никон с многочисленным этапом отправлен был в северную ссылку, а отец Кирилл — в Кзыл-Орду в Туркестан¹⁷. Матушка Анастасия по ее просьбе была отпущена с ним, стала его келейницей, так как он нуждался в помощи. В августе того же 1928 года им разрешено было вернуться. Они поселились в Белёве, где в это время жил архимандрит Исаакий, бывший настоятель Оптиной пустыни. Вскоре отца Кирилла заставили переменить место жительства, он перебрался в город Козлов, где тогда находились оптинцы. Это отец Севастиан (Фомин), бывший келейник старца Нектария, а в будущем — благодатный старец, прошедший лагеря и ссылку, — преподобный Севастиан Карагандинский. Жил там и бывший келейник архимандрита Исаакия иеромонах Дионисий, здешний уроженец. Вернувшись сюда, он стал настоятелем одного из деревенских приходов, поселился у вдовой сестры. Здесь он дал приют и отцу Кириллу с матерью Анастасией.

Летом 1931 года отец Кирилл узнал о кончине отца Никона, умершего от туберкулеза в ссылке, в деревне под Пинегой. «Не думал я, что не увижу уже отца Никона, — писал отец Кирилл. — Последний раз мы с ним виделись 30-31 декабря 1927 года в Калужской тюрьме; 6 января я вышел из тюремной больницы и уехал на свой счет в Туркестан, а отец Никон 27 января 1928 года — с этапом в известное вам место. Я болею туберкулезом легких лет десять и думал, что умру прежде отца Никона, но Господь судил иное — отец Никон ушел в вечность, а я еще дышу и двигаюсь, хотя и с трудом — слабость и одышка ужасные. Об отце Никоне я особенно жалею. Мне хотелось его видеть и о многом говорить, но теперь все кончено. Сошлись мы с ним в 1907 году в скиту Оптиной пустыни, где мы жили в числе братии, оба учились иноческой жизни у старца Божия отца Варсонофия, оба помогали старцу в его обширной переписке с духовными детьми, а затем, когда отец Никон был монастырским письмоводителем, я вместе с другими сотрудничал ему. После ликвидации монастыря жили в городе на одной квартире, и в конце концов вместе были взяты весной 1927 года и отведены туда, куда не хотели. Искренно уважал я отца Никона за его простоту и любовь к иноческой внутренней жизни, за его любовь к ближним. Хорошо было с ним, и всегда можно было отдохнуть и согреться около него душой. Вечная ему память. Трогательно все это — как жизнь и кончина отца Никона, так и память о нем среди знавших его. Царство ему Небесное. А остальным добрым инокам и верующим душам из мирян да поможет Господь в подвиге христианской жизни».

За несколько дней до кончины отца Никона иеромонах Парфений (Крутиков), тоже оптинский, бывший в ссылке в тех же местах, видел сон: отец Никон вдвоем с отцом Кириллом, с чемоданами в руках, куда-то шли.

Отец Парфений спросил:

«А меня-то возьмете с собой?»

Отец Никон ответил ему:

«Ты как хочешь, а Кирилла я не оставлю...»

И оба пошли дальше.

Когда пришел час отца Кирилла, когда он изнемог и уже не вставал с одра болезни, возле него были отцы Севастиан и Дионисий. Матушка Анастасия тоже была при нем, делая все необходимое.

— Отец Кирилл, — сказал отец Севастиан, — ты умираешь; помолись за меня и за сестру Анастасию.

Отец Кирилл в знак согласия опустил голову. Несколько мгновений спустя он тихо произнес:

— Слава Тебе, Господи! — и предал свою чистую душу Богу своему.

Это было 19 июля 1932 года (по старому стилю).

Отпевали и хоронили его отцы Севастиан и Дионисий. Около сорока пяти лет прожил этот оптинский монах, исповедник веры Христовой. Так умирали оптинцы, лишенные своей обители, — в ссылке, под пулями. И лишь редким из них дал Господь пережить годы гонений и послужить где-нибудь на приходе, в храме Божием.

Так друг отца Кирилла отец Рафаил (Шейченко) после ссылки служил в храме в Козельске. Он умер 19 июня 1957 года. Его келейница, бывшая шамординская монахиня мать Татиана, видела сон, будто отец Рафаил стоит у подножия лестницы, по которой к нему спускаются с неба отец Никон и отец Кирилл в белых одеждах. Взяли они под руки отца Рафаила и начали возводить на небо. Да, они там, во дворах небесных у Господа, молитвенники наши, оптинские братия, много пострадавшие здесь, на земле, — среди них иеродиакон Кирилл, прославивший Господа своей монашеской жизнью и мучительной смертью: «Слава Тебе, Господи!»

Схиигумен Павел (Драчёв)

Схиигумен Павел, без сомнения, выдающаяся личность — это один из оптинских монахов-подвижников, с юности призванный Господом к духовной жизни во Христе, девственник, наследник оптинского старчества, исповедник, пострадавший за веру Христову. Несмотря на неимоверные трудности, доставшиеся ему, как и многим монахам после революции, он прожил долгую жизнь — девяносто два года. Только шести лет не дожил он до возобновления разрушенной богоборцами Оптиной пустыни. Новая Оптина его не забыла. В 2002 году оптинские иеромонахи приготовили новый крест на могилу отца Павла, отвезли в тульское село Черкассы, где он похоронен возле храма, и поставили его. Сведений о жизни отца Павла пока собрано не так много — этот сбор еще впереди. А пока я изложу здесь то, что известно и не подлежит сомнению.

Павел Иустинович Драчёв родился в 1888 году в селе Казинка близ города Елец Орловской губернии, в крестьянской семье. Отца звали Иустин, мать — Феодосия. Детей у них было четверо: сыновья Роман, Алексей, Павел и дочь Иустина (впоследствии шамординская монахиня Валентина). Родители были людьми благочестивыми, в особенности мать. Ей очень желалось, чтобы кто-нибудь из ее детей посвятил себя Богу, постригся в монашество. Павел, бывши младшим из братьев, с раннего детства прилепился душою к Богу, полюбил домашние и церковные молитвы. Был он тихим и незлобивым. Братьям уступал во всем, избегая споров.

Время шло быстро. И вот в 1905 году, когда ему исполнилось семнадцать лет, родительница его Феодосия решила испытать его судьбу и повела к некоему старцу куда-то за семьдесят верст от родного села. Старец тот благословил юношу на монашество, но сказал, что это он исполнит после призыва на военную службу и чтобы он потом шел в Тихонову пустынь.

В 1908 году подошло время призыва, но Павла вернули с призывного пункта домой, на службу почему-то не взяли. Вероятно, в отношении здоровья у него не все было в порядке. Отец его, Иустин, сказал, что раз он от службы в войсках освобожден, то должен теперь посвятить себя трудам при домашнем хозяйстве. Мать ничего не сказала, но она была другого мнения. Она тайно собрала сына в путь, благословила его и велела идти, как и сказано было старцем, в Тихонову пустынь. Он вышел из дома в один из дней Пасхальной седмицы того же 1908 года.

Шел он в Тихонову, а Господь привел его в Оптину пустынь. Увидев эту обитель, а в особенности скит, он почувствовал, что отсюда нет ему хода никуда, ни в какое другое место. Старец Иосиф (Литовкин) был тогда болен и не принимал. Должность скитоначальника исполнял старец Варсонофий. Павел пришел к нему и попросил благословения остаться здесь послушником. Старец Варсонофий, конечно, сразу увидел, что перед ним будущий монах, монах по Божиему призванию, но все же устроил ему довольно суровое испытание. Он сказал ему, что не может его принять, что, вероятно, он нехорошей жизни, и велел ему немедленно покинуть скит. Павел, огорченный до глубины души, вышел за ворота, сел там на лавочку и заплакал. Так прошло довольно много времени. Старец послал келейника своего посмотреть, что делает изгнанный юноша. «Плачет!» — доложил тот. Тогда старец Варсонофий призвал Павла к себе, утешил его и долго с ним беседовал, открывая в его жизни то, что он и сам забыл. Так Павел стал послушником в Иоанно-Предтеченском скиту Оптиной пустыни.

Первым его послушанием была помощь скитскому садовнику в ухаживании за фруктовыми деревьями и цветами, которых здесь было великое множество, — многие посетители бывали поражены красотой скита и говорили, что чувствуют себя здесь почти как в раю... Павел ощущал в своем сердце то же самое: райскую радость. В скитской Летописи 1909 года в перечне насельников скита Павел впервые упомянут в числе послушников. В следующем году появилась в Летописи такая запись: «Павел Устинов[ич] Драчев. Помощник садовника. В подр[ясник одет] 26 апреля 1910 года». В 1912-м: «Послушник Павел Драчев. На хлебопекарне». 12 апреля 1913 года «Павла Бородина, Павла Драчева и Митрофана Николенко постригли в рясофор». Это произошло в Великий Четверток. В 1915 году инок Павел — скитский повар. Надо, однако, сказать, что, будучи хлебопеком и поваром, Павел не оставлял заботы о скитских деревьях и цветах, так как в совершенстве постиг и полюбил это дело. Во время службы он был канонархом — голос его (тенор) был не очень сильным, но приятным. Он имел хороший музыкальный слух. Кроме того, он по благословению старцев Варсонофия и Нектария стал читать святоотеческие книги. Не имея никакого образования, он быстро постигал «науку наук» духовного делания. В монашество он был пострижен в 1919 или 1920 году, а затем там же, в еще не закрытой безбожниками Оптиной, посвящен был во иеродиакона.

К осени 1917 года в связи с напряженной обстановкой в России, когда всё более и более активизировались разрушительные безбожные силы, в Оптиной, как и вообще во всей стране, начались трудности, не стало хватать даже необходимого. На каждого брата выдавался в день лишь один фунт[14] (400 граммов) хлеба. После революции отняты были у обители «дачи» (где содержался скот) и угодья. 10/23 января 1918 года Оптина пустынь — в ряду других монастырей — была официально закрыта новым правительством. На ее базе образовали сельхозартель.

В апреле 1918 года скитоначальник отец Феодосий благословил всю территорию скита превратить в сад-огород. Садовник и канонарх рясофорный монах Павел назначен был устроителем этого дела. «С несколькими послушниками и рабочими, — пишет летописец, — он занялся перекопкой годной для посадки овощей земли сада». По замыслу отца Павла, «каждый клок скитской земли, зараставший прежде бурьяном, должен... быть переработан и использован. Скит, по его плану, должен стать в годины, когда рушится почти все культурное в Отечестве, сметаемое бешеным ураганом революции, — одним из маленьких очагов сельскохозяйственной и садовой культуры». «В саду непрерывно, — продолжает летописец, — под руководством отца Павла, в истинном смысле слова прогрессиста в своем деле (руководящегося в садоводстве и огородничестве последними научными данными), идут непрерывно работы. Вскапываются целины, десятки лет произраставшие бурьян, прежде вскопанные участки снова перекапываются. <...> ...По плану производится посадка новых яблонь». Отец Павел сажал не только яблони, но и вишневые деревья, ягодные кусты, стараясь добыть саженцы и хорошие семена.

Все трудности монастырские того времени он пережил, а в 1923 году вместе с настоятелем и братией переселился в Козельск. Отсюда Господь привел его неизвестными для нас путями в московский Данилов монастырь.

«Он переехал туда, — вспоминает мать Антония, — и прожил там шесть лет. В это трудное для Русской Православной Церкви и всех верующих людей время Данилов монастырь оставался одним из немногих действующих монастырей. Поэтому он стал пристанищем для многих монашествующих, архиереев, архимандритов. Отцу Петру [монашеское имя Павла Драчёва. — Примеч. сост.] приходилось жить в склепе, который он вырыл, устроил своими руками. Впоследствии он вспоминал: „На праздник Преображения в Даниловом монастыре в то время служило 150 архиереев“. После ссылки ни одного из них он больше не встречал нигде». Настоятелем Данилова монастыря с 1917-го по 1930 год был епископ Феодор (Поздеевский). В 1930 году обитель эта была закрыта, насельники частью разогнаны, частью отправлены в лагеря и на ссыльное поселение. Иеродиакон Петр пошел по этапу в Архангельск, где ему назначено было поднадзорное жительство в районе города Пинеги.

С большим трудом отыскал он себе пристанище в деревне Козлово. Отсюда ходил в пинежский храм и отмечаться у властей. Там встретил он оптинского иеромонаха Никона (Беляева). Сестра отца Петра, монахиня Валентина, тоже отправленная в северную ссылку, приехала сюда же и поселилась неподалеку от брата. Мать Валентина была духовным чадом отца Никона. Отец Петр навещал отца Никона в деревне Воепола, находившейся в трех верстах от его Козлово. Он видел, как быстро развивается болезнь отца Никона, туберкулез, видел, какие ужасные условия жизни создала больному хозяйка дома, где он жил. Отец Петр предлагал отцу Никону перебраться к нему, но тот долго не соглашался, пока не слег окончательно и не остался без всякой помощи. Тогда отец Петр перевез его к себе. Это было в марте 1931 года.

Отец Никон постепенно угасал. Отец Петр и приехавшая сюда в начале лета духовная дочь отца Никона Ирина Бобкова как могли старались облегчить его положение. К концу мая отец Никон уже почти не мог вставать с постели, далее потерял возможность читать и писать. Отец Петр читал ему письма, приходившие от духовных чад, от ссыльной же матери Амвросии (Оберучевой) — врача, которая на расстоянии подробно консультировала его по поводу болезни. Мать Мария (Добромыслова) писала: «Квартира, где жили отец Никон с отцом Петром, была спокойная. Ничто не нарушало тишины, столь необходимой для тяжелобольного. Отец Никон лежал и тихо молился, готовясь к исходу в вечность. Отец Петр, насколько мог, самоотверженно ухаживал за ним. Он очень привязался и искренно полюбил отца Никона за время совместной с ним жизни. Тишина у них была, покой. Молитвенное настроение отца Никона передавалось и его сожителю, и чувствовал себя отец Петр как когда-то в далеком, недосягаемом оптинском скиту, а не в ссылке...»

25 июня (по старому стилю) наступил кризис. Отец Никон так ослабел, что не мог даже диктовать ответа на письмо. Увидев его тяжелое состояние, отец Петр призвал архимандрита Никиту (Курочкина), тоже ссыльного монаха, и тот причастил болящего, а затем прочел и канон на исход души.

«Это было в двенадцать часов дня, — пишет мать Мария. — В два часа отец Никон пил чай. В семь часов вечера выпил еще немного и затих. Часов в девять вечера сестра Ирина предложила болящему еще чаю, но он отрицательно покачал головой и закрыл глаза. Подумав, что отец Никон хочет заснуть, сестра Ирина тоже прилегла в соседней комнате отдохнуть. Отец Петр сидел за столом и писал. Тихо было в доме. Только тяжелое дыхание больного отца Никона и тихие стоны его нарушали безмолвие.

Часа через полтора сестра Ирина вновь подошла к кровати умирающего. Отец Никон все так же спокойно лежал, редко и тяжко, со стонами, дышал. Что-то поразило сестру Ирину, когда она взглянула на его лицо. Какая-то едва уловимая перемена произошла в нем за эти полтора часа...

— Отец Петр! Да ведь батюшка умирает!.. — воскликнула она.

Подошел отец Петр, молча, со страхом и трепетом стояли они и смотрели, как душа отца Никона покидала тело, дыхание его становилось все реже и реже... Наступила страшная тишина... Было 10 часов 40 минут вечера. Как лежал отец Никон на правом боку с чуть наклоненной к плечу головой, так и скончался».

27 июня состоялись похороны.

В конце 1930-х годов, по окончании срока ссылки, отец Петр поехал в Тулу, где служил сначала в храме святого Илии Пророка, а потом в храме Двенадцати апостолов. В это время он был рукоположен во иеромонаха. «Прихожане полюбили кроткого и благодатного священника, — пишет мать Антония, — но настоятель позавидовал ему и предал его власти. Отец Петр вовремя узнал об этом и скрылся в деревню Руднево под Тулой. Три года он безвыходно просидел в доме у сестры одной своей преданной прихожанки Ксении Петровны». Это были 1940-1943 годы.

Когда Сталин разрешил открывать храмы, отец Петр узнал, что в знакомом ему селе Венев-монастырь (в восемнадцати верстах от города Венёва) в старинной церкви Николая Чудотворца начались службы, — и пошел туда. Скрыв, что он иеромонах, он поступил туда сторожем. Было тяжелое и голодное военное время. Однажды ночью пришли сюда бандиты, ограбили храм, убили священника, а отца Петра избили и опрокинули на него поленницу — он едва остался жив.

Отца Петра заподозрили в соучастии с убийцами, отвезли в Тулу и посадили в тюрьму. Началось следствие. Целый месяц почти беспрерывно молился он святителю Николаю — и вот выяснилось, что на нем нет никакой вины. Его отпустили. Он вернулся в храм и вскоре начал там служить. Потом его перевели в село Черкассы, где служил он в 1955-1957 годах. С этого года и до 1961-го он был настоятелем храма в селе Туртень Ефремовского района. Во время хрущевских гонений на церковь храм в Туртени закрыли, и отец Петр вернулся в Черкассы. Он купил дом и обосновался тут навсегда с несколькими своими учениками и келейниками.

Неизвестно, к какому времени отнести его поездку в Почаев, где он пострижен был в великую схиму с именем Павла, и, вероятно, там же возведен в сан игумена. Постригали его киевские архимандриты Полихроний и Кронид. Живя очень замкнуто в Черкассах, близ реки Красивая Меча, отец Павел ходил в церковь Сергия Радонежского только утром, на литургию. Всенощные и другие службы он правил дома с людьми своей маленькой общины. Постепенно он начал старчествовать, так как люди шли к нему во множестве. И чудно проявились его высокие духовные дары.

То, что он был носителем благодатного оптинского духа, подтверждает его видение, о котором он не счел нужным умолчать: к нему пришли все оптинские преподобные старцы. Скончался он 29 марта 1981 года девяноста двух лет от роду. В это время происходил сильный разлив Красивой Мечи, отрезавший дом отца Павла от храма, от основной части села. Ко дню похорон река вошла в свои берега, и множество народа пришло проститься с покойным батюшкой. Погребение в ограде черкасского храма совершали преосвященный владыка Герман и двенадцать священников. В гроб, по его завещанию, положили рубашку и наволочку, которые некогда подарил ему старец Варсонофий.

Шести лет не дожил схиигумен Павел до открытия Оптиной в 1987 году. Могила его оптинцами не забыта.

Матушка

Житие схимонахини Сепфоры Клыковской (память 30 апреля / 13 мая)

1

Схимонахиня Сепфора, в миру Дарья Николаевна Шнякина (урожденная Сенякина), родилась в крестьянской семье, в селе Глухово Гавриловского уезда Тамбовской губернии, 19 марта (по старому стилю) 1896 года. Отец ее, Николай Алексеевич, крестьянин-середняк, и мать, Матрона Герасимовна, были работящими, честными, верующими людьми, хотя и неграмотными. Из тринадцати детей, родившихся у них, выжили трое: Дарья и ее братья Василий и Павел, которые были впоследствии убиты — первый на войне 1914 года, второй — при раскулачивании, в начале 1930-х годов.

Матушка в конце своей жизни (а она прожила сто один год) вспоминала: «Жили мы хорошо с родителями, божественно... Икона на вратах... Божьи люди были в родне моего отца: один монах, а другой не монах — выше монаха, все знал... В маминой родне было три монахини и один монах. В Тамбове, по соседству с нами, жил премудрый старец Архипий, — часто бегали девчонками к нему. В Дивеево ходили пешком: пять дней туда, пять дней обратно».

Дед Дарьи, раб Божий Алексей, много странствовал по святым местам. В 1903 году привез семилетней внучке четки. Матушка вспоминала также, как учили ее Иисусовой молитве при храме Покрова то ли монахини, то ли черницы: с каждым движением тела при работе произносишь: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную...» А работы в деревне было много. К ней крестьяне приобщались уже с детства. Труды почти все тяжелые, но разнообразные: в огороде, на лугу, в лесу, на пашне, дома на скотном дворе и так далее. В воскресенье — в храм. Жизнь нелегкая, но простая, среди русской природы — открытой Божией книги, говорящей о Создателе.

На третьем году войны смертью храбрых пал на поле брани брат Дарьи Василий. Вскоре скончался отец, которому было в это время всего сорок пять лет. Почувствовав приближение смерти, он зажег свечу и, сжимая ее в холодеющих руках, сказал: «Подержите меня... я сейчас умру». Дарье исполнилось двадцать лет. Отец, пока был жив, не выдавал ее замуж, так как знал, что она этого не хочет. Она желала принять иноческий постриг. Вера ее была глубокой и сильной, но, видимо, она чуждалась самочиния, жизни по своей воле, — и не просила родителей позволить ей покинуть мир. Не спешил и Господь причислить ее к ангельскому чину. Он повел эту верную Ему душу через многие испытания и наградил ее великими духовными дарами.

Долог был этот поистине узкий и каменистый путь для матушки Сепфоры! Господь, сотворивший обитель в ее сердце, не оставлял ее. Она вошла в жизнь пусть не монахиней, но с монашеским устроением души. Она любила Господа и знала, что тот есть любящий Его истинно, кто исполняет Его заповеди. Людям казалось, что перед ними грубая крестьянка, едва грамотная, в самой простой и всегда темной одежде, в лаптях, а потом в сапогах или чунях с глубокими галошами, всегда покрытая платком, — а это был духовно просвещенный — Самим Богом — человек, не изучением, а духом постигший многие тайны аскетического делания.

Когда после кончины отца, в 1916 году, к ней посватался молодой односельчанин Дмитрий Шнякин, человек верующий, бывавший в Сарове и Дивееве, мать Дарьи благословила этот брак. Девушка безропотно подчинилась. Она вошла в большую зажиточную семью: у свекра, старосты сельского храма, было четверо сыновей и дочь, большое хозяйство. Он не позволял своим детям после женитьбы отделяться от него, и вот в доме собралось пять снох, пять молодых женщин. Дарья стала старшей снохой, которой по чину полагалось за всем следить, всем распоряжаться — словом, быть домоправительницей. Матушка вспоминала, что ей тогда «некогда было лапти снять», не то что отдохнуть. Она справлялась со всеми делами, и все были ею довольны. Несмотря на постоянную занятость, она не уставала — Господь давал силы, так как она постоянно помнила о Нем.

В 1917 году у нее родилась дочь Александра. В 1922 году — дочь Параскева. После рождения Параскевы свекор, довольный ее трудами и духовным устроением, отпустил ее с глуховскими паломницами в Саров и Дивеево. Время было трудное. Кругом по деревням — голод и болезни, нищета и запустение. Саровские монахи и дивеевские инокини уже лишены были новой властью всего хозяйства, жили в великой скудости. Саровский настоятель Руфин (уже предпоследний) выбивался из сил, не зная, как накормить братию.

Паломники, простые русские люди, идут по проселкам через поля и леса, — ночуя в стогах сена, подкрепляясь в пути сухарями с водой. Но несут в святую обитель кто что может: кусок полотна, новые лапти, немного крупы, соли, постного масла... Дарья также имела в мешке за спиной что-то для иноков. Она идет, как и все богомольцы, босая, с палкой в руке, неустанно повторяя Иисусову молитву.

В 1924 году, после рождения дочери Лидии, — снова в Саров. Через три года обитель преподобного Серафима будет закрыта. А в 1928 году, через год после рождения дочери Иулии, Дарья с несколькими паломницами отправилась пешком в Киев, к святыням Печерской лавры. То были времена, когда волна за волной катились на русских людей, на Русскую Церковь скорби: Господь шел по Руси Святой в терновом венце.

Посетил Он и Глухово. В 1933 году свекор Дарьи построил для нее с мужем новую избу и выделил часть хозяйства: лошадь, корову, овец, разный инвентарь... Но в это время власти начали устраивать колхозы, разоряя при этом крестьянские хозяйства, арестовывая и убивая несогласных. На Тамбовщине этому сопротивлялись очень сильно: вспыхивали крестьянские восстания, подавлявшиеся силами регулярной армии. Шло массовое раскулачивание неугодных крестьян. Середняк и просто работящий мужик-одиночка тоже шли за кулаков. Смерть шла с косой из одного двора в другой...

Муж Дарьи не сомневался, что дело дойдет и до них. В надежде, что без него здесь жену и детей не тронут, он уехал в поселок Болохово, что в двадцати километрах от Тулы. Там открыто было месторождение каменного угля и начиналось строительство шахт. Он рассчитывал обосноваться в Болохове и вызвать семью туда. Едва он уехал, как в Глухове началось раскулачивание, и притом в самой зверской форме. Шнякины на предложение отдать все имущество в колхоз ответили отказом. Добрались и до свекра с сыновьями, и до Дарьи с детьми. Матушка вспоминала: «В 1933 году, на Покров, нас раскулачили. Прямо взяли за руки и вывели за ворота: иди куда хочешь... И сразу стали ломать избушку». Господи, помилуй! Дарья с детьми стоит у изгороди, смотрит и удивляется: зачем это ломать новый дом? На дрова, что ли?..

Младший брат Дарьи Павел и еще трое молодых мужиков отказались идти в колхоз. Пьяные уполномоченные отвели их к церкви и на глазах у односельчан не застрелили, а побили до смерти камнями, по образу иудеев, казнивших святого архидиакона Стефана. Дарья видела эту страшную картину. Избитого свекра и других людей отправили на Соловки. Свекровь поехала со свекром и умерла в пути.

Наступала зима, жить было негде. Никто в селе не хотел пускать Дарью к себе — боялись властей. Но вот бедная вдова Агафья, жившая на краю села и считавшаяся нелюдимой, приняла их. Дочь Параскева, вспоминая те времена, зиму, а потом и лето, рассказывала: «Что ели? Да что все, то и мы. Травку вот... Всю поели, что у дома росла. Да так быстро она росла-то, прямо диво! Натолчем, бывало, какой крупицы туда, если есть... Хлеб пекли из картошки: муки немного добавим — и хорошо. Мама шила много на заказ — вот, глядишь, узелочек и дадут. А так и милостыню просили, что ж... В зиму холодновато было: топить нечем — ни дров, ни соломы... „Вы, — говорят, — кулаки, вам не положено“. Собирали на полях сухие подсолнухи, связывали и топили ими. Иной раз навозом». Дарья шьет. Параскева в няньках у крестной. Старшая, Александра, уехала к отцу. А через два или три года в Болохове собралась вся семья. Там жили до начала Великой Отечественной войны.

В Болохове, надо сказать, семье ненамного стало легче. Та же скудость во всем. Жили долгое время в проходной комнатушке, спали вшестером на полу, соседи через них перешагивали. Отцу чаще всего доставались случайные заработки: то щиты для снегозадержания на железной дороге сколачивать, то на хлебозаводе дрова колоть, то истопником трудиться. Александра и Параскева тоже где-то работают. Сюда, в Болохово, приехала мать Дарьи Матрона Герасимовна, пожила два месяца и скончалась. В 1937 году семье дали отдельную комнату в коммуналке — стало хоть немного удобнее. Дарья работала уборщицей. Параскева вспоминала, что мать ее «Бог весть чем питалась... все отговаривалась: „Ешьте, ешьте... я не хочу“. Отец обижался — видел же всё». К тому времени у Дарьи раскрошились и выпали все зубы.

Как семья пережила войну 1941-1945 годов — остается почти неизвестным. Дочь Параскева лишь кратко заметила: «Войну мы в деревне перетерпели, там не бомбили. И тут нелегко было, как и всем. Отца-то в армию взяли... А после победы возвратились под Тулу. И отец пришел с фронта. Снова все вместе...»[15]

Скорби продолжали посещать семью. В 1946 году Параскева вышла замуж, но через четыре года муж скончался. Прошло еще пять лет — умер супруг Дарьи. В 1956 году обстоятельства привели семью в бывший поселок, а с этого года город Киреевск[16], расположенный в сорока километрах от Тулы. В восьми километрах от города, в селе Панино, находился храм, который никогда не закрывался. Дарья с детьми или чаще одна стала посещать его.

После кончины мужа она, еще не монахиня, оставила всякое попечение о земном. Дочери выросли и теперь могли позаботиться о ней, о ее очень небольших нуждах. Ее все чаще стали называть матушкой Дарьей. Ее хорошо знали священники и весь клир храма, бывавшие там монахи и многие миряне. Верующие из простых людей все чаще стали прибегать к ней за советом и утешением. У нее появилось даже несколько духовных чад, ничего не предпринимавших без ее слова. Она же посещала в Туле схимонахиню Михаилу, возле которой проводила иногда по нескольку дней, все более и более проникаясь любовью к монашескому образу жизни. Дома с дочерьми читала акафисты. Правило свое молитвенное вычитывала одна.

Старшую дочь матушки Дарьи Господь привел в Сергиев Посад, где нашлась для нее работа почтальона. В скором времени удалось ей купить там часть небольшого дома — комнату с пристроечкой, с огородом и сараем для дров. Овражный переулок, где находился этот домик, — вблизи Свято-Троицкой Сергиевой лавры. Матушка Дарья стала приезжать и подолгу жить у дочери, посещая монастырские богослужения. По благословению старца Наума наместник лавры игумен Герасим совершил 20 октября 1967 года постриг матушки Дарьи в мантию с именем Досифеи. Это сделалось так незаметно, что даже дочери матушки далеко не сразу об этом узнали.

2

Матушка Досифея целые годы проводила в Сергиевом Посаде у дочери Александры, но иногда вынуждена была уезжать в Киреевск, так как не всегда имела возможность здесь уединяться: в маленькой комнате и в пристройке все время кто-нибудь ночевал — родственники, знакомые, паломники. Александре даже приходилось самой проводить ночи в сарае на дровах.

А в Киреевске у матушки была уединенная келийка. Соседи ее знали как «бабушку Дашу», а у этой бабушки — схимническая молельня, где нет ничего лишнего: кровать, столик, стул, божница с иконами. На гвозде — плащ-пальто на все сезоны. На полу — три кирпича. Когда бывало холодно, Параскева нагревала эти кирпичи на плите и, завернув во что-нибудь, подкладывала матери под бок.

Она всегда с четками, по большей части в безмолвии и богомыслии, но внутренняя ее жизнь почти никому не была открыта ни в это время, ни потом: эта тайна была явной лишь для Господа. О высоте этой жизни догадывались по случаям прозорливости, которую она проявляла. Многие заметили, что она ничего не говорила просто так. И если что советовала — делали. И вот излечивается тяжко больной человек, сходятся рассорившиеся было супруги, кто-то избегает гибели в автобусной аварии. В ее помяннике многие десятки мирских и монашеских имен. Она умела утешить скорбящего. Обличить могла, назвав человеку грехи, которые тот не смел и выговорить.

Монахиня Пантелеимона, келейница матушки Сепфоры, вспоминала, что в первый же день ее знакомства с матушкой (это было в 1975 году) та предсказала ей монашество, но не прямо, а подарив Псалтирь и черный платок. Затем матушка стала учить ее читать по-церковнославянски, поправляла ее ошибки. Исповедоваться посылала в Троицкую лавру, а потом напоминала грехи, которые на исповеди не были сказаны.

С некоторого времени стало попадаться им что-нибудь оптинское. Сначала появилась молитва оптинских старцев. Потом — написанная в Оптиной жившим здесь на покое в 1883-1885 годах епископом Петром (Екатериновским) книга «Указание пути ко спасению», рукопись которой он подарил обители для издания в ее пользу. «В 1980 году, — пишет мать Пантелеимона, — к нам в руки попала книга епископа Петра „Познание пути спасения“, изданная Оптиной пустынью в 1885 году. Я ее внимательно читала и все прочитанное подробно пересказывала матушке. В некоторых местах она меня прерывала, растолковывая услышанное. Хороших книг еще было мало, и по ее благословению я переписала „Познание...“ с некоторыми сокращениями. Этот рукописный вариант труда епископа Петра лег в основу духовного воспитания многих матушкиных чад. Память у нее была удивительная. Она помнила все прочитанное ей, а от своих духовных чад добивалась исполнения прочитанного. Для лучшего усвоения она рекомендовала делать выписки: „Прочтешь, просеешь — и забудешь. А если запишешь, попадется бумажка — и вспомнишь“. По ее благословению с Божьей помощью я переписала толкование на Псалтирь, которое она слушала с великим вниманием. Матушка добивалась от нас, ее духовных чад, понимания и Божественной литургии. Мне пришлось переписывать Часослов и множество акафистов, которые она раздавала окормляющимся у нее православным».

С 1980-го по 1984 год матушка Досифея жила почти все время в Сергиевом Посаде. В эти годы она много помогала афонским инокам, приезжавшим за помощью. По ее молитвам находились жертвователи. Она не у всех брала деньги, говоря об иных: «Рукой дают, а сердцем жалеют». Просила всех молиться о монахах Святой Горы Афон. Говорила: «Надо, чтобы там был мир».

Александра Дмитриевна, дочь матушки, все свободное время проводила в лавре. Ее знали все батюшки. У нее была простодушная, детская вера, и жизнь она проводила одинокую, чистую, по иноческому образу. Но когда духовник ее предложил ей принять постриг, то она не согласилась, искренне считая себя недостойной. В последний год своей жизни она тяжело болела и в 1984 году скончалась. Матушка Досифея была в это время в Киреевске и хворала. Дочери ее, Параскева и Лидия, поехали хоронить сестру.

Матушке было уже около девяноста лет, у нее сильно ослабело зрение. Но ее тянуло в святые обители. В 1988 году, недели через две после прославления преподобного Амвросия, она с келейницей своей монахиней Пантелеимоной посетила Оптину пустынь, находящуюся в то время все еще в разрухе. «Когда приехали, — вспоминала мать Пантелеимона, — пошли по территории. Она говорит: „Ох, какая же благодать здесь!“ Мы обошли все вокруг, прошли по всем развалинам, и я поняла, что она всё благословляет эту обитель кругом». Может быть, матушка предвидела тогда, что вскоре возникнет у нее благодатная связь с великой русской обителью.

В конце восьмидесятых годов матушка Досифея четыре раза побывала в Киево-Печерской лавре. «Всякий раз мы летали туда на самолете, — рассказывает матушка Пантелеимона. — В самолете Ил-18 ей уступали лучшие места, глядя на нее с великим уважением. В девяносто с лишним лет, практически слепая, она и виду не подавала, что это ей в тягость. Так ласково и спокойно беседовала со стюардессами, что те приглашали ее на следующие рейсы. А меня укоряла: „Вот ты за меня все боишься, а они — нет“. В полете матушка чувствовала себя хорошо и, глядя в иллюминатор, приговаривала: „Здесь-то, видно, и Бог ближе, и ангелы показываются“. — Застегиваем ремни — она спрашивает: „А это еще зачем?“ „Для надежности, от воздушных ям“. — „Что ж это, и в небе дорога портится?“ Она могла создавать настроение, укрепляя нас, немощных, доброй шуткой и вовремя сказанным словом».

«В Киеве мы останавливались в Покровском монастыре, — продолжает мать Пантелеимона. — Матушка больше всего любила молиться в Пещерах. Там она духом общалась со святыми угодниками... Она вспоминала, как еще пешком ходила в Киев. Помнила расположение мощей, а после литургии всегда подходили к ней старцы, давали большую служебную просфору, антидор и благословляли. И это всегда. А если бывали на всенощной, то помазать священным елеем подходили к лавочке, и, что характерно, там много было сидящих старушек, а ее помазывали одну... В Пещерах мы старались побывать одни — матушка не любила ходить с экскурсиями. Но случалось, что матушка сама рассказывала про святых».

В декабре 1989 года владыка Серапион (Фадеев), епископ Тульский и Белевский, постриг матушку Досифею в схиму с именем Сепфоры[17]. Матушке девяносто три года, она несет молитвенный подвиг, — весь его видеть было нельзя, так как он совершался в тишине уединения, но келейницам открыта была некая его часть. «Когда она начинала молиться, — вспоминает мать Зинаида, — я, бывало, подойду — очень мне хотелось посмотреть, как схимники молятся. Она столько имен начитывала человеческих, что я рот раскрывала от удивления. А сколько она знала икон Пресвятой Богородицы, называла каждую икону — так она молилась Ей... И вот она встает на колени... Матушка говорила так: „Вот висят десять икон — читай десять тропарей обязательно, утром или вечером, ночью, но этим иконочкам помолись. Это не выставка“».

Матушку Сепфору беспокоило то обстоятельство, что ей, схимнице, придется умереть в миру. Долго она молилась Матери Божией, и вот Та явилась ей однажды ночью во сне, в ее маленькой келийке в Киреевске.

«Ты не умрешь в миру, — сказала Она. — Ты умрешь в Клыкове, в монастыре».

Матушка осмелилась задать вопрос:

«А где ж оно такое есть?»

Пречистая ответила:

«Не надо тебе знать. Придет время — священники сами к тебе приедут».

И матушка стала ждать.

Приезжали к ней монахи, священники — она каждого спрашивала:

— Вы не из Клыкова?

Те удивлялись — что за Клыково, почему такой вопрос...

Параскева, дочь матушки, тоже смущалась:

— Мама, откуда ты взяла это Клыково? Что это за место?

Матушка Сепфора отвечала кратко:

— Какое тебе дело? — и не объясняла ничего.

Однако не так уж много оставалось времени до услышания ею положительного ответа.

Позднее, уже в клыковском скиту, келейница Зинаида спросила:

— Матушка, а как это так получилось, что ты не в женском монастыре, сейчас же много их на Руси, а в мужском?

Матушка Сепфора сказала:

— Я по велению Пресвятой Богородицы здесь. Мне было во сне такое видение... Я скорбела, что мне, схимнице, придется умереть в миру, а Она мне сказала: «Ты в миру не умрешь, ты умрешь в монастыре в Клыкове». И все, кто ни приезжал, на меня смотрели удивленными глазами, когда я каждого спрашивала, не из Клыкова ли приехали.

У матушки Сепфоры бывали первые насельники восстановленной Оптиной. Им предстояли великие труды — без Божией помощи не поднять. Матушка узнавала их имена, вносила в свой помянник — в память. В 1994 году их было уже более восьмидесяти. Молитвы ее были неоценимой помощью оптинцам. Но не только молитвы.

Вот руководит молодой иеромонах восстановлением храма... Матушка духом видит, что там что-то не так... волнуется.

— Поезжай, — говорит келейнице, — скажи ему, что правый угол у него не идет! Пусть сделает так и так... Мне, что ли, ехать ему показывать?

Едет оптинский послушник, будущий монах, в Киреевск (послан к матушке Сепфоре). «Еду на машине, — рассказывал он, — смотрю по сторонам — разглядываю проходящих женщин. Заезжаем в Киреевск к матушке, а она мне, что называется, с порога: „И что ты, зачем тебе бабы эти?“»

Весной 1993 года матушка Сепфора посетила со своей келейницей матерью Пантелеимоной Оптину пустынь. Здесь произошло ее знакомство с будущим восстановителем клыковского скита иеромонахом Михаилом (Семёновым), тогда послушником Сергием, лишь несколько месяцев тому назад появившимся в обители.

Вот как вспоминает об этом он сам: «Я выходил из Введенского храма, когда кто-то сказал:

— Старица идет, старица идет! Пойдем, возьмем благословение!

Хотя я тогда еще мало в чем разбирался и не понимал, как можно брать у нее благословение, но пошел за другими и увидел, что она благословляет всех троеперстием, как делала в свое время моя мама. Я подошел к ней. Она, четко прикладывая свои пальцы к моим лбу, животу и плечам, произнесла:

— Вложи, Господи, корень благих, страх Твой в сердца наша. — И, держа меня за плечо, начала спрашивать, как меня зовут.

Я сказал:

— Сергий.

Потом она спросила, что я здесь делаю, и я начал объяснять свои послушания. Выслушав все, она сказала:

— А нам с тобой вместе жить. — Немного помолчав, хлопнув меня по плечу, прибавила: — А пока бегай, бегай!..

Я, стоя в недоумении, пытался что-то переспросить, уточнить — где нам придется жить вместе, но она повторяла:

— Бегай, бегай!..

Я посмотрел на ее келейницу, и та сказала:

— Слушай, что тебе говорит матушка! Она старица.

Они пошли в храм.

Придя в свою келью, я много думал над этим странным благословением. А затем начал спрашивать живущего со мной послушника Романа — он бывал у матушки в Киреевске. Когда я узнал, что она живет на квартире у дочери, то ее слова показались мне еще более странными: как же и где нам с ней жить вместе? И я оставил эти мысли».

Однако это было одно из предсказаний матушки Сепфоры: Господь открыл ей, что недолгое время спустя — менее трех лет — они будут служить Ему в одном месте, святом.

3

Клыково расположено неподалеку от Козельска, на возвышенном берегу речки Серёны. Прозрачные березовые рощи, поля и луга, высокое небо, храм — все здесь напоминает места близ Троице-Сергиевой лавры, особенно в Хотькове и Абрамцеве, — похоже на удивительно теплый русский пейзаж картины М. В. Нестерова «Видение отроку Варфоломею»... Долгие годы почти пустовало село. Храм Спаса Нерукотворенного был полуразрушен, оброс кустами, даже внутри выросли деревья... Рядом с храмом кладбище, братская могила, в которой покоятся кости мучеников лихой годины, убитых здесь, — игумена Пантелеимона (Аржаных), оптинского казначея, и монахов, поселившихся здесь после закрытия обители. Двое оптинцев, архимандрит Мелетий и иеромонах Рафаил, жили здесь и далее до 1950-х, до хрущевских гонений на Церковь. Затем Клыково опустело, как бы замкнулось в себе, собирая духовные силы, ожидая лучших времен.

В первые годы возрождения Оптиной была послана таинственная весть от Господа Клыкову и его храму... Одна из немногих тогдашних жительниц села, копаясь у себя в огороде, вдруг увидела некий дивный предмет — летящий в синеве неба и сверкающий, как бы огненный, ковш. Он появился с востока. Трижды облетев руины храма Спаса Нерукотворенного, ковш этот стремительно ушел на восток. Однажды был замечен и страж этого храма, ангел небесный, — он показался на миг летящим над речкой Серёной.

Вскоре, в 1992 году, скит Клыково был возвращен Церкви. Владыка Климент (Капалин), епископ Калужский и Боровский, благословил устроить здесь архиерейское подворье силами братии Оптиной пустыни. По благословению отца Илия (Ноздрина) среди других перешел жить и трудиться в Клыкове послушник Сергий, который в 1994 году принял иноческий постриг с именем Феодосия и был рукоположен во иеродиакона. Настоятелем храма Спаса Нерукотворенного тогда был иеромонах Пахомий. Отец Илий благословил отца Феодосия побывать в Киреевске у матушки Сепфоры, спросил — знает ли он ее. Вспомнив полученное не так давно благословение матушки и ее странное предсказание о их совместном житии, он сказал:

— Знаю.

Отец Илий прибавил:

— Она будет вас окормлять.

Не сразу собрался отец Феодосий в Киреевск. А через какое-то время ему понадобилось ехать в Москву с братом Сергием, будущим отцом Максимом, на поиски благотворителей, так как не было средств на восстановление храма. «Решили сначала заехать в Киреевск, — рассказывает отец Михаил (тогда отец Феодосий), — испросить молитв и благословения... Приехав к матушке, мы постучали в дверь, и нам открыла с приветливым лицом ее дочь. Сергий пошел в комнату к матушке, так как его уже знали. Пошел за ним и я. Матушка спросила — кто я такой и откуда. Я сказал, что меня зовут Феодосий и что я из Клыкова, где восстанавливается храм».

Матушка Сепфора оживилась, радостно сказала:

— Слава Тебе, Господи! Пресвятая Богородица! Из Клыкова приехали! — Потом стала расспрашивать отца Феодосия о Клыкове.

«Я очень удивлялся, — вспоминал он, — что матушка со мной так приветлива. Она разговаривала как с человеком, которого давно знает. Мне не хотелось ее утомлять, и я пытался выйти из комнаты, но она меня не отпускала. Наш разговор о Клыкове продолжался до двух часов ночи. Она говорила, что будет там построено то и то, и свободно ориентировалась в месте, где никогда не бывала. Слыша, как она называет будущие постройки, я изумлялся, зная нашу скудость».

Заметив его недоумение, матушка Сепфора решила ему напомнить, что она старица и не может вести праздных разговоров. Она сказала отцу Феодосию, что у него два седых волоса в бороде и две маленькие родинки на правой ладони (она не могла этого видеть, так как была почти слепая). Обнаружив у себя все это, отец Феодосий понял, что матушка так вот обличила его помысл недоверия к ней.

Узнав, что он строит в Клыкове деревянный дом, она сказала:

— Ну, строй, строй побыстрее... Я к тебе жить приеду.

Отец Михаил знал, что к матушке заезжают оптинцы получить благословение на сбор пожертвований. Она молилась о них, и дело шло — Оптина восстанавливалась.

Она спросила отца Михаила:

— Ты знаешь, как блаженные строят?

Он ответил:

— Нет.

— Вот как дети, — продолжала она, — кубики складывают, играючи, так и мы молимся, а сами всё кубики складываем, чтобы дело делалось.

Отец Михаил сказал, что у них в Клыкове нет ни рубля и что вот они едут искать средства для восстановления храма.

Матушка улыбнулась:

— Все у вас будет — и храм, и колокола, и домиков настроите, и забор сделаете... Я вас научу, как просить. Когда будете просить, не говорите «пожертвуйте», а «сотворите святую милостыню», и люди сами будут вам давать, что имеют. Это слова священные... Сам Господь сказал: Милости хочу, а не жертвы (Мф. 12, 7).

«Мы на следующий день поехали, — вспоминает отец Михаил, — и в Москве зашли в первую попавшуюся контору, прося помощи по матушкиному научению... Нам дали столько денег, что можно было начинать восстанавливать храм. На обратном пути мы побывали у матушки, благодаря ее за молитвы».

В другой раз матушка Сепфора предсказала, что один из жертвователей подарит клыковскому подворью машину. И даже научила, как выбрать из нескольких самую надежную. Это исполнилось в точности. От многих неосторожных поступков предостерегла матушка восстановителей скита. Однажды она сказала отцу Феодосию, чтобы он готовился к постригу в мантию, и посоветовала купить серебряный крест. Она спросила его, какое он хотел бы имя получить в монашестве. Он ответил, что ему нравится то, которое есть — Феодосий. «А что, — заметила матушка, — Михаил тебе не нравится?» «Действительно, — рассказывает отец Михаил, — скоро владыка мне назначил постриг в мантию. А крест я себе купил нательный. Потом же выяснилось, что владыка сразу назначил хиротонию, и мне понадобился крест священнический».

Как и сказал отец Илий, матушка действительно начала духовно окормлять насельников Клыкова. Ее поучения были не только практического характера (как, например, просить денег на храм и другое), но и чисто духовного, монашеского. Она говорила порой очень простые вещи, но здесь важно было, что их говорит мудрая старица. Простое получало глубину и наполненность небесным светом.

Вот, например, неким инокам захотелось от суеты и разных забот убежать в какое-нибудь пустынное место. Когда матушке сказали это, она глубоко вздохнула — да, она сама всю жизнь имела такое желание, очень естественное для монаха, но...

— Радость моя, — сказала она. — Пустыня везде.

— Где?

— Вот, — коснулась она рукой груди.

— В сердце?

— Да. Вот Он здесь, с нами, Господь... И Матерь Божия. Где ж Их искать, если Они тут?

Пожаловался инок, что трудно бороться с унынием.

— Ты не отступай, — сказала матушка. — Пришел сюда — не оборачивайся. Хоть какое тебе горе, хоть какая скорбь, пусть ругают, бьют — никуда... Скажи себе: тут мое место, не поддамся! Пусть говорят о тебе что угодно. Бери на себя всё... Да и от кого терпишь-то, подумай: все одинаковые... Твое дело — бегай да бегай по послушанию, ни о чем худом не думай. И не устанешь!

Спросили у нее, каким святым подражать лучше.

— Серафима Саровского надо больше всех слушать, — сказала она о подвижнике, как о живом. — А из давношних... — Она задумалась. «Давношние» — это великие монахи первых веков в Египте, Палестине, Сирии, Греции... Антоний Великий, Макарий Великий, Павел Препростый... Амма Феодора, Сарра, Синклитикия... И продолжила: — Э-эх, нам по-ихнему не жить, мы так не сможем. О них даже и говорить нечего — разве потянем? Помни близких: Амвросия Оптинского, Иоанна Кронштадтского... Собирай, кто поближе.

Кто-то вопросил попросту:

— Как жить, матушка? Такое время — кругом одни искушения!

— Вставай с постели, — ответила она, — и подходи к Господу: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас»... И проси все — куда тебе и что. А то враг поведет. Выйдешь за порог — там семь дорог, а тебе одна нужна... И молчи. Камешки в рот клади — и будешь спасаться. Встретится кто: «Что это с ним? Не разговаривает». А ты без внимания... Знай свое дело. Молитву держи: «Господи, сокровище мое! Ты мое счастье... Ты мой покой... Предаюсь воле Твоей!» Не отходи от Него.

Она говорила с особенным нажимом, что монаху молиться — значит рыдать. Раз пожаловались братия:

— Уж больно суров и строг отец... Всё ему не так. Стараемся, а никак не угодим. Что делать?

— И хорошо, что строг! — сказала матушка. — А как же? Я уж на что грешный человечек, а иной раз, знаешь, как шумлю-то! Все старухи лежат да спят, а с этой что-то не так, — чего-то живет, зачем-то оставлена... Или для монахов, что ли? бить чтобы их? ругать?.. Не-ет... Вас не ругают. Вас хвалят, а вы думаете, что вас ругают. Поняли? Как ребенка мать: и кричит на него, и за уши треплет... Вот и вы, паства его, у него как родные дети. Он за вас перед Господом отвечает.

А однажды сказала:

— Вы сюда пришли зачем? Бороться с врагом. Монастырь делать. Значит, всем нужно молиться друг за друга. Вон пошел брат: «Спаси его, Господи, дай ему работы!» Другой трудится — и за этого помолись... Вот как нужно жить. Тогда вы братья будете все.

О сне говорила так:

— Выспишься лишнее — погубишь себя... Мы всю жизнь не спали — веселые были, здоровые!..

И о еде:

— Сила бывает не от еды, сила от Господа, — вот сила... Без Бога хоть объешься — все без толку. С Ним, с Ним, с Ним!.. Тогда и встанешь бодрым, и голодный пойдешь. Хоть и не ел — не ропщи, ты еще голода не видал, а Господь с тобой — и ты сыт.

Редко благословляла матушка на дальние паломничества:

— Лучше тут где-нибудь... А по дороге все растеряешь, что имел...

4

В Рождественский сочельник 1996 года отец Михаил, уже иеромонах, перевез матушку Сепфору из Киреевска в Клыково. Она приехала со своей келейницей матерью Пантелеимоной. «На сотом году своей жизни, — говорит отец Михаил, — матушка справила новоселье, и с той поры мы стали жить, по ее слову, — „вместе“... Привезя матушку, завели ее в новый дом и сокрушались, помня ее старость, — как она здесь будет жить? Но она себя мужественно и смиренно вела, хваля домик, „новую деревяшечку“, как она его называла. Матушку усадили на диван, келейница укрыла ее от холода пледом... А я, сидя напротив, все думал о том первом разговоре и благословении, когда она сказала, что нам предстоит вместе жить».

Потом приезжали батюшки из Оптиной, видя все неустройство, — предлагали матушке жить не здесь, а в монастыре (в новом доме было холодно). А она им объясняла, что вот Господь ей на старости лет послал «деревяшечку», — как же не остаться здесь жить? Впрочем, многие думали, что она пробудет денек-другой и уедет назад в Киреевск. Но нет, этого не случилось. Не стала она покидать клыковских насельников.

В ее новой бревенчатой келье все стало на место: в красном углу иконы, четки на гвозде, монашеское ложе... Топится печь, весело потрескивают дрова. Потрескивает и дом, просыхая... Пахнет дымком. На столе деревянные ложечки, чугунчик — такие вот вещи любила матушка. «Вот мне Господь домик вернул», — сказала она, вспомнив, очевидно, час, когда ломали у нее на глазах ее новый дом в деревне при раскулачивании.

— Какой у меня отняли, точно такой же вернул Господь, — прибавила она. И еще сказала, обратившись к матери Пантелеимоне: — Ты видишь, мне вернули всё... Это не случайно!

В день ее приезда отец Михаил отправлялся в Москву для сбора денег, и матушка его благословила, а потом молилась об успехе дела. В один день собралась большая сумма пожертвований. Теперь, когда братия отправлялась в Москву, матушка говорила келейнице:

— Поехали!.. Молись, молись за них, иди, читай, чтоб Господь им помог, чтобы им там жертву дали.

По молитвам матушки стали притекать средства на возобновление храма.

«Началось повседневное общение с матушкой, — рассказывает отец Михаил. — Мы каждый день брали у нее благословение. Она утешала нас, врачевала наши души. Каждый сделанный шаг мы обсуждали с ней».

Вспомнил отец Михаил и случай с кровельщиками, которые зимой, в мороз, крыли железом кровлю храма. У них как-то не ладилось дело, швы расходились, и вот они пришли к матушке Сепфоре, так как слышали, что она прозорливая. Матушка обличила их, говоря, что они работают не с молитвой, а с бранными и черными словами. Увидев, что рабочие эти, хотя люди и нецерковные, устыдились, она ободрила их и посоветовала во время работы произносить Иисусову молитву. Научив их этой молитве, она отпустила их с миром. С этого времени работа на кровле храма пошла успешно и быстро — Иисусова молитва в устах рабочих оказалась очень действенной.

Стояла зима. В храме совершалось богослужение. Несмотря на то, что там было холодно, столетняя схимонахиня матушка Сепфора стояла и молилась, одетая в легкое пальто и безрукавку поверх него. На литургии не садилась совсем. Позволяла себе присесть только во время всенощной на кафизмах, иногда постукивала себя палочкой по ногам, приговаривая: «Стойте! Стойте...» Она говорила, что возле братии видит бесов и что поэтому молиться надо очень усердно.

Живя в Клыкове, матушка выходила из кельи только в храм. А к ней люди, жаждущие духовного слова, шли все в большем количестве. Это были и оптинские иноки, и шамординские монахини и послушницы. Приходило много верующих мирян. Многих юношей и девушек она благословила идти в монастырь. Вскоре образовался возле нее большой круг духовных чад. Она учила многому. Например, правильно налагать на себя крестное знамение: сильно сжимать троеперстие (чтобы бесы не могли поместиться между пальцами), и крест накладывать точно и крепко. Священникам, идущим на богослужение, наказывала не вступать в разговоры, не останавливаться и не раздавать без особенной необходимости благословения налево и направо... Скорбела матушка еще и о том, что иные священнослужители неправильно, небрежно крестятся, подавая этим дурной пример. А бесы заносят все это в свои хартии и на мытарствах предъявят грешной душе каждый такой случай.

У матушки была еще келейница Зинаида, которая потом стала монахиней. Она рассказывала, как матушка учила ее послушанию: «Она вырабатывала во мне смирение, испытывала меня, делала замечания и смотрела, как я это переношу. Иногда я понимала, а иной раз до меня не доходило.

Вот идем мы в храм. Беру я ее под руку, а она мне:

— Чего ты меня хватаешь? Кто ты такая? — как я на это — обижусь или нет?..

Она меня еще так проверяла. Под столом у нее всегда нагружено было, наложено. Вот показывает мне:

— Давай вот это положим... Почему оно там-то стоит? Поставь вот здесь.

Я говорю:

— Матушка, тут пойдут батюшки, спотыкаться будут.

Она передвинет на другое место:

— Ну, вот тут поставь.

Я опять:

— И здесь не место.

Мне нужно было бы сказать: „Ну, пусть стоит здесь, пусть спотыкаются“, — а я не понимала...

Бывало, ничего не скажет сразу, а только потом:

— Когда же мы научимся быть послушными? — И начнет из житий святых примеры приводить».

В Шамординской обители духовными чадами матушки Сепфоры были мать Тихона, мать Фотина, мать Феодора, мать Дорофея, мать Христина, сестра Любовь. Они часто навещали матушку в Клыкове. Дважды побывала и она в Шамордине.

Мать Дорофея рассказывает: «Я, глупая и самонадеянная, никогда не искала наставления духовных стариц, даже с опаской о них думала, не в прелести ли они? И когда приехала мать Сепфора, я не сразу поспешила на кладбище, где она со всеми была. Но как враг ни старался, Господь не дал ему лишить меня животворных наставлений матушки. Переборов свое нежелание, я все же пошла туда, и вовремя, так как они уже отъезжали.

Матушка сначала не хотела со мной разговаривать.

— Некогда, — говорит, — некогда.

Но я, чуть не плача, просила хотя бы благословить меня, да и другие за меня просили.

Матушка уступила:

— Что там у тебя?

Я начала с главного — какая я гордая, как превозношусь перед сестрами, не смиряюсь.

Матушка спрашивает:

— А ты старая или молодая?

Я искренно, как в миру считается возраст, говорю:

— Старая, матушка, старая, мне двадцать пять лет.

Все рассмеялись, и матушка заулыбалась. Говорит:

— Не гордись. Будешь гордиться — пойдешь в ад. Трудись, молись... Трудись — и гордость пройдет. Смотри на всех милым оком. — А потом благословила, постучала мне по голове и говорит: — Дурочка, ну кто так разговаривает? Надо наедине.

Они уехали, а у меня на сердце такая радость была, такой мир, как на Пасху!

В Пяток Светлой седмицы 1996 года, в празднование иконы Божией Матери „Живоносный Источник“, я побывала у матушки в Клыкове. Сестра Н. просила меня пойти с ней. Сама я не чувствовала для себя необходимости в советах старицы, считала, что и так спасаюсь...

Когда мы пришли в Клыково, у матушки было много посетителей, но нас пропустили. Вошла я к матушке. Она сидела в своей келье на постельке. Я встала на колени и начала объяснять свои искушения. Она очень строго отнеслась ко мне. Сильно и внушительно объяснила, что плохо, не по-монашески мы живем; не слушаемся, не хотим трудиться, все делаем по своей воле. Так нельзя... Так мы погибнем. Расспросила она про монастырь, про устав, про послушания. И хотя отругала меня и палочкой побила, но вселила надежду, что есть выход...

— Надо взять себя в руки, — говорила она, — постараться монашескую жизнь свою наладить, молиться... Пятисотницу выполняй, сто пятьдесят молитв Богородице, „Отче наш“ не менее десяти раз... Псалтирь читай для себя. Полюби Псалтирь, она такая сладкая, из нее и служба вся составлена... Молчи. Язык — дракон... Больше молчи. Ни с кем дружбы не заводи. От бабушек келейных и прочих убегай... Устав к трапезе неправильный у вас. После вечернего правила уже не должно есть. Дадут тебе конфетку или яблоко, ты и лопаешь сразу... Надо трудиться на полях, на огородах, а ты ленишься. Вышивать — это не послушание. Вышила матушке игуменье что просит — и беги на поля трудиться.

На какое-то время матушка взяла мою руку и сильно на нее оперлась, так что мне даже больно стало. Прижала мою голову к себе и, пока я ей про монастырь рассказывала, она, как бы не внимая моим словам, прослушивала, словно врач, что-то там у меня внутри, в сердце... Потом сказала:

— Ты хороший человек, только глупенькая еще, отроковица, ничего не понимаешь. Но я очень рада, что ты хоть поняла, что не спасаешься, что дальше так жить нельзя. Прибегай ко мне».

Мать Дорофея привела несколько кратких наставлений старицы, которые ей запомнились:

«Не надо разузнавать, что будет. Этим только разрушается молитва»;

«Никому не рассказывай, что говорила, как помолилась матушка Сепфора, — все потеряешь»;

«Не обижайтесь, что я вас ругаю... Кто же еще отругает вас?»;

«Хорошо, что матушка игуменья к духовным отцам в лавру не пускает — нечего надоедать батюшкам»;

«Никуда из Шамордина не уезжать!»

«30 декабря 1996 года, — продолжает мать Дорофея, — мы приехали с отцом Мелхиседеком в день его и матушки Сепфоры ангелов — святых праотец. Матушка, когда я рассказала, что отец Мелхиседек меня крестил в Оптиной и что он мой духовный отец, очень обрадовалась и говорит:

— Держись всегда отца Мелхиседека, он очень хороший. Молись за него.

А батюшка благословил меня бегать к матушке Сепфоре каждую неделю. Но после Крещения она сильно заболела и не принимала. Говорят, ее даже парализовало, что она умирала, но ожила.

Потом она уехала в Киреевск. Мы очень горевали, думали, больше не вернется, что за непослушание наше отнял у нас Господь это сокровище. Но матушка вернулась в Клыково на Страстной неделе. А на Светлой мы последние два раза были у нее. Она принимала нас тепло и с любовью. Вот ее последние наставления: „Нет страшнее греха для монахини, чем уйти из монастыря и выйти замуж“; „О пристрастии к батюшке — сама ищи, как защититься, то так, то эдак попробуй — что поможет... Это беда всех монашек“.

1 мая, в Четверг Светлой седмицы, ходили мы к матушке петь стихиры Пасхи. Мы не поняли, что матушка прощается с нами. А она как никогда ласкова была с нами и утешала нас. Она сказала:

— Будьте борцами. Вот наденут вам „хомутики“ (так называла матушка параман), и будете борцами. Из Шамордина никуда! Держите обитель. Вы все — мои дети. Я за вас день и ночь молюсь. Молитесь так: „Господи, утверди сердце мое по Тебе горети!“ Молитесь за старших и за начальство».

5

Сохранилось много рассказов о мудрости и прозорливости матушки Сепфоры — они еще далеко не все собраны. Вот, например, одна из ее духовных дочерей вспоминает: «У меня была икона в келье, образ Спасителя. Матушка говорила:

— Какое эту иконку местечко ожидает, ты даже представить себе не можешь!

Когда в Клыкове открылся храм, она сказала:

— Давай эту иконку в храм отдадим. Не жалко?

Я отвечаю:

— Матушка, как вы благословите — так и будет...

Отец Михаил сразу повесил ее на горнем месте. Матушка знала, какое высокое место ожидает эту икону».

Келейница рассказала: «Однажды слепая матушка говорит мне:

— Дай мне иголку, я буду шить.

— Матушка, как ты будешь шить? Дай мне пошить.

— Нет, дай мне иголку.

Приношу ей иголку, но все за свое:

— Матушка, давай я тебе пошью.

Она взяла у меня из рук иголку:

— Я ведь сказала, что сама буду шить.

И вот она сидит и шьет. Я вышла из кельи и думаю:

— Я зрячая, да не вижу ничего, а она слепая там шить будет...

И только я об этом подумала, она зовет меня. Вхожу. У нее в руках полотенце в полоску...

— Это полотенце?

Я говорю:

— Полотенце.

— А оно дорожками?

— Дорожками.

— Эта синяя?

— Да.

— Эта зеленая? Эта красная, а эта белая?

Я поняла, что она духом больше видела, чем я вижу своими телесными глазами».

Мать Пантелеимона вспоминает, как матушка Сепфора учила своих чад готовиться к церковным праздникам. «Спрашивала:

— Ну, ты мне расскажи, что это будет за праздник?

Вначале я этого не понимала, но потом поняла, что к празднику должно готовиться. Если я не знала ничего об угоднике, она говорила:

— Ты почитай... найди время и почитай.

Она бывала недовольна, когда мы не знали тропарей угодникам, праздникам, для нее это было горе духовное, скорбь...

Или сидим — заминка. Матушка молчит, потом вдруг спросит:

— Ты о чем думаешь?

Это она напоминала о молитве: не блуждай мыслями, молись».

Матушка просила приносить ей палочки обструганные, легкие посошки. Их она употребляла во время духовных бесед с чадами — возьмет да и слегка побьет по ногам, рукам... Как, впрочем, нередко и себя. Это напоминает действия преподобного Амвросия: он, например, как услышит от инока какую-нибудь, пусть едва заметную, похвальбу (много прочитал... долго стоял...), так сразу за палочку. Некоторым и доставалось.

Бесы люто ненавидели матушку, но ничего, конечно, не могли с ней сделать серьезного: вот только дыму в келью напустят или поднимут ветер и ложе ее засыплют песком... Они цеплялись за всякого входящего к ней, но она не дремала, видела, что лезут... Келейнице она говорила:

— Пришли к нам люди — ты с радостью, а после их ухода — кропи.

Святой водой. После вечернего правила келейница кропила матушку, себя и всю комнату.

А однажды ночью слышит шум: матушка отворила дверь и прямо ползком оттуда.

— Что же ты, — говорит, — не слышишь... Я умираю, задохнулась вся. Такого чаду напустили — дышать нечем!

А келья полна дыму.

Иногда и днем показывала:

— Вон стоят: в шляпе, в брючках... Маленькие и большие... Читай скорее «Да воскреснет Бог...»

Показывала опять:

— Ох, этот мужик, замучил он меня... все время тут.

Отцу Михаилу матушка также говорила, что видит бесов.

Матушка Сепфора наказывала келейнице не давать ей дремать. «Я неслушная была, — рассказывает та. — Господи, прости... матушка, прости... Если она задремлет, то надо было ее обязательно будить... А у меня слабый такой характер, плохой, негодный, — мне ее жаль. Говорю тихонько:

— Матушка, матушка... — да и отхожу.

Так она меня потом так прочистит, проругает, что свет Божий не мил...

Мне думается, что ночи она не спала совсем. К утру задремлет чуток, а в семь уже умывается, на молитву вставать... С утра — Псалтирь, Евангелие. Братия под благословение подходят... После обеда — акафисты. В это время могла и прилечь самый чуток, капельку... Поднимется:

— Ой, я, наверное, много спала...

А где там много — десять минут...

Вот она молится, и если я в это время приоткрою дверь к ней, — она начинает ползать на коленях:

— Мусор тут какой-то... Сейчас соберу».

Отец Михаил рассказывает, что матушка Сепфора в Клыкове «жизнь вела строгую, постническую. За три дня до Причастия вкушала только просфоры и пила воду. После Причастия уединялась и молилась, никого не принимая... Она рассказывала, что во время молитвы являлись ей покойные родственники и уговаривали отойти в иной мир. Мне она говорила, что не хочет нас оставлять, что желает нам помочь, но, так как ей открыт был день ее кончины, она прибавляла, что долго у нас не проживет, — может, до Пасхи и „еще чуть-чуть“...

Еще до Рождественского поста 1996 года матушка Сепфора говорила:

— Меня зовут туда... К концу весны я уеду.

В январе пришли к ней ангелы, но она крестообразно сложила руки на груди и сказала:

— Не отдам! — Душу то есть.

Они сказали, что вернутся через четыре месяца».

Глядя на глубокую старость матушки и на суровые условия, в которых она живет, отец Михаил задумался: «Нет, не создать нам здесь для нее таких условий, как могли бы это сделать матушки в женском монастыре». Поехал в Малоярославец, в Николаевский монастырь, побеседовал с игуменьей матушкой Николаей (Ильиной) и пригласил ее побывать в Клыкове.

Матушка Николая так вспоминает об этом: «Батюшка Михаил говорит:

— Матушка Сепфора зовет вас к себе, как бы хочет познакомиться. Может, и к вам в обитель перейдет...

Вдруг меня потянуло к ней поехать, такой порыв сердца — надо ехать туда... Поеду! Я говорю:

— Ой, батюшка, я к вам завтра приеду.

И не получилось, заболела. „Ну, — думаю, — если заболела, враг не пускает — значит, точно в этом что-то есть...“

Приезжаю. Матушка меня встретила с такой радостью, говорит:

— Я тебя давно знаю, я за тебя давно молюсь, но я вихляла.

Она говорит — она „вихляла“, когда молилась, но это я вихляла в том плане, что никак не могла к ней приехать. Потом я рассказала ей историю свою в Шамордине. Она говорит:

— Да, я все знаю.

Такое впечатление, что действительно все про меня знает. Это была встреча с духовной матерью, которой у меня не было, и вдруг она у меня обрелась. Видно было — благодать Духа Святаго на ней».

На просьбу игуменьи Николаи пожить у них в монастыре матушка Сепфора сказала:

— Я потом у вас поживу.

После отъезда игуменьи отец Михаил спросил матушку, согласится ли она пожить в Малоярославце с сестрами, и она ответила:

— Я домой поеду!

«Я смутился ее ответом, — рассказывает отец Михаил, — потому как она Киреевск никогда не называла домом... Я подумал, что матушка на нас обиделась и собирается насовсем от нас уехать».

В другой раз в те же дни матушка Сепфора попросила отца Михаила после ее смерти похоронить ее возле Никольского придела храма Спаса Нерукотворенного. Отец Михаил все еще не понимал, что она говорит о скорой своей кончине. Тогда она при разговоре с ним сняла с себя схиму и, подавая ему, сказала:

— Возьми ее себе. — Затем предложила ему свой посошок.

«Я куда-то должен был ехать, — говорит отец Михаил, — и не мог это все взять. Тогда она сказала:

— Ну ладно... потом возьмешь».

И трижды его благословила, тогда как всегда благословляла один раз. Матушка раздавала свои вещи: платки, иконы — что кому...

12 мая 1997 года, на следующий день после разговора с отцом Михаилом, матушка Сепфора почувствовала себя плохо. Новая ее келейница мать Мелетина известила его об этом.

«Когда я пришел, — рассказывает отец Михаил, — матушка сидела согбенно и тяжело дышала. Мы ее уложили... У нее была парализована правая сторона. Я понял, что это к смерти и что вчерашний разговор был не простой, а прощальный».

Были извещены оптинские батюшки. Они совершили над матушкой Сепфорой соборование. Ей стало полегче, но ненадолго. На следующий день у матушки отнялась и левая сторона. Священники по очереди читали канон на исход души. «И вот, когда я в очередной раз начал читать, — говорит отец Михаил, — то, помню, читал пятидесятый псалом, читал медленно, и при последних словах его (...тогда возложат на олтарь Твой тельцы) матушка вздохнула и упокоилась. Было без двадцати минут восемь часов вечера».

Похоронили ее там, где она и завещала, — возле алтаря Никольского придела, рядом с братской могилой оптинцев-новомучеников. Отпевал матушку схимонахиню Сепфору целый собор оптинской братии во главе с отцом Илием, который при жизни ее нередко бывал у нее для духовной беседы. В это время яблони цвели. Порывом ветра вдруг нанесло множество благоуханных лепестков, которые, как снегом, осыпали гроб и все вокруг... Храм был так переполнен, что отпевание совершали на улице, — вокруг теснились оптинцы, шамординские сестры, паломники (всего более трехсот человек).

Игуменья Николая тоже была здесь. Она с сестрами хлопотала о поминальной трапезе. «Хотя батюшка сказал вначале о двадцати человеках, — рассказывает она, — потом о сорока, но там были все шестьдесят, и всем всего хватило... Я тогда была после болезни тяжелой, но Господь дал столько силы, что весь день на ногах, не спав ночь... Откуда? По матушкиным молитвам!»

Двух лет не прожила матушка Сепфора в Клыкове — кажется, это очень недолгое время, но, судя по плодам, то есть по всему, что Господь совершил здесь по ее молитвам, — не на краткий миг и не бесследно промелькнула она здесь. Сколько людей — иноков и мирян — светом истинной веры напитались возле нее! Сколько их по молитвам ее вышли на тернистую дорогу вечного спасения и души свои повергли к ногам Господа!

Из многочисленных рассказов о посмертных явлениях схимонахини Сепфоры разным людям (не только ее духовным чадам) остановимся пока лишь на двух. Дочь матушки, Лидия Дмитриевна, однажды читала утреннее правило у себя в московской квартире. Вдруг в открытую форточку влетела маленькая птичка и села на одну из икон в красном углу — прямо перед молящейся... «Мама! Да ведь это же ты!» — воскликнула она в изумлении (вспомним, что по-древнееврейски «Сепфора» означает «птичка»). Не прошло и часа, как ей вручили телеграмму о кончине матери.

Вот еще удивительный рассказ о девочке четырех лет, которую хорошо знают в Оптиной, — она обладает необыкновенными духовными дарами. О том, что произошло однажды после кончины матушки Сепфоры, рассказала мать этого чудесного младенца. В их доме находились тогда несколько человек, слушавших чтение статьи из православной газеты о посещении паломниками Клыкова и кельи покойной схимницы. Девочка подошла и стала слушать это чтение с большим вниманием, а потом сказала:

— Мама! Я Господа и Божию Матерь видела! За мной много ангелов прилетело... Там схимонахиня Сепфора... Я поднялась по облачкам и на одном облачке немножко поспала... Впереди шло много ангелов... Рядом монахини и святые... Там красота такая! Розочки, травка, цветочки, ягодки красненькие. Олень... Рай большой, высокий... Меня встретили старцы, мученица Зинаида, схимонахиня Сепфора. Все в белом... Там — радость! Мне все сказали: «Молись!» Схимонахиня Сепфора там молодая и красивая.

Не можем не поверить этому младенцу! На него с любовью смотрит Господь наш Иисус Христос, Спаситель наш, держа благословляющую десницу на его головке.

«Течение скончах, веру соблюдох…»

Оптинские новомученики.

Иеромонах Василий

1

Отцом Василием 15 ноября 1989 года написано: «При брезе стану, Господи, и восплачу, яко зрю Тя по иную страну вод непроходимых. Обрати ко мне очи Твои, Спасе мой, и помилуй мя». Он был еще послушником, Игорем Росляковым, — менее чем через два месяца состоится постриг его в рясофор с именем Василия, в честь святителя Василия Великого. Мы еще не раз обратимся к тем поэтическим церковнославянским текстам, которые начал писать Игорь незадолго до поступления в Оптину пустынь. А этот краткий, преисполненный глубокого духовного смысла текст мы привели здесь недаром. Едва уверовав, Игорь с редким самоотвержением потянулся к Господу — всю свою недолгую жизнь после этого он учился идти по «водам непроходимым». Помогало ему в этом покаяние — «плач», одно из существеннейших дел христианина, особенно монаха.

Игорь Иванович Росляков (так звали отца Василия в миру) родился 23 декабря 1960 года. Отец его, Иван Федорович, родившийся в 1917 году, был воспитанником детского дома, не помнившим своих родителей. Он был простой труженик, рабочий, во время Великой Отечественной войны — моряк. Это был честный и прямодушный человек, не чуждый веры в Бога. Умер он в 1979 году, когда Игорь заканчивал учение в школе. Мать Игоря, Анна Михайловна, много лет работала ткачихой на фабрике. Потом вышла на пенсию. Родители Игоря в церкви бывали редко, но сына своего крестили вскоре после его рождения.

Семья жила в Кузьминках. Этот пригород не так давно вошел в черту Москвы. Здесь сохранилось много зелени — остатки рощ и садов. Дом, где находилась квартира Росляковых, стоял в непосредственной близости к лесу, к посадкам, окружающим старинный Кузьминский парк, бывшее имение князей Голицыных. Здесь — сохранившийся флигель дворца, художественное чугунное литье оград, проточные пруды, некогда искусно насаженные аллеи английского стиля... Многие известнейшие деятели русской культуры XVIII и XIX веков бывали тут на балах, плавали на лодках при звуках музыки, громе и блеске фейерверков — историк Карамзин, поэт Жуковский... У входа в парк — церковь Влахернской иконы Божией Матери, реставрация которой началась в 1992 году. Не здесь ли совершала прогулки с малышом Игорем Анна Михайловна Рослякова? В парке много цветов, птиц... Благорастворенный воздух.

Учился Игорь в школе № 466, неподалеку от дома. Характер у него был самостоятельный, твердый и ровный. Школьные науки давались ему легко. С третьего класса начал он заниматься в секции водного поло и скоро стал участвовать в соревнованиях. Классный руководитель, преподавательница литературы, вспоминает: «Это был человек одаренный и отмеченный свыше. Ему рано стали знакомы понятия „долг“ и „надо“. Уже с третьего класса жизнь отрока была расписана по минутам... Он отсутствовал в школе порой по двадцать дней, уезжая на международные или союзные соревнования... А по возвращении выяснялось, что он уже прошел самостоятельно учебный материал и готов сдать сочинения и зачеты. Это вызывало уважение учителей и впечатляло одноклассников».

К девятому классу Игорь уже мастер спорта международного класса, член сборной команды СССР по водному поло. О нем иногда писали в газетах. Но он чувствовал, что не спорт его призвание. В нем возгоралась вера в Бога. Внутренняя его жизнь была для посторонних закрыта, но близкие к нему люди кое-что замечали, впрочем — не умея понять и оценить этого по-настоящему. Внешне жизнь его протекала следующим образом. После школы он около года работал на автомобильном заводе, потом поступил на факультет журналистики МГУ и, почти одновременно, в Институт физкультуры имени П. Ф. Лесгафта. Тянуть два «высших» было нелегко, но в 1985 году окончил он и то, и другое.

Он состоял в команде МГУ по водному поло и со временем всех ее членов привел к Богу. Один из них вспоминает, что объездивший много стран Игорь вдруг попал в категорию «невыездных»... Начальство заметило, что он посещает церковь. «Когда, — вспоминает О. К., — уже после гибели отца Василия я со всей моей семьей и еще одним членом нашей команды крестился в Оптиной пустыни и начал соблюдать посты, то впервые понял, как непросто поститься, даже если сидишь дома... А каково поститься на ответственных выездных турнирах, где спортсменов кормят в основном мясом, ибо спорт отнимает много сил? А ведь Игорь Великим постом даже рыбы не ел... Мы боялись проиграть, если он ослабеет из-за поста. Помню, сидим мы с ним однажды Великим постом на бортике бассейна в Сухуми, и он говорит: „Главное, чтобы были духовные силы, а физические после придут. Дух дает силы, а не плоть“. Как раз после этого у нас был решающий финальный матч... И как же стремительно шел Игорь в атаку, забивая и забивая голы! Мы победили, и пост был оправдан в наших глазах».

«Человек он был очень образованный, — продолжает О. К., — а мы тянулись за ним. Помню, купил он себе Библию за границей — и мы Библии покупать... Конечно, все это лишь потом пригодилось, но хоть по шажочку, а мы шли за ним. Помню, один человек из команды попросил Игоря написать ему какую-нибудь молитву. Игорь написал ему молитву по-церковнославянски, сказав: „Лишь монахи сохранили язык“...

Слово Игоря в команде было решающим... Зайдет дело в тупик, Игорь скажет краткое слово, и все знают — решение принято... Когда началась перестройка и разговоры про демократию, то однажды на собрании команды все тоже заговорили про демократию в спорте и как расширить ее. Говорили-говорили, а Игорь вкратце подвел итог: „Команда — это монархия. И если не подчинить игру единой воле, то какая будет игра?“ Он свято чтил память убиенного государя нашего, Николая II, и нам привил эту любовь».

После соревнований игроков отправляли на месячный отдых к морю, а Игорь уезжал на это время в Псково-Печерский монастырь, где трудился на разных послушаниях. Существуют предположения, что исповедовался он у архимандрита Иоанна (Крестьянкина), который однажды сказал ему как бы полушутя: «Ну что, пойдем в монахи?» Возвращаясь из обители, Игорь привозил святыни — песочек с могил старцев, освященный елей. Бывал он иногда в городе Порхове у иеромонаха Рафаила (Огородникова), служившего там на приходе. Игорь всегда вспоминал о нем с большой благодарностью, так как получил от него немало запавших в сердце духовных наставлений. Однажды вместо Пицунды забрался он с друзьями в деревенскую глушь где-то в Тверской области и очень рад был пожить попросту, не по-городскому. В это время там похолодало, но он говорил: «Это моя погодка!»

Учителя, друзья, знакомые много рассказывали о нем. Всех случаев и событий, приведенных ими, не перескажешь, но из них ясно вырисовывается образ человека необыкновенного для той среды, где он жил. Где приобрел он те знания, ту культуру, глубоко христианскую, которым ни в школе, ни в университете нельзя было научиться? Откуда у него такая нравственная строгость, молчаливость, скромность, душевная красота? Откуда любовь к монастырям, к монашеству? Ведь рос он среди людей, в основном уже духовно обворованных, лишенных православных русских традиций... Господь ему посылал. А тем, что он имел, он всегда делился — у него был дар пробуждать в тех людях, с которыми он сталкивался, не только добрые чувства, но и уважение (по крайней мере) к религии. Даже иные атеисты хватались за голову и задумывались: «Может, мы чего-то не понимаем?..»

Высокий, сильный, красивый, он едва ли не с отрочества отверг мирские развлечения. Где-то на втором курсе МГУ женился, но через полгода брак распался, как бы и не было его. Никто среди многочисленных его друзей ни словом не вспоминает этого. И больше «не искал жены»... Его не видели гневающимся или даже просто чем-нибудь недовольным. Он никого не обидел. Тихий и мирный, он старался смиряться и не вступать в споры, а говорил лишь тогда, когда его спрашивали. Что касается его профессии журналиста, то он получал приглашения сотрудничать в крупных московских газетах, но, зная о зависимости прессы от властей, отказывался. Он нашел иную работу — стал инструктором по спорту. Во время одной из поездок в Псково-Печерский монастырь Игорь взял благословение у архимандрита Иоанна на труд стихотворного переложения некоторых псалмов из Псалтири святого пророка Давида. В книжечке, изданной впоследствии друзьями отца Василия, этих переложений, вернее, вариаций, — тринадцать. Написаны они были в 1986-1987 годах. Нет необходимости мелочно разбирать их, скажем только, что это более духовная, чем литературная работа, в своем роде проба пера. А теперь уже ясно, что эти вариации были ступенькой к тому, что явилось позже, в монастыре уже, — к церковному гимнотворчеству, которое хотя и оборвалось слишком рано, но однако успело дать первоначальный плод.

Но сначала он искал, что очень естественно и неизбежно. Кроме того, он писал стихи, «обычные», рифмованные, но и в них в основном были размышления и переживания верующего человека. Задумал он и роман в прозе, краткий план которого сохранился в его дневнике. В печать он ничего не предлагал. Многое сжигал... Очень быстро душа его отвернулась от такого мирского литературного пути. Есть свидетельство, что он не принял входивших в моду песен на духовную тему, — песен под гитару, которые ему довелось услышать. «Хорошо, — сказал он, — только бутылки не хватает. Душевное это, а не духовное. Вот стихами старца Варсонофия даже отчитывать можно». Словом, он, не оставляя пока писания стихов, подошел к тому мнению, которое высказывал о мирской «духовной» поэзии святитель Игнатий (Брянчанинов), сказавший: «Мне очень не нравятся... все, все поэтические сочинения, заимствованные из Священного Писания и религии, написанные писателями светскими. Под именем светского разумею не того, кто одет во фрак, но кто водится мудрованием и духом мира... А о духовных предметах надо писать из „знания“, содействуемого „духовным действием“, то есть действием Духа... Благовестие же Бога да оставят эти мертвецы! Оно не их дело!»

Мирскому человеку, да еще талантливому, образованному, нелегко понять, что значит «мудрование»... Это не ложь. Это невозможность подавить в себе мирское, как говорит святитель Игнатий — «кровяное». Мирскому оно кажется законным. Потому и привел Игорь Росляков в пример стихи старца Варсонофия, что этот великий наставник монахов и мирян есть именно монах... Что же думал в то время будущий отец Василий? Может быть, что не надо бросать писание духовных сочинений, а надо перейти границу между миром и духовностью: сделаться монахом. Тогда все встанет на место. Пусть мир не сразу, не скоро будет преодолен в душе, но монах, духовный воин, постигая тайны невидимой брани, стоит в истине Христовой — всегда, день и ночь, а не по временам, как есть обычно у писателей в миру. Надо перейти границу — безвозвратно.

В марте или начале апреля 1988 года Игорь начал вести своеобразный дневник. Здесь записывал он не столько события своей жизни, сколько свои размышления о тех путях — «водах непроходимых», — которые ведут к Богу. Начал он с выдержек из Священного Писания и святых отцов. Среди них отрывок из рассуждения святителя Игнатия о христианстве: «Изучение христианства доказывает со всею определенностью и решительностью истину его. Убеждение, доставляемое правильным изучением христианства, убеждение в существовании всего невидимого, преподаваемое христианством, гораздо сильнее, нежели убеждение в существовании видимого, доставляемое чувствами».

Там записано, что утром 12 апреля Анна Михайловна нашла Игорев крещальный крестик, и вот он его надел — «впервые после крещения, бывшего 27 лет назад». «Явный знак Божий, — пишет Игорь. — 1) Указующий (может быть, приблизительно) день моего крещения (мать не помнит) — это радостно. 2) Напоминающий слова Христовы: Возьми крест свой и следуй за Мной [Мк. 8, 34], — это пока тягостно»,

Вскоре настал Великий пост. Игорь на соревнованиях в Тбилиси. «Пост, — пишет он. — Познал опытно слова Давида: колени мои изнемогли от поста, и тело мое лишилось тука [Пс. 108, 24]. Господи, спаси и сохрани!»

20 апреля Игорь вернулся в Москву и был на литургии в Богоявленском соборе. Он часто бывает в храме и так молится, что о нем сказал кто-то, видя его на церковной службе: «Это монах молится».

Он чаще всего сжигает написанное и, хотя еще набрасывает рифмованные стихи, но большей частью их перечеркивает, оставляет в черновом виде. 28 апреля 1988 года был он на выставке живописи К. Васильева, недавно умершего модного художника. «Интересно, талантливо, красиво, то есть душевно, — пишет он. — А хочется духа! Людям нравится, говорят — возвращение к истокам (?). Каким? Истоки Руси в христианстве, а не в дремучем лесу. Васильев, видно, увлекался Вагнером (хоронили под его музыку), есть несколько работ о Нибелунгах. Потому и в картинах о Руси тот же языческий привкус (глаза). Соколиный взгляд, волчьи глаза. А хочется побольше доброты, любви, милосердия. Но тут уже Христос: милости хочу, а не жертвы [Мф. 9, 13]». Игорь размышляет почти одновременно о православном богослужении и о «трех видах искусства» (литература, музыка, художество). Приходит к выводу, что «слово сильнее, чем звук и цвет... Слово — достояние человека, проявление его божественной сущности... Слово было Бог [Ин. 1, 1]. Не звук, не цвет, а Слово!!! Иначе евангелисты должны были написать симфонии или картины, чтобы возвестить о Христе... Осмысливаем — значит сравниваем. С чем? Со словом Божиим — оно критерий истинности всего».

Вот запись от 10 июня того же года. Это небольшое толкование на слова святителя Иоанна Златоуста: «Добродетель мы должны почитать не ради других, но ради ее самой». Игорь пишет: «Почему мы должны быть добродетельными? Почему мы должны творить добро? Отвечают: потому что „добро побеждает зло“, а значит, лучше быть на стороне сильного; потому что добро — это хорошо, а зло — это плохо и так далее. То есть добродетель утверждается логикой, умонастроением. Это приемлемо как первая ступень на лестнице восхождения к доброте. Это приемлемо для младенцев, не имеющих чувства, навыка в различении добра и зла. Это молоко, а не твердая пища. Если только на этом будет зиждиться понятие добра, то оно зыбко, а во многих случаях — мертво. В нем говорит ум, а сердце молчит. Нужно сердцем ощущать вкус добродетели, ее сладость и истинность. Тогда доказательство необходимости добра будет находиться в самом добре. Тогда не надо и доказательств. Я делаю добро и через это убеждаюсь, что следую истине. Я творю добро, потому что это добро. „Я люблю добро“ и „Я понимаю, что надо творить добро“, — не однозначные выражения. Итак, почему я должен быть добродетельным? Потому что я люблю добродетель».

Через несколько дней — запись в дневнике, где Игорь рассуждает о смерти. «Смерть страшна, — пишет он, — потому что она знает обо мне все, потому что она обладает мною, распоряжается мною, как госпожа своим рабом. Христианство дает знание о смерти и о будущей жизни, уничижая этим власть смерти. Да, и о христианине смерть знает все, но он знает о ней ровно столько, чтобы не бояться ее. Христианство превращает смерть из убийцы во врача, из незнакомца в товарища. Сколько б ни рассуждали о смерти атеисты и интеллигенты, она для них остается незнакомкой, явлением, не вписывающимся в круг жизни, явлением потусторонним, потому что они не имеют знания о смерти».

Игорь уже не раз говорил матери, что хочет уйти в монастырь, но она не принимала этого всерьез, а вообще была против этого.

Когда в конце июня 1988 года Игорь поехал в Оптину пустынь, она отнеслась к этому так же спокойно, как, бывало, к его поездкам в Псково-Печерский монастырь: мол, поработает на послушаниях и вернется. 21 июня Игорь прибыл в Оптину и пробыл здесь до конца августа. Он трудился на восстановлении обители, а в свободные часы вел свой дневник и читал. Он старался достать и прочесть как можно больше книг об Оптиной — это удавалось: старые издания, ксерокопии, машинопись... Не все отмечено в дневнике, но упомянуты два жизнеописания преподобного Амвросия (протоиерея Сергия Четверикова и иеромонаха Андроника), «Оптина пустынь и ее время» И. М. Концевича, «Историческое описание Оптиной пустыни» архимандрита Леонида (Кавелина), «Иеромонах Климент (Зедергольм)...» К. Н. Леонтьева.

Он читал «Лествицу» святого Иоанна Лествичника. В дневнике его появляются новые выписки. Вот, например, из слова святого Исаака Сирина: «В меру жития бывает восприятие истины». Из бесед преподобного Варсонофия Оптинского: «Мир существует только до момента его окончательного самоопределения в сторону добра или зла. Мир существовал ради Тайны». Из творений святителя Иоанна Златоуста: «Единомыслие не всегда бывает хорошо: и разбойники бывают согласны». А вот и из собственных размышлений Игоря: «Темные силы злятся на нас, потому что мы, приближаясь к Богу, осуждаем их (так человек, делающий добро бескорыстно, вызывает гнев и презрение у подлецов). Мы, немощные, скотские, и то выбираем Бога и стремимся к Нему, а они, бесплотные, зрящие величие Божие, уклоняются от Него. Наше стремление к Богу для них — осуждение, намек на Страшный Суд».

2

Игорь принял решение остаться в Оптиной пустыни. Ему пришлось выехать в Москву для того, чтобы рассчитаться с миром: на это ушло всего лишь две недели. 15 сентября он встал на колени перед матерью... «Я, конечно, знала, что сын собирается в монастырь, — вспоминает Анна Михайловна, — но и секунды не думала, что это всерьез. И вот настал день, когда сын опустился передо мной на колени — слезы в глазах, а он меня молит: „Мама, благослови меня в монастырь“»... После отъезда сына она все время плакала. Однажды видела сон — будто раздался звонок в дверь, и она, подумав, что вернулся сын, бросилась открывать, увидела за дверью старого монаха и захлопнула дверь... Вскоре снова раздался звонок. Анна Михайловна открыла, опять ожидая увидеть сына, но увидела незнакомую Женщину со сложенными на груди руками — как для Причастия... Ей смутно почудилось, что она видела ее на иконах. И тут она осторожно затворила дверь. Она не поняла, что все это означает...

17 октября 1988 года Игорь прибыл в Оптину пустынь уже не на время. Вместе с другими рабочими и послушниками он был поселен в общей келье в монастыре, а потом переведен в скит, в «хибарку» преподобного Амвросия, на половину, где и жил старец. В этот день он записал: «Пришел в монастырь. Преподобный отче Амвросие, моли Бога о мне!» Еще года не прошло с того времени, как обитель была возвращена Церкви. Шли усиленные труды по восстановлению келий и храмов. Скит был возвращен не весь — только святые врата с двумя примыкающими к нему домиками: один бывший старцев, другой — скитоначальников. На остальной территории располагался филиал Калужского краеведческого музея, находились дома и хозяйства мирских семей.

Из домика старцев Игорь ходил на послушания. Это были ночные дежурства на вахте, разгрузка кирпича, переборка картофеля, работа в иконной лавке, в гостинице... Он имел большую физическую силу и трудился усердно. Но уже тогда он удивлял своим высоким духовным устроением. Иеромонах Д. вспоминает: «Около пяти лет мне посчастливилось прожить рядом с отцом Василием, а это был удивительный человек. Помню, зимой 1988-1989 года мы жили вместе в „хибарке“ старца Амвросия. И хотя я был послушником, потом иноком, а он простым паломником, но уже тогда я чувствовал его духовное превосходство и особую духовную красоту... Он был сугубо монашеского устроения... Ему бы, как и отцу Ферапонту, и отцу Трофиму, — в Оптину столетней давности, ибо духом они были оттуда».

Келья старцев много говорила Игорю. Вспомним, как старец Нектарий (Тихонов) оставлял какого-нибудь паломника в одиночестве, в комнате, где живет и не исчезнет никогда благодатный дух великих наставников и прозорливцев. И как много она говорила чуткой верующей душе! Вот пишет Игорь в своем дневнике 3 января 1989 года: «Свято-Введенская обитель, / Оптина пустынь достоблаженная, / присно уповающая на милость Богоматери, /на брегах реки, текущей в живот вечный, / взрастила чудное древо старчества / и уподобилася еси граду, сошедшему с небес, /идеже Бог обитает с человеки, / отымая от очей их всякую слезу, /темже возликуем, братие, / Христа Царя и Бога нашего воспоим /и Владычицу мира Пречистую Деву восславим, / яко дарова нам пристанище во спасение / и наставников — отцев преподобных».

В скиту, в домике великих старцев, будущий мученик за Христа продолжил писание церковнославянских поэтических текстов, в основном называя их стихирами. Уже по первым пробам, где церковнославянский язык еще не всегда правилен, видно, что это произведения многообещающие, созданные от сердца, вдохновленного верой в Бога. Талант церковного песнописца — явление редкое, и он, несомненно, был у отца Василия. Он и сам, вероятно, чувствовал это, так как его стихиры со дня на день становились и многочисленнее, и богаче.

17 ноября 1988 года Игорь записал: «Икона Казанской Божией Матери и икона преподобного Амвросия источали миро. Матерь Божия, укрепи нас! Старец святый, заступись за обитель!» На его глазах и при его участии из руин восставала обитель — в прошлом заштатная, ныне ставропигиальная. Ее священноархимандрит — Патриарх Московский и всея Руси Алексий II — благословил братию Казанской иконой Божией Матери, некогда изъятой богоборцами у оптинцев.

Красота места, на котором располагается Оптина пустынь, многими и в прошлом отмечавшаяся как имеющая неизреченную одухотворенность, навела и отца Василия на мысль о «словесности сотворенного», почерпнутую у святителей Иоанна Златоуста и Григория Богослова. «Все создано было Словом, — пишет Игорь, — и человеку, который уподобляется Слову, то есть Христу, открывается словесная природа. Святой Амвросий, куда бы ни взглянул, что бы ни услышал, везде находил эту словесность, потому он и говорил притчами, присказками и рифмами... Мир, сотворенный Словом, есть огромная Книга, Книга Жизни. Но читать ее может лишь тот, кто смотрит в нее чистым оком и чистым сердцем. „Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности“ (2 Тим. 3, 16). Это сказано о Священном Писании, но то же самое можно сказать и о сотворенном мире, ибо и это — Писание, и оно начертано великой десницей Святой Троицы».

Откуда же в людях столько непонимания духовного слова? «Людям затруднено проникновение в смысл слова, — пишет Игорь, — затруднено приобщение к силе слова, и тем самым затруднено сознание истины — только действием (могуществом) греха. Это следствие падения, преступления заповеди Божией. Адам не послушал слова, то есть отвергся сам от понимания смысла, как бы разделился с ним, и мгновенно образовавшийся промежуток заполнил грех... Путь восстановления возможности слушания Слова и Его постижения и приобщения к Нему — вот смысл наших трудов».

Это серьезный уровень богомыслия. С ним пришел Игорь Росляков в монастырь, собираясь углублять свое понимание духовной жизни. Он еще даже не послушник, а душа его уже начинает монашествовать... Вот идет Великий пост 1989 года. Вслед за преподобным Андреем Критским, — вероятно, памятуя и «Плач инока...» святителя Игнатия, — Игорь изливает всю боль своего истинно покаянного состояния в дневнике. Он пишет целый ряд тропарей и стихир. Они производят сильное впечатление, хотя частью не доработаны и имеют множество вариантов. Окончательной отделки нет, а может быть, это было и не нужно ему: дневник не предназначался для постороннего глаза. Но вот теперь мы читаем эти необычайной духовной красоты покаянные обращения к Господу...

«Откуду прииму слезы, аще не от Тебя, Боже? — говорится там. — Камо гряду в день печали, аще не во храм Твой, Владыко? Идеже обрящу утешение, аще не в словесех Твоих, Святый? Не отрини мене, Господи, и ныне помяни мя.

Яко Савл, неистовствую на Тебя, Боже, ревностно гоню благодать Твою от себя, но Ты Сам, Владыко, явись сердцу моему, и ослепи оное светом любви Твоей, и аз, окаянный, возглашу: „Что сотворю, Господи?“ (дабы ослепло оное от света любви Твоей и возгласило: „Кто Ты еси, Господи?“).

К Тебе иду, Господи, и утаити замышляю часть души своей на дела постыдные, яко Анания и Сапфира, призри на немощь мою и опали (испепели) тайное мое, и Сам яви мя неосужденна пред Тобою.

Отче, восстави мя — аз пред грехом коленопреклонен предстою; Сыне, изведи мя из места студного моего жития; Святый, освяти ночь странствия моего; Троице непостижимая, да достигну Тебя безудержным покаянием.

К Тебе гряду, Отче, и утаити замышляю, яко Анания и Сапфира, часть души своей на дела постыдные; Тебе, Владыко, вручаю (приношу) житие мое, обаче тайную надежду полагаю в крепости моей (но тайно надеюсь на свою крепость); восстаю утренею Тебе славить, Святый, и сокрываюсь лукаво словес Твоих (и уготовляю часть некую лукавых словес); призри на немощь мою, Господи, и испепели тайное мое и Сам яви мя неосужденна пред Собою.

Ничесоже приемлет душа моя в утешение: аще окрест воззрю, лицемерный и лукавый приближается ко мне, аще ночь покрыет мя (сокроюсь ли в ночи), нечестие сердца моего поражает мя, несть мне прибежища; один токмо плач утверждение и упокоение мое.

Обличил мя, Господи, и преклонен есмь (приклонихся) пред Тобою; покрышася очи мои власами главы моея, да не узрит и ночь слез моих; токмо Тебе, Боже, — печаль моя; не оставь меня, смятенного, посети и спаси мя».

Это голос души глубоко христолюбивой.

Появляются в дневнике и оптинские моменты. Из «Исторического описания Оптиной пустыни...» Игорь выписал надпись на памятнике И. В. Киреевскому, который похоронен был в Оптиной пустыни как трудившийся на ее благо: «Премудрость возлюбих и поисках от юности моея. Познав же яко не инако дерзну [точнее: одержу], аще не Господь даст, приидох ко Господу» (Прем. 8, 2, 21).

Это только одна из надписей. Игорь, очевидно, увидел в ней близость к своей жизни. Из той же книги архимандрита Леонида в дневнике Игоря — отрывок из «Духовной грамоты» оптинского игумена Авраамия (у отца Василия в дневнике: «Духовное завещание»), скончавшегося в 1817 году: «Отнележе бо приях святый иноческий образ и постригохся в Московской епархии, в Николаевском Пешношском монастыре в тридесять третие лето возраста моего и обещах Богови нищету изволенную имети; от того времени даже до приближения моего ко гробу не стяжах имения».

Вообще во всем дневнике отца Василия почти нигде не выражается «чувство немолитвенно». Но, конечно, выписал он часть грамоты игумена Авраамия как свое, близкое, чего бы и он хотел достичь. А еще дороже оно ему оттого, что оно оптинское.

17 апреля по распоряжению отца наместника Игорь Росляков был в числе десяти рабочих принят в послушники и на следующий день переселен из скита в один из братских корпусов монастыря. Запись о переезде Игорь заключил молитвенным прошением: «Батюшка Амвросий, не остави нас!» 29 апреля, в Страстную Субботу, восемь послушников, и среди них Игорь, были одеты в подрясники. 30 апреля, на Пасху, он пишет: «Милость Божия дается даром, но мы должны принести Господу все, что имеем».

Как бы предугадывая, что получит послушание летописца (он был им назначен осенью того же года, 22 сентября), Игорь пишет духовный очерк о праздновании Пасхи в Оптиной в 1989 году. Сохранился черновик, на самом деле — уже почти беловой текст. Это действительно историческая запись — и по описываемому событию, и в отношении самого автора, будущего мученика, который встретит еще лишь четыре Пасхи. Четвертая в его жизни будет последней.

«Говоря сегодня об Оптиной пустыни, — писал Игорь Росляков, — невозможно обойтись без слова „возрождение“. Рассказывают ли о славном прошлом монастыря, судят ли о нынешних его делах, пророчествуют ли о его будущем — во всем и всюду, тайно или явно, присутствует это слово. Оно — символ, знак, указывающий направление текущего времени; оно как нельзя точнее определяет суть сегодняшних устремлений, в которых сливается временное и вечное, соприкасаются планы человеческие и судьбы Божии.

Воистину Оптина пустынь „рождается свыше“, рождается милостью Божией и дерзновенными молитвами преподобных отцов Оптинских. Но жизнь она обретает не бессловесным младенцем, а четверодневным Лазарем, воплощая собой тот единый смысл, который ставит рядом возрождение и воскресение.

Воскресение Христово свершилось, и потому вера наша истинна [см.: 1 Кор., гл. 15. — Примеч. сост.], — говорит апостол Павел. Соотнося его слова с судьбой Оптиной пустыни, можно сказать, что величие и слава Оптиной истинны, поскольку положено начало ее возрождению. Вновь обретающие жизнь по-новому ощущают ее полноту.

Наверное, поэтому Оптиной пустынью по-особому осознавались события святой Четыредесятницы и Страстной седмицы; наверное, поэтому для нее стала необыкновенной радость встречи Христова Воскресения.

С ношей строительства шел монастырь по пути, отмеченному церковным календарем, и постигал его духовные тайны, и как бы в благодарность воспоминаемые даты оживотворяли монастырские будни, уничижая временные скорби и утверждая непреходящую надежду.

Незаметно истощилась Постная Триодь, весна вступила в свои права, и через распахнувшиеся врата Вербного воскресенья вошла в жизнь монастыря Страстная седмица. Каждый шаг навстречу Пасхе стал осязаем. Четко размерен и ярко освещен церковными песнопениями путь, приближающий нас к святому празднику. „Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный...“; чуть вперед и — „Тайной трапезе в страсе приближившеся вси...“; еще вперед и — „Вечери Твоея тайныя днесь...“.

Вот уже храм полон участников Святой Трапезы, вот растекается по земле четверговый огонь, вот гробовая тишина сковывает землю, все замирает, и только голос Спасителя разрывает безмолвие Великой Пятницы: „Не рыдай Мене, Мати... востану бо и прославлюся…”

Введенский собор приготовился встречать Спасителя новым иконостасом Никольского придела. Еще вчера храм сотрясался от громких разговоров и стука молотков, как бы всем своим существом вспоминая часы распятия Христа, а ныне сияющий крест иконостаса торжественно возвещает победу жизни над смертью.

Последние приготовления, последние предосторожности. Не торопясь, заблаговременно стекается народ к храму к вечеру. Пестрая толпа наполняет монастырь. Здесь и козельчане, и москвичи, постоянные прихожане и незнакомые люди, дети, старики, шумная молодежь.

За час до полуночи колокол зовет всех на службу. В храме шумно и тесновато: толпа у свечного ящика, очереди к исповедующим иеромонахам, группы новичков, любопытно рассматривающих иконы. Всюду нетерпение и ожидание. Наконец возглас священника возвещает о начале полунощницы. Еще тонет в громких разговорах волнующаяся речь чтеца, ненавязчиво призывая всех к тишине, но вот хор начинает канон Великой Субботы и первым же ирмосом, словно морскою волною, захлестывает празднословящих и накрывает их своим напевом, лишает их последней дерзости и силы. Все в едином порыве устремляется навстречу пасхальной утрени. Небольшая суета возникает, когда из алтаря заблаговременно выносят запрестольную икону и крест для крестного хода, но и эта суета быстро сменяется молчаливым и сосредоточенным возжиганием свечей. Ожидание и предощущение радости сковывает все члены людей, и только глаза, оставшись подвижными, устремляются к царским вратам.

И вот тихое алтарное пение как бы неимоверным усилием отодвигает завесу, царские врата распахиваются, и поток света и звука устремляется из алтаря в храм, из храма в ночную тьму и властно растекается по всей земле. Отец наместник с клиром, блистанием праздничных одежд умножая пасхальное сияние, следуя по проложенному пути, выходит из церкви. И кажется, что за этим шествием, как за кометой, тянется сверкающий шлейф. Крестный ход огненным кольцом опоясывает храм и замирает только пред его затворенными дверями. И словно срывается с уст возглас: „Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его“.

Что за великие и таинственные слова! Как трепещет и ликует душа, слыша их! Какой огненной благодати они преисполнены в пасхальную ночь! Они необъятны, как небо, и близки, как дыхание. В них долгое ожидание, преображенное в мгновение встречи, житейские невзгоды, поглощенные вечностью жизни, вековые томления немощной человеческой души, исчезнувшие в радости обладания истиной. Ночь расступается пред светом этих слов, время бежит от лица их. Кажется, что храм сотрясается, его двери растворяются сами, не сдержав могучего потока людского ликования, нахлынувшего на них.

Эхо пустого храма подхватывает пасхальный тропарь, но вскоре, сторонясь многолюдства, прячется в куполе храма и исчезает в его белых сводах. Храм становится подобен переполненной заздравной чаше. „Приидите, пиво пием новое“. Брачный пир уготован Самим Христом, приглашение звучит из уст Самого Бога. Уже не пасхальная служба идет в церкви, а пасхальный пир. „Христос воскресе! — Воистину воскресе!“ — звенят возгласы, и вино радости и веселья брызжет через край, обновляя души для вечной жизни.

Сердце как никогда понимает, что все, получаемое нами от Бога, получено даром. Наши несовершенные приношения затмеваются щедростью Божьей и становятся не видны, как не виден огонь при ослепительном сиянии солнца.

Как описать пасхальную ночь? Как выразить словами ее величие, славу и красоту? Только переписав от начала до конца чин пасхальной службы, возможно сделать это. Никакие другие слова для этого не годны. Как передать на бумаге пасхальное мгновение? Что сказать, чтобы оно стало понятным и ощутимым? Можно только в недоумении развести руками и указать на празднично украшенную церковь: „Приидите и насладитеся…”

Светлая седмица проходит единым днем. И был вечер, и было утро: день един (Быт. 1, 5). Кто прожил этот день, тому не требуется доказательств существования вечной жизни, не требуется толкования слов Священного Писания: Времени уже не будет (Откр. 10, 6). Время возвращается только в Светлую субботу, когда за праздничным обедом отец наместник, поздравляя братию с Христовым Воскресением, желает всем бережно хранить в своих сердцах пасхальную радость.

Сегодня Оптина пустынь возрождается и первенствует: здесь вновь все совершается впервые. Первая Четыредесятница, первая Пасха. Но близко к алтарям лежат могилы старцев, слишком часто в обветшалых монастырских постройках видна отцовская мудрость и заботливость. Поэтому приходится говорить: „впервые“, — и добавлять: „после долгого перерыва“.

Восстанавливается связь времен, восстанавливается Оптина пустынь, восстанавливается правда. Глава же всему — восставший из гроба Христос. „Востану бо и прославлюся!“»

Дневник Игоря отражает самое важное — жизнь его души. Всякая суета отринута. Он не пишет о том, кто рядом с ним живет, что делает, какие случаи и встречи бывают. Он сразу встал на путь молитвенного уединения.

9 мая 1989 года запись: «Почему Евангелие трудно читать? Господь отвечает не на вопрошение уст, а на сокрытые помыслы сердца...»

13 мая, в день памяти святителя Игнатия: «Молиться святителю о даровании слез и покаяния».

Творения святителя Игорь уже прочел, но не отложил в сторону: это чтение навсегда. Он связал с именем святителя покаяние. Действительно, тот не уставал напоминать о нем, так как, по его слову, «Покаяния жажду!.. Милосердый Господь, утоли мою неутолимую, снедающую меня жажду, даруй мне покаяние!» — нет покаянию конца, пока живет человек. И еще писал святитель: «Покаяние — дивная благодать Божья, бесценный дар Божий, совокупность всех деланий иноческих. Инок, воспитанный всеми частными деланиями, достигший значительной зрелости, оставляет многие оружия свои, облекается в одежду покаяния и в ней входит во внутреннюю душевную клеть свою. Когда он войдет туда и раздастся в ней благоухание священного кадила молитв сокрушенных и смиренных, тогда нисходит Дух к плачущей душе и благовествует ей мир от Бога». В дневнике отца Василия среди его стихир — большинство покаянных, шло это не от ума, а от сердца.

25 мая он пишет: «Стыжуся просити, окаянный, не имам словес к Тебе, Господи, токмо руце простираю и сердце и, яко нищий всеми отверженный и презренный, милости прошу и пропитания скудного (и прощения подаяние).

Ищу Тебе, Господи, и не обретаю; яко слепец, ищу Тебе и поводыря не имам; тьма спеленала мя, и отчаяние объяло мя; при дороге сижу и ожидаю, когда мимо идеши и услышиши стенания моя.

Слышу заповедь Твою: стучите, и отверзется вам [Мф. 7, 7], но скорбь, Господи, одолела мя, связала руце мои и нозе мои, лишила мужества душу мою; при дверех сижу со плачем безмолвным: отверзи, Господи, и призри на мя, яко на расслабленнаго иногда».

Запись 3 июня: «Покаяние делает наше дело поистине добрым делом».

Покаяние не исключает духовных радостей. Вот идут оптинские иноки 14 мая крестным ходом на святой источник преподобного Пафнутия Боровского: «Повторение пасхальной радости», — пишет по этому поводу послушник Игорь, как всегда кратко. А далее черновик начала одной стихиры и две полных. Первая: «Ныне славу ликующе воспеваем; святые иконы лобызаем умиленно; лампады елеем наполняем, свечи и паникадила радостно возжигаем; хоругви износим и шествие торжественное совершаем; се ныне пир дети уготовляют отцам преподобным и слезно их молят: „Приидите и посетите недостойных чад своих“».

Вторая: «„О, созвездие небосвода иноческаго; о, дивная стая орлиная; многосвещное паникадило храма Богородицы; истинная гроздь винограда Христова“ — тако рече вам, отцы преподобные, тако именуем и славим собор святых Оптинских!» В тишине своей кельи, думая о судьбах Оптиной пустыни, о ее святых старцах, слышимый одному Господу, воспевает будущий мученик за Христа: «Воды, вспять возвратитеся и о временах утекших нам поведайте (возвестите); древа восклонитеся, труды и печали сокрытыя являя (явите); воскресните прах и камни (пепел), красоту древнюю зрети сподобите (сподобляя); вси бо узрим и ужаснемся, вся бо уведем и устыдимся; молим вас, отцы преподобные: „Не отвергните сынов недостойных, память вашу посильно совершающих“» (25 мая 1989 года).

На Троицу этого года Господь послал утешение послушнику Игорю — в этот праздник был и день его ангела (им был Игорь, великий князь Черниговский и Киевский, чудотворец, в крещении Георгий, в иночестве Гавриил — убитый киевской толпой 19 сентября 1147 года). «Отец наместник, — заносит он в дневник 18 июня, — благословил огромную просфору и поздравил меня и послушника И. П. с днем ангела. В конце чина панагии в храме отец Владимир многолетствовал нам, и братия подходили с поздравлениями. Господи, дай память о благоволении Твоем и нам, грешным, дабы не роптали мы в день печали, а проливали слезы покаяния». А вскоре искушение: «Приезжала мама с тетей Ниной. Причастились. Но не все спокойно. Слезы, упреки, уговоры ехать домой. Тесно мне отовсюду! Укрепи, Господи, сердце мое смятенное и изнемогающее. Отцы Оптинские, старцы святые, помогите мне! Матерь Божия, утешь скорбную мою душу» (4 июля). Легко ли ему было видеть слезы горячо любимой им матери, которая оставалась на старости лет в одиночестве? Все было так непросто.

А в Оптиной происходят исторические события. 16 июля Игорь пишет в дневнике: «В Оптину из села Холмищи перенесены мощи иеросхимонаха Нектария. Часов около восьми вечера (я был дежурным в этот день у ворот) мы встретили честные останки отца Нектария, переложили их в гроб, перенесли в храм. Была отслужена великая панихида, мощи обнесли вокруг храма. Я по грехам и по лености к стяжанию благодати не был на службе, не присутствовал при обретении мощей, не участвовал в перенесении их во храм. Смотрел на все издали и сокрушался о недостоинстве своем. Вечер был необыкновенный. Прозрачный, тихий, лучезарный. В душе появилось ощущение об Оптиной такой, какой она была раньше при старцах. Святость наполнила воздух. Было видно, как она хранит силою своею мир и вся яже в нем.

В храме пели „вечную память“, и у ворот, где я дежурил, было слышно. Немеет душа от скудости своей, от того, что очи зрят великое, а душа не может его вместить. Благодать затворяет уста, упокоевает сердце, умиротворяет душу.

Читали ночью Евангелие пред гробом отца Нектария.

Отче Нектарие, моли Бога о нас!»

24 июля Игорь занес в дневник три новые стихиры, воспевающие возрождение Оптиной. Удивительна их духовная образность, оживленная глубоким чувством. Еще раз отметим, что это очень редкие по качеству вещи.

«Воста из мертвых земля оптинская, — пишет он, — яко иногда Лазарь четверодневный; прииде Господь по мольбам отцев преподобных на место погребения ея и рече ей: „Гряди вон“; воста пустыня и на служение исшед, пеленами обвита, ликом воскресшим проповедь совершая, неверных обращая, ожесточенных умиряя, всех воздвизая вопити велиим гласом: „Господи, слава Тебе“!

Видя Господь Матерь Свою, яко вдовицу плачущу об обители умершей, милосердова о Ней и рече Ей: „Не плачи“. И приступив, коснуся чертогов (врат) монастырских; воста пустынь, и начат глаголати и даде ея Матери Своей. Страх же объят вся, и славяху Бога глаголюще: „Яко посети Бог людей Своих ради печали Матерней“.

Се собор преподобных пришед, паде при ногу Иисусове и моляше Его много о пустыни Оптинской, глаголя: „Яко дщи наша ныне умре, да пришед, возложит на ню руце, и оживет“. — „Не умре бо земля, но спит“, — глаголет пришедый Господь; и изгнан бысть из нея народ молвящ, воста обитель по глаголу Божию и возвратися дух ея, и изыде весть сея по всей земле Российстей».

10 августа: «Радуйся, земле Оптинская, Заиорданье Российское! Ангелы место возлюбленное, человеком страна святая, дивны красоты твоя, велия слава твоя, бездны обетования твои. Красуйся, благословенная, и ликуй, яко Господь Бог с тобою!» Это духовная летопись возрождения обители. Возможно, что по мере умножения оптинских гимнов все чаще являлась у Игоря мысль о каноне, посвященном ей и ее святым старцам, прежней и новой ее жизни. Далее появятся в дневнике одиннадцать тропарей преподобным старцам — Льву, Макарию, Моисею, Нектарию, Варсонофию, Антонию, Анатолию Старшему, Исаакию Первому, Никону, Анатолию Младшему и Иосифу. Постепенно вырисовывались контуры двух канонов — оптинского и покаянного.

Но и это еще не все богатство дневника будущего оптинского мученика. Есть в нем очень выразительные и, безусловно, поучительные прозаические миниатюры. Вот одна из них, которую можно было бы назвать «Иконы» (у Игоря же это как бы просто рядовая дневниковая запись).

«Порою, когда стою в храме, — пишет он, — душу охватывает ощущение присутствия Божия. Тогда уже не иконы окружают меня, но сами святые. Сошедшиеся на службу, они наполнили храм, отовсюду испытующе поглядывая на меня. Незачем отводить глаза от их ликов, прятаться в темном уголке церкви — угодники Божии смотрят не на лицо мое, а только на сердце, — а куда спрятаться сердцу моему? Так и стою я в рубище беспомощности и недостоинства своего пред их всевидящими очами. Скверные мысли мои, страшась святых взоров, куда-то скрываются и перестают терзать меня. Сердце, воспламенясь огнем собственной порочности, разгорается огнем сокрушения, тело как бы цепенеет, и во всем существе своем, в самых кончиках пальцев, начинаю ощущать свое недостоинство и неправду. Взгляды святых обладают непостижимым всеведением. Для них нет в душе моей ничего тайного, все доступно им, все открыто. Как неуютно становится от мысли, что кому-то о тебе все известно; как страшно сознавать, что некуда спрятать себя, что даже тело не может утаить сокровенных мыслей и чувств. Это сознание лишает душу беспечного равновесия: нечестие и пороки перевешивают собственные оправдания, и непонятная тяжесть наваливается на сердце. Как бы от внезапной боли и тревоги просыпается душа и осознает, что не может помочь сама себе и никто из людей не в силах помочь ей. Криком новорожденного она вскрикивает: „Господи, помилуй, не оставь меня“. Все забыто, все исчезло, осталась только просьба, мольба всего моего существа: души, ума, сердца, тела: „Господи, прости и помилуй!“ Немеет ум мой, сердце сжимается, а глаза робко наполняются слезами покаяния».

Летом и осенью 1989 года Игорь пишет замечательные вещи, но, очевидно, никого не посвящает в это. Скорее всего — боится похвал, а особенно тщеславных помыслов. Творит втайне.

5 января 1990 года Игорь был пострижен в рясофор и наречен Василием — в честь святителя Василия Великого. В дневнике его после краткой записи об этом следует несколько выписок и собственных мыслей. Он пишет: «„Храни зрение больше, нежели чрево“ (Исаак Сирин). „Убойся дурных привычек больше, нежели бесов“ (Исаак Сирин). „Келья — пристанище и прибежище от мысленных и сердечных бурь“ (епископ Игнатий). „От ничтожного по наружности обстоятельства может для монаха возникнуть величайшее искушение и самое падение“. „Молитва есть мать всех добродетелей. Дерзость есть мать всех страстей, то есть вольность, свобода в обращении. Истинное христианство и истинное монашество заключается в исполнении евангельских заповедей. Где нет этого исполнения, там нет ни христианства, ни монашества, какова бы ни была наружность. Монах — это тот, кто во всяком месте и деле, во всякое время руководствуется единственно Божиими заповедями и Божиим словом“». [Это пересказ некоторых мыслей святителя Игнатия, у которого много раз читается: «Молитва есть мать добродетелей». — Примеч. сост.].

Иконописец П. Б. вспоминает: «После пострига мы пришли поздравить отца Василия в его келью. Он предложил нам чаю и тихо сказал: „Видел сам не раз постриги и даже слезу пускал. Но это все иное“. Он был в особом состоянии благодати и той молчаливой сосредоточенности, когда мы без слов почувствовали — ему нельзя мешать, и быстро молча ушли».

Немного отец Василий сказал братии, но в дневнике в этот день и в следующие появились новые выписки и собственные размышления, основанные на прочитанном. Это выдержки из Евангелия о «гневе» и «скорби» Христа, слова из святителя Игнатия, из книги преподобных Варсонофия и Иоанна. Вот некоторые его выводы:

«Сущность монашеского жительства заключается в том, чтоб исцелить свою поврежденную волю, соединить ее с волею Божиею, освятить этим соединением.

Необходимо уверить себя, что Бог управляет участью мира и участью каждого человека. Опыты жизни не замедлят подтвердить и утвердить это учение Евангелия.

Необходимо благоговеть пред непостижимыми для нас судьбами Божиими во всех попущениях Божиих как частных, так и общественных, как в гражданских, так и в нравственных и духовных.

Отчего же дух наш возмущается против судеб и попущений Божиих? Оттого, что мы не почтили Бога как Бога.

Ныне иноки должны сами отыскивать волю Божию в Писании и потому подвергаться частым и продолжительным недоумениям и погрешностям.

Как о своих помыслах, так и о помыслах ближнего, о его советах, советуйся с Евангелием».

Далее — стихира, отзвук только что совершившегося иноческого пострига: «Что за чудо зрю в себе бесплодном? Душа окаменевшая рассекается, очи пустые слезы источают. Се бо благодать коснуся души моея и сотвори мя чудом своим, яко да имею в себе свидетельство об истине превечной и обличение недостоинства моего».

Великий пост в 1990 году начался 26 февраля (по новому стилю). 23 марта, когда на утрени совершается поклонение Кресту и он уносится в алтарь, отец Василий пишет покаянную стихиру. «Всюду зрю Тя, Господи Боже мой, но не вижу Тя, Владыко, в сердце моем затворенном. Что за место сие презренное? Что за темница сия отверженная? Ты же, Господи, тьму адову облиставший сошествием Своим, сойди во мрачные бездны сердца моего — да не будет местом смертным душа моя, но селением славы Царствия Твоего, Господи».

7 апреля, в Лазареву субботу, был праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, а на следующий день — Вход Господень в Иерусалим. В этот день отец Василий был рукоположен владыкой Калужским Илианом (Востряковым) во диакона. 25 апреля, на память исповедника Василия, епископа Парийского (и других святых), отец Василий записал: «Первый раз служил самостоятельно литургию. Читал Евангелие от Ин. 5, 17-24». 9 мая, на Преполовение Пятидесятницы (память священномученика Василия, епископа Амасийского, и других святых), отец Василий отметил: «По благословению отца наместника после акафиста Казанской Божией Матери говорил проповедь. Впервые в жизни».

К этому времени отец Василий стал и канонархом. Отец Василий хорошо знал службу, с большим вниманием и трепетом относился к богослужебным текстам, которые он произносил осмысленно, сохраняя все оттенки (об этом вспоминали многие оптинцы). 23 августа состоялся постриг отца Василия в мантию — «в честь и память Василия Блаженного, московского чудотворца», как он записал. А на Собор Архистратига Божия Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных, 21 ноября 1990 года он был рукоположен во иеромонаха.

Спустя некоторое время отец Василий записывает: «О предстоянии Престолу Божию.

1. От грешников первый есмь аз. Умолять Господа о грехах своих и людских. Милости просить.

2. Себя распинать, в жертву приносить. Страсти, похоти, нечистые помыслы терзают душу, но терпеть надо и совершать дело благочестия, исполняя заповеди Христовы. Действия лукавого направлены на разрушение Божественного строя, порядка жизни, то есть — на разрушение красоты и премудрости. Потому что Божественный строй (иерархия во всем, послушание по любви) — это и есть премудрость и красота, совершенство, полнота.

1) Первое средство разрушения — окрадывание духа внутреннего, оставляя мертвенность внешнего.

2) Второе средство — разгорячение духа по страстям, рождающее беспокойство, неустройство, желание изменить внешнее, стремление к мнимому лучшему».

Отец Василий ведет по возможности уединенную жизнь, чуждаясь посторонних встреч и разговоров. Когда его спросили, где легче молиться, в церкви или в келье? — он ответил: «Я не знаю, как кому... Но говорят, что в церкви, как на корабле, — другие гребут. А в келье — как в лодке: сел на весла и будь добр, греби. Хватит ли сил?..»

Келья отца Василия была в ветхом деревянном братском корпусе. Как она выглядела, что в ней находилось, мы отчасти знаем из воспоминаний бывавших в ней. Там была раскладушка, на которой лежали доски, а сверху войлок. В головах же два с половиной кирпича из старого склепа преподобного Амвросия (оптинцы почти все кирпичи оттуда взяли себе на возглавия). Вместо стула — толстый чурбак. Из икон: великомученица Параскева с тремя святителями; большая репродукция Святой Троицы преподобного Андрея Рублева, для которой отец Василий сделал очень красивую рамку из расщепленных березовых веток. Была еще написанная Павлом Бусалаевым для отца Василия икона трех святых — Игоря, Черниговского и Киевского великого князя, Василия Блаженного и Василия Великого. Иконы на божнице иногда менялись: то ему дарили, то он раздавал. Возле них лежали разные святыньки. На аналое лежала Псалтирь. На столе и на ветхой этажерке книги стопами... Евангелие с многочисленными закладками... В пустой книжной полке, поставленной на стол, — фотографии оптинских старцев. На стене — фотопортрет архимандрита Иоанна (Крестьянкина), про которого он говорил: «Вот истинный старец. Вот молитвенник. Как он мне близок!»

В тумбочке, обитой пластиком, он держал чайные принадлежности. Отец Марк вспоминал: «Там же был пакет с конфетами. На протяжении долгого времени, по меньшей мере года, я наблюдал такую картину, что он благословлял уходящим конфеты — „Белочку“, завернутую в желтую фольгу конфету с орехами, и еще какую-то другую... Сколько там было этих конфет, я не знаю, потому что иногда он давал по три... Это был какой-то бездонный пакет. У него руки большие, движения размашистые... Он запускал руку в этот пакет, шарил, доставал: „На вот тебе!“»

Из книг, бывших в келье, в частности упоминают дореволюционного издания требник, «Лествицу», творения святителя Игнатия, включая его «Отечник». Святитель Игнатий был для отца Василия едва ли не главным руководителем в его духовной и вообще монашеской жизни. Иеромонах Ф. вспоминает, что отец Василий «читал о монашестве святителя Игнатия, перечитывал много раз, — изо всех сил старался следовать». Из сочинений святителя Игнатия о монашестве главное — «Приношение современному монашеству», занимающее почти весь пятый том его сочинений. Это полное руководство для инока, разделенное на два отдела.

Первый: «Правила наружного поведения для новоначальных иноков»; второй: «Советы относительно душевного иноческого делания» (пятьдесят глав). Во второй отдел включены также как бы предваряющие «Отечник» выписки из творений святых Макария Великого, Марка Подвижника, Исаии Отшельника, аввы Дорофея, Иоанна Лествичника. Это сочинение в сжатом виде обнимает весь круг вопросов, связанных с житием монаха. В первом томе сочинений святителя есть еще одна довольно обширная работа на эту тему — «О монашестве. Разговор между православными христианами: мирянином и монахом». Однако у святителя Игнатия и все другие его сочинения, а также и письма его, посвящены не чему-нибудь иному, а только жизни духа, поискам путей к вечному спасению во Христе. Это все писания неустаревающие и вместе с тем преисполненные древнего монашеского духа. Недаром «Отечник» и заключает собрание творений святителя: все прочие произведения как бы подводят к нему.

Отец П., оптинский иеромонах, вспоминал признание отца Василия: «Говоря о современном монашестве, он признавал, что мы сейчас не можем повторять тех подвигов, которые несли древние... „Но все равно, — говорил отец Василий, — мое сердце на стороне того монашества“». Это очень хорошо видно по дневнику отца Василия — весь его строй дышит духом древности, а кроме того, есть там и примеры слов и действий Великих — Арсения, Антония, Пимена и других преподобных.

«Отечник» отец Василий прочитал еще в миру. Против некоторых мест он поставил карандашом «птички» (шестьдесят отметок). Вышло так, что выделенные отрывки рисуют душевное устроение отца Василия, сложившееся в своих началах к тому времени, когда он стал иеромонахом. Больше всего отмечены им места из поучений святых Антония Великого и аввы Исаии. «Никого, ни по какой причине, не обличи в недостатке его», — сказал святой Антоний. Отец Василий никогда не обличал, старался не осуждать никого. «Сын мой! — говорит святой Антоний. — Не умножай слов: многословие удалит от тебя Духа Божия», и еще о том же: «Сын мой! Великая слава приобучиться молчанию. Молчание — подражание Господу нашему, Который ничтоже отвеща, яко дивитися Пилату [Мк. 15, 5]». Немногословие отца Василия и удаление его от всяких бесед засвидетельствовано многими из знавших его. Снова Антоний Великий: «Никому не предлагай того, никого не учи тому, что прежде сам не исполнил на деле». Отец Василий строго следовал этому требованию. Еще святой Антоний: «Жизнь души есть непрестанное памятование и любление Бога. Это по преимуществу должно быть именуемо жизнью души и духа». Этой-то жизнью и жил в Оптиной пустыни отец Василий. «Сказал авва Марк авве Арсению: „По какой причине ты избегаешь общества и беседы с нами?“ Арсений отвечал: „Знает Бог, что я люблю вас, но не могу быть вместе и с Богом и с человеками... Не могу, оставив Бога, быть с человеками“». Отец Василий не отвечал такими словами на подобные вопросы, но поступал (есть и этому много свидетельств) так же, как авва Арсений.

Вот поучает авва Исаия (перед цитатой скажем, что здесь все, без преувеличения, приложимо к отцу Василию): «На вопрос: „В чем состоит смирение?“ — авва Исаия отвечал: „Смирение состоит в том, чтоб человек сознавал себя грешным пред Богом — не сделавшим ни одного доброго дела, благоугодного Богу. Возделывается же и выражается смирение следующими действиями: когда кто сохраняет молчание, когда не вменяет себя ни в каком отношении, когда уклоняется споров, когда кто послушлив, когда держит глаза опущенными к земле, когда имеет постоянно смерть пред взорами ума, хранит себя ото лжи, удаляется от суетных и греховных бесед, не противоречит старшим, не настаивает на своем мнении и слове, переносит поношения, ненавидит праздность и негу, понуждает себя на телесные подвиги, когда никого не оскорбляет“».

Слова аввы Силуана также созвучны внутреннему устроению отца Василия: «Возлюби смирение Христово и старайся соблюдать во внимании ум твой во время молитвы; где бы ты ни был, не выказывай себя остроумным, и Бог дарует тебе умиление». Еще в миру, будучи человеком очень известным, заметным, уважаемым и многими любимым, он удивлял всех своей молчаливостью, нежеланием первенствовать в беседах, хотя, несмотря на это, его кратко высказанное мнение принималось всеми как самое разумное решение того или иного вопроса. Уже тогда он строго держал пост, читал духовные книги, все более проникался любовью к монашескому образу жизни. В Оптиной пустыни эти дары Божьи он старался умножить. Так что в «Отечнике» святителя Игнатия отец Василий отмечал то, что глубоко сродно было его христолюбивой душе.

Оптинские иноки припоминали потом все, что знали об отце Василии. Их рассказы удивительны: подвижник старался все скрывать от людей, а Господь ставил его в пример другим и особенно — после его мученической смерти. Вот говорит отец И.: «Он был удивительно цельный человек и очень богато одаренный... У него все было стройно и осмысленно... У него никогда не было человекоугодия, — он был перед Богом, это его редкое качество выделяло его, пожалуй, из всех братий, кого я знал... Требовательность к себе была у него предельная: никаких компромиссов, ни малейшего самооправдания, только грех... Он очень был чутким к голосу совести...

Это один из тех людей, который без Оптины не мыслил своей жизни... Он часто ходил на могилы к старцам. У него жизнь, конечно, была сокровенная, и это было естественно. Как настоящий монах, он многое скрывал... Он умел хранить уста. Празднословящим его или тем более злословящим или осуждающим никто никогда не видел... Он старался избавиться ото всего, что мешает жизни духовной... Стремление к Богу — именно этим объяснялось его постоянное сильное желание очищения, потому что грех разделяет нас с Богом. Это дар видения греха, самый драгоценный дар, который прежде всего нам необходим... Он нес его в такой полноте, в какой я не видел у молодых ни у кого... Он верил Промыслу Божию непоколебимо и молился нашим старцам, а особенно близок был ему батюшка Амвросий, и совершенно явно, что он получал благодатную помощь и просвещение.. Если возможно было ему как-то уединяться, скажем на неделе, он всегда уединялся... Это может понять только человек, который живет внутренней жизнью, монах... Он был все время в состоянии покаяния и плача... Он шел этим единственным путем, о котором говорили святые отцы, — трезвения и молитвенного покаяния и плача. В нем он все время пребывал. И когда терял его, то всегда старался восстановить. Он читал много и, по мере того как читал, находил ответы на свои вопросы. Конечно, не только святителя Игнатия. Епископ Игнатий действительно много дает, многие вещи разъясняет для монахов истинного делания нашего времени. Епископ Феофан универсален — он для всех, а вот для монахов, для людей монашеского устроения, прежде всего — святитель Игнатий и старцы. Отец Василий выбрал верный курс изначально, поэтому он шел как корабль... Не было никаких перерывов — все постоянно. Он на подворье полную тяготу послушания нес, как бы там ни было трудно... Послушание он нес безо всякого ропота».

Рассказчик — отец И. — хорошо знал отца Василия, насколько вообще можно знать монаха в его внутреннем облике. Он и отец Василий по благословению, данному им, исповедовали друг друга. В его рассказе, как мы видим, духовный облик отца Василия не снижается в сравнении с приведенными выше выписками из «Отечника». То же и в рассказе отца М.: «Когда я вспоминал об отце Василии после его смерти, чаще всего мне приходило на ум слово — „великодушие“... Добродетель великодушия тождественна кротости. По святому Иоанну Лествичнику, во втором, третьем и четвертом параграфах Двадцать четвертого слова, „кротость есть неизменное устроение ума, которое и в чести и в бесчестии пребывает одинаковым“; „кротость состоит в том, чтобы при оскорблениях от ближнего без смущения и искренно о нем молиться“; „кротость есть скала, возвышающаяся над морем раздражительности, о которую разбиваются все волны, к ней приражающиеся: а сама она не колеблется“. Вот это, последнее, высказывание хорошо характеризует отца Василия. Он, как любой человек, любой монах, так или иначе участвовал в жизни братства и вообще в жизни мира сего, но его устроение было таково, что он до себя не допускал. Кротость и великодушие в мирском понимании отличаются от того, что мы прочитали у Лествичника. Он мог действительно покрыть то, что до него достигало. Он выслушивал, мог посочувствовать, но видно было, что он до себя этого не допускал, — поэтому мог сохранять свое устроение».

Может быть, не очень яркие примеры, но характерные: когда отец Василий еще диаконом служил в Шамордине, он не сердился на старенькую монахиню, забывавшую поставить аналой для чтения Евангелия, а спокойно ставил сам. Потом, будучи уже иеромонахом, исполнял во время службы обязанности диакона, почему-то не пришедшего, а также зажигал вместо пономаря лампадки семисвечника. Не только спокойно, но и с любовью.

3

Еще один свидетель приводит характерные для отца Василия черты его облика — наружного и внутреннего (это отец И-н): «Я впервые увидел отца Василия, когда он был в канцелярии секретарем отца Евлогия (сейчас владыки)¹⁸. Отец Василий тогда ходил в простой рубашке в мелкую клеточку. В нем было что-то необычное; хотелось его рассмотреть и понять — в чем изюминка. Он был рослый, богатырского телосложения, с правильными чертами лица... Его облик изумлял, — хотелось почувствовать такого человека. Он был настолько скромный, что было неудобно к нему подойти с праздными вопросами, хотя с другими разговор завязывался сам собой. Наверное, он тогда уже читал Иисусову молитву... и потому разговоров не было... Когда отец Василий стал монахом, иеромонахом, то стал еще больший интерес вызывать у меня... Из числа братии отец Василий особенно выделялся — сосредоточенный, с молитвой, глаза в пол, собранный. Мне было интересно, соответствуют ли такие внешние монашеские манеры его внутреннему состоянию. Это не было позой, — я про себя отмечал, что действительно соответствовало... Он обычно сидел у себя в келье, выходил только в храм и в трапезную; если к нему обращались с вопросами, он отвечал кратко и сразу шел в келью. Я не видел его даже прогуливающимся».

Отец Василий носил старую рясу, на которой были даже заплаты; он сам и стирал ее. На ногах — кирзовые сапоги (с портянками, по-солдатски): это были его еще послушнические сапоги. Кто-то вспоминал: «Батюшку Василия было слышно издалека: когда он шел, то сапогами гремел». Попытки переобуть его во что-нибудь поудобнее не удавались. Так до конца жизни он в этой кирзе и проходил: зимой и летом, в монастыре и в Москве на послушании; во время поездок в Троице-Сергиеву лавру (он учился заочно в Московской духовной семинарии).

Есть воспоминания и о том, как отец Василий постился. Это, конечно, отрывочные наблюдения, но уже и они весьма красноречивы. Случалось и так, как вспоминает тогдашний повар: «Придет, бывало, поздно и спросит деликатно:

— А супчику не осталось?

— Нет, отец Василий, уж и кастрюли вымыли.

— А кипяточку не найдется?

Хлебушек да кипяточек — вот он и рад. Кроткий был батюшка, тихий».

Вот другое воспоминание: «Был Успенский пост 1991 года, когда отец Василий служил в Шамордине. Я тогда только поступила в монастырь, работала на послушании в трапезной и беспокоилась, что батюшка не обедал. Шел дождь. И где-то в три часа дня я увидела в окно, как отец Василий идет под дождем спокойным шагом с красной дароносицей на груди, прикрывая мантией Святые Дары. Он ходил в деревню Каменку причащать больного. Потом зашел в трапезную и, отказавшись от обеда, попросил немного кислых ягод. Принесла я из кладовки ягод, он поел их немного, а на ужин не приходил. На следующий день в обед он опять поел лишь немного ягод и опять не пришел на ужин. Лишь на третий день он съел с ягодами немного ржаного хлеба. Помню, я сильно удивилась такому воздержанию. Постом и так пища скудная, а он и этого не ест?»

«У него, между прочим, — говорит отец М., — был прекрасный аппетит. Я с ним не сидел вместе за священническим столом, а отцы обращали внимание, что он старался есть овощи. К нему даже пододвигали тарелки с салатами. Не с его слов, а по моим наблюдениям, я замечал, что рыбу он ест неохотно... А другие мне говорили, что в отношении молочного то же... Он по Лествичнику жил: и то мог, и то».

Вспоминают, что отец Василий был чужд смиреннословия. «Характернейшая черта отца Василия — отсутствие разговоров о смирении. Он даже это слово в наставлениях умудрялся обходить. И ни о каком смиреннословии никогда не могло быть и речи. Он хранился от этого. И на исповеди, и при советах он говорил, что о смирении мы говорить вообще не можем» (отец М.).

Вот еще некоторые штрихи из воспоминаний об отце Василии.

«Когда отец Василий выходил из алтаря, когда заходил в храм, он никогда глаз не поднимал» (мать Ф.).

«Отец Василий не желал общений. Он убегал в келью свою» (она же).

«Он нам говорил: „Нужно понять, что монашество заключается не в одежде, даже не в правиле, которое мы никогда не будем исполнять, а в покорности воле Божией“» (мать Л.).

«Отец Василий был человек очень большой воли. Мне кажется, что он никогда в жизни не опускал свое молитвенное правило, — говорил отец Ф. — Помню, во время поездки в Архангельскую область мы с ним так уставали порой, что я думал: „Какое тут правило читать? Только бы рухнуть“. А он качался, но все равно читал правило... Полунощницу читал каждый день, повечерие все вычитает... Мы уже на ногах не держимся, не стоим, падаем, а он все стоит, читает».

«Несмотря на свой строгий и иногда даже неприступный вид, отец Василий не производил на меня лично впечатления какого-то гордеца, холодного и нелюдимого человека. Ну, может быть, это потому, что я с ним пообщалась, почувствовала его неравнодушное сердце. А так, я знаю, что некоторые говорили о нем, что это гордец. Мне это непонятно. Просто он был человек с глубоко сокровенной внутренней жизнью. Мне кажется, это было видно с первого взгляда» (Е.).

Будучи иеромонахом, отец Василий продолжает делать записи в своем дневнике, которые, как и все, сюда занесенное, все более рельефно рисуют его духовный облик. После 2 июля 1991 года он не выставлял дат, писал подряд... Вот некоторые отрывки:

«Богатство монаха — утешение, находимое в плаче, и радость от веры, воссиявающая в тайниках ума».

«Жизнь — то есть все и вся — это милость Божия, кротость Его и смирение. Это все для нас, ради нас».

«Трудная, но высокая задача христианина — сохранить в себе великое счастье незлобия и любви».

«Если взыщем Бога, то Он явится нам, — и если будем удерживать Его в себе, то Он пребудет с нами. Арсений Великий».

«Евангелие — это уста Христовы. Каждое слово Спасителя — это слово любви, смирения, кротости. Этот дух смирения, которым говорит с нами Спаситель, не часто является нам, потому и Евангелие иногда непонятно, иногда не трогает нас. Но... Постигается, открывается дух Евангелия Крестом Христовым. Если увидим, что, где бы ни находился Христос, что бы Он ни говорил, Он говорит это со Креста, — тогда открывается нам дух Евангелия. Дух смирения, кротости, бесконечной любви Господа к нам, грешным».

«Грех — разлучение с Богом».

«Сердце обнищавшее, лишенное благодати, а значит, и силы, подвластно телу и исполняет его хотения и желания».

«Укрепить свое сердце, наполнить его благодатью и одолеть, подчинить тело сердечным стремлениям и намерениям — вот задача. Поставить сердце во главу, сделать его владыкою своего существа и отдать его в подчинение Христу за ту милость и ту благодать, которою Господь и укрепил и обновил это сердце».

«Через вхождение, погружение ума, соединенного с чувством, в слово молитвы, входим в Царство Небесное, которое внутри нас. Там Царство Духа, там дом наш родной, в который вселяется смиренная и умиленная душа, дивясь непрестанно милости Божией, покрывающей ее нищету и греховность».

«Всюду труд, всюду терпение, всюду тягота жизни. Но в одном случае помогает Господь, а в другом отступает. В одном случае иго Господне, в другом — иго диавола. Господь не отнял окончательного наказания за грех — тягота жизни осталась, но жизнь преобразилась в Духе. Дух этот дается несущим иго Христово, выбирающим исполнение заповедей Божиих, а не служение плоти и крови. Господи, даждь мне силу избирать во всем иго Твое благое!»

«Как пленник связан веревками и лишен свободы действия, так падший человеческий ум связан мыслями лживыми, неправыми, и так связано человеческое сердце желаниями похотными, нечистыми, страстными. И как пленники бывают с различною степенью свободы действия: один заключен в оковы, другой в темницу, третий в стены тюрьмы, так и человеческое сердце и ум бывают с разною степенью истинности в мыслях и чувствах. Но пленник остается пленником, в каком бы из видов заключения он ни находился, — так и падшие ум и сердце остаются падшими, то есть неистинными, о чем бы они ни составляли свое мнение в мыслях и чувствах. Поэтому Господь говорит: Познаете истину, и истина сделает вас свободными (Ин. 8, 32), а святый апостол: Где дух Господень, там свобода (2 Кор. 3, 17)».

«Когда осуждаешь, молиться так: ведь это я, Господи, согрешаю, меня прости, меня помилуй!»

Последняя запись дает ключ к пониманию отца Василия как духовника. Почти на последней странице дневника он пишет еще следующее: «Возлюбить ближнего, как самого себя, молиться за него, как за самого себя, тем самым увидев, что грехи ближнего — это твои грехи; сойти во ад с этими грехами ради спасения ближнего своего». Он часто исповедовал в храме. Сначала к нему подходили с некоторым недоверием и немногие, но со временем — да и очень быстро — все изменилось: к нему, когда он исповедовал, стали выстраиваться длинные очереди.

Паломница Е., тогда еще далекая от Церкви, приехала в Оптину. Вот ее впечатления, очень непосредственные, от общения с отцом Василием: «Придя в храм, я увидела две очереди, одну очень длинную, другую поменьше. Люди стояли на исповедь... И тут я обратила внимание, что в углу (там, где сейчас Распятие) исповедует тот самый, первый увиденный мною монах. И очереди к нему совсем никакой нет, а исповедуется всего один какой-то человек... Я сначала было подумала, что к этому священнику не пойду, так как он еще молод, а мне хотелось поговорить с кем-нибудь постарше, а следовательно, как я считала, поумнее... Выглядел он, конечно, очень внушительно: огромный рост, крупные, четкие, строгие черты лица. Кроме того, я обратила внимание, что он слушал исповедь с закрытыми глазами, как бы отрешенно. Словом, вид у него был неприступный... Идти или нет? Деваться некуда — надо идти…

В том, что именно мне надо сказать, я так и не смогла разобраться. Поэтому просто сказала, что никогда в жизни не исповедовалась и не знаю, как это делается. Тогда отец Василий стал задавать мне вопросы. Я отвечала на них с некоторым даже самодовольством — ничем особенным не согрешила. Но когда дело дошло до исповедания веры и выяснилось, что я верю в переселение душ, не считаю Иисуса Христа истинным Богом, не соблюдаю постов и вообще считаю, что Православие слишком уж устарело, оно только для старух, он буквально схватился за голову, то есть встал, обхватив голову ладонями, а локтями упершись в аналой, и тяжело вздохнул. Меня поразило сразу, в этот же момент, что он вздохнул так, как будто очень переживает за меня и сожалеет о моем заблуждении, от всего сердца сожалеет... И стал говорить: „Мы придумываем себе сладкие сказки, чтобы облегчить себе жизнь, — дальше я, к сожалению, не помню дословно, — которые мешают нам принимать жизнь такой, какая она есть...“ Может быть, не помню потому, что никаких ярких, запоминающихся фраз он не говорил, слова у него были очень простые, кроме того, я тогда вообще не могла вместить в себя ничего по-настоящему духовного. То есть не слова по-настоящему меня затронули. Сначала вот этот его тяжкий вздох обо мне резанул прямо по сердцу. А немного погодя пришло сознание того, что главное — то, что он так со мной говорил, так держал себя, как человек, который знает Истину.

Глубокий, серьезный, умный и явно образованный человек, которому невозможно не поверить. Отец Василий так и остался для меня человеком, благодаря которому я поняла, что Истина есть и что она именно здесь, в Православной Церкви».

А вот говорит об отце Василии как о духовнике иеромонах отец М.: «Отец Василий был хорошим духовником. И именно в этом, в первую очередь, его ценность, может быть, и перед Богом, и перед людьми... Его внутренний облик, понимание Священного Писания и способность донести дух Священного Писания, любовь к Священному Писанию, любовь к богослужению[18] и, как плод всего этого, конечно, духовничество. Я считаю, что в отце Василии мы потеряли, в первую очередь, выдающегося духовника».

Характерен рассказ художницы И. П., которая вспоминает о своей первой исповеди в Оптиной пустыни, и именно у отца Василия (это было в 1992 году): «Я лишь недавно крестилась, — пишет она, — а на исповедь пошла к ближайшему аналою, даже не зная еще, что мне дано было исповедаться у отца Василия. Исповедоваться я тогда совсем не умела, но, помню, вдруг заплакала, когда отец Василий накрыл меня епитрахилью, читая разрешительную молитву. Не знаю, как это выразить, но я чувствовала такую любовь и сострадание отца Василия, что слезы лились сами собой от ощутимого милосердия Божия». Во время Херувимской песни, как вспоминает Е., «он прекратил исповедь, отвернулся к стене и встал, прижавшись лбом к древку прикрепленной к стене хоругви».

Однажды приехала навестить своего бывшего ученика преподавательница литературы Н. Д. С. «Помню, — пишет она, — я впервые приехала в Оптину пустынь, и мы сидели с отцом Василием на лавочке под липами. Я была без платка и с колбасой в сумке в качестве гостинца. Но я ехала не к монаху, а к своему ученику, беспокоясь за его участь и еще не догадываясь в ту пору, что приехала к своему духовному отцу. А потом была переписка и еще встречи... Господь дал мне ученика, ставшего моим учителем на пути к Богу... Помню свою первую исповедь у отца Василия и чувство неловкости, что я, учительница, должна исповедовать грехи своему ученику. И вдруг отец Василий так искренно и просто сказал об этой неловкости, добавив еще что-то, что я почувствовала себя отроковицей, стоящей даже не перед аналоем, но перед Отцом Небесным, Которому можно открыть все».

Оптинский рабочий Н. И. рассказывает: «Случилось в моей жизни такое страшное искушение, что я решил повеситься. Шел на работу в Оптину лесом и всю дорогу плакал. Иеродиакон В., узнав, что со мной, сказал: „Тебе надо немедленно идти к отцу Василию“. И тут же повел меня к нему в келью. Отец Василий стирал тогда в келье свой подрясник и был одет по-домашнему, в старенькие джинсы с заплатами на коленях и мохеровый свитер, уж до того выношенный, что светился весь. Знал я отца Василия уже несколько лет и, честно сказать, не понимал — то ли он хмурый, то ли строгий? А тут он просиял такой улыбкой, что у меня вдруг растаяла душа. Говорили минут десять-пятнадцать. Помню, отец Василий сказал: „Если можешь — прости, а не можешь — уйди“. Помолился еще. Вышел я от него в такой радости, что стою и смеюсь! Скажи мне кто-нибудь десять минут назад, что я буду смеяться и радоваться жизни, я бы не поверил. А тут радуюсь батюшке: родного человека повстречал... Стал я после этого ходить на исповедь к отцу Василию».

Настоятель козельского Никольского храма протоиерей Валерий рассказал следующий поразительный случай: «У прихожанки нашего храма Н. В. умирал муж, и она попросила меня причастить его на дому. К сожалению, предсмертная болезнь осложнилась беснованием — больной гавкал, отвергая причастие. Я не решился причащать его, посоветовав обратиться в Оптину пустынь. Оттуда причащать умирающего послали иеромонаха Василия. По словам Н. В., больной сперва с лаем набросился на батюшку, а потом стал от него уползать. И все-таки отец Василий сумел исповедать и причастить его. После причастия муж Н. В. затих и пришел в себя... Кстати, это был не единственный случай, когда отцу Василию удавалось причастить тех тяжко болящих людей, которые никак не могли причаститься из-за беснования перед Чашей».

Иконописец П. Б. рассказал отцу Василию о свалившихся на него «невероятных искушениях» и задал вопрос: «Отец, скажи, откуда столько ненависти и необъяснимой злобы?» — «Отец Василий, — рассказывает он, — был спокоен и ответил по-монашески, из святых отцов: „Ну, ты же знаешь, что сказано: „Каждый, любящий Бога, должен лично встретиться с духами зла“. И это сказано не про святых, а про обыкновенных людей вроде нас с тобой“. Тут я успокоился, не запомнив в точности, что отец Василий сказал дальше, но запомнил поразившую меня мысль. Отец Василий сделал жест рукой, означающий движение по восходящей, и сказал кратко то, что я могу передать так: каждый любящий Бога должен лично встретиться с духами зла. И чем больше любовь, тем яростней брань, пока уже на высшей точке этой нарастающей брани на бой с человеком, любящим Бога, не выйдет главный дух ада — сатана».

Иногда из Оптиной и из Шамордина, когда там служил, отец Василий ходил на исполнение треб в окрестные деревни. Об одном таком случае рассказал рабочий С. С.: «Однажды в Оптиной пустыни узнали, что в одной из дальних деревень лежит в одиночестве в избе парализованная православная подвижница. Иногда к ней заходили соседи, приносили еду или топили зимою печь. Но большей частью она лежала одна — порой в нетопленной избе. Чем она питалась, никто не знал, но рассказывали, что она всегда в радости, всегда молится и славит Христа. Когда же болящую спросили, чем ей помочь, она попросила одного — причастить ее. Узнав об этом, отец Василий тут же вызвался поехать к ней и взял меня с собой.

Помню, вошли мы в избу и увидели живые мощи. А подвижница воссияла при виде отца Василия и запела:

— Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!

Она пела ему Пасху, возможно, провидя, что на Пасху батюшку убьют. Потом отец Василий стал ее исповедовать, а я вышел из избы. Но помню, в каком потрясении был батюшка от этой встречи, и на обратном пути все повторял:

— Какая вера! Куда нам до нее?»

Отец Василий первым стал ездить в тюрьму калужского города Сухиничи. Там, неподалеку от новой тюрьмы, была старая — занимавшая бывший дом купца Смольянинова, где много оптинцев перебывали в годы гонений и откуда уходили потом по этапу в далекие северные лагеря... «Приезжали мы в тюрьму сразу после обеда, — вспоминал отец Ф., — а уезжали в два часа ночи или же ночевали в тюрьме. Вся тюрьма уже, помню, спит, а у отца Василия все очередь на исповедь, и разговаривал он с каждым подолгу. Запомнился такой случай. Храма в тюрьме тогда еще не было — его построили сами заключенные после убийства отца Василия. А в ту пору крестить приходилось в бане. И вот пришли креститься тридцать девять человек, а сороковой был, на их языке, „авторитет“ — богохульник был страшный, рассказывали, и пришел вместе со всеми в баню поерничать и позабавиться. Перед крещением отец Василий сказал проповедь. Этот человек очень серьезно слушал ее, а потом попросил:

— Батюшка, а мне можно креститься? — И стал спешно раздеваться.

После крещения этот человек подошел к отцу Василию и говорит:

— Батюшка, я хочу покаяться в моих грехах. Можно мне исповедаться?

Исповедовал его тогда отец Василий часа два. А на прощанье он попросил отца Василия дать ему почитать что-нибудь о Боге. По-моему, отец Василий дал ему книгу „Отец Арсений“».

Ездили оптинцы и в город Ерцево Архангельской области, где они освятили молитвенный дом и крестили людей по двадцать человек в день. Жительница этого города Т. Ф. Ц. пишет: «Крестил меня отец Филарет, а перед крещением исповедовал отец Василий. После исповеди он принес Евангелие и сказал: „Читай!“ Я так и сделала. И вот после крещения все ушли из церкви, а я стою и не могу с места сойти. Какая же духовная сила была у отца Василия! Словами не выскажешь, но крещение изменило меня и всю мою жизнь. Я не стала есть мясо, строго соблюдаю посты. Каждый день читаю утренние и вечерние молитвы, Евангелие, кафизмы, акафист на каждый день».

Легок был на подъем отец Василий, когда просили его поехать для исповеди и причастия. Игумен П. вспоминает: «Однажды в два часа ночи позвонили из больницы, сказав, что умирает православный человек и надо прислать священника. Я знал, что отец Василий перегружен уже до предела. Но кого послать? Этот стар, тот болен... И я постучался в келью отца Василия. Вот что меня поразило тогда — он будто ждал моего прихода, был одет и мгновенно поехал в больницу. Причастить больного не удалось, так как он уже был без сознания, но всю ночь до последней минуты рядом с ним был и молился отец Василий».

Не всегда и не сразу отзывался отец Василий на стук в дверь своей кельи. Отец М. вспоминает, как однажды часов в восемь вечера несколько братий пришли к нему с «важнейшим» вопросом. Стучали долго и усердно. Вышел отец Амвросий (сосед). Потом еще и он долго стучал к отцу Василию. Отец Василий вышел недовольный, но принял большое участие — проблема была общей болью.

Отец Василий любил свою мать, Анну Михайловну, но и для нее не нарушал монашеского жития. Он заезжал к ней на краткое время — повидаться, что-нибудь взять. Чаще всего это было во время поездок отца Василия в Троице-Сергиеву лавру для сдачи экзаменов в семинарии или во время несения послушания на московском подворье Оптиной пустыни.

Настоятель подворья в Москве отец Феофилакт говорит: «У отца Василия было много друзей и родных в Москве, но я не благословлял его звонить кому-то. Да и сам он уклонялся от общения с миром. Он был истинный монах и даже в Москве жил будто в затворе, зная одну дорогу: келья и храм».

Отец П. рассказывал: «После рукоположения во иеромонаха я служил сорок литургий с отцом Василием на московском подворье и жил с ним в одной келье. Нагрузка, помню, была огромная. Исповеди шли до одиннадцати вечера и позже. И когда к полуночи уже без сил мы возвращались в келью, то очень хотелось отдохнуть. Присядем на минутку, а отец Василий уже поднимается, спрашивая: „Ну что, на правило?“ Спрашивал он это мельком, никому ничего не навязывая, и тут же уходил молиться. После правила он где-то до двух ночи читал молитвы, готовясь к службе, а в четыре утра просыпался, снова вставал на молитву. Запомнилось, как необыкновенно тщательно он готовился к службе и как благоговейно, с любовью служил». Отец П. вспоминает, что перед совершением таинства Крещения отец Василий всегда говорил новую проповедь: «У него не было дежурной „заготовки“ на все случаи... Он говорил, как хотела сказать его душа в этот час и этим конкретным людям».

Служа на подворье летом, отец Василий не позволял себе никакого облегчения в одежде и ходил всегда в рясе. Отец М., со слов прихожанина подворья А., передает очень выразительный случай. «Священники жили на квартире, где-то неподалеку от храма. И приходилось на службу ходить летом мимо пруда. А на пруду были женщины неодетые. Можно себе представить, что перед служением литургии это было большим искушением. И вот А. рассказывает, что отец Василий идет по направлению к храму. А около пруда стоят женщины и даже указывают на монаха, который в такую жару идет во всем черном. Словом, непристойно себя ведут. До какого-то расстояния отец Василий доходит и делает такое движение, закрывая лицо мантией, как большим щитом, и, не опуская его, проходит мимо женщин и заходит в храм. А. говорит, что он был совершенно поражен этим жестом. В нем выразилось устроение отца Василия».

Иконописец В. А. вспоминает: «Помню, когда отец Василий служил на подворье в Москве, мы поехали с ним освящать квартиру моих родителей. Жара была градусов тридцать, а отец Василий был в шерстяной рясе, кирзовых сапогах и нес большую сумку. Я спешила, а он попросил меня идти помедленней, сказав, что после службы ноги болят. Как раз перед этим он ездил отпевать одну старушку, уже так разложившуюся на жаре, что все избегали подходить ко гробу. И вот идем мы с батюшкой по жаре, а навстречу четыре милиционера. И вдруг они разом, как по команде, отдали батюшке честь.

Отец Василий удивился:

— С чего это попу честь отдают? — А поразмыслив, сказал: — Они люди служивые. Кому, как не им, понять попов? Ведь простому человеку не прикажешь пробыть на жаре с четырехдневным разлагающимся трупом...

Чин освящения квартиры отец Василий совершал так вдохновенно, что от его пения, казалось, содрогались все пять этажей нашей „хрущобы“. После молебна он окропил квартиру святой водой и, остановившись перед чуланом в коридоре, сказал как бы в шутку, что бесы любят прятаться по темным углам. Мы открыли чулан, отец Василий покропил темные углы, а потом вышел на лестничную площадку и окропил всю лестницу».

На оптинском подворье в Москве прихожане охотно исповедовались у отца Василия, со временем все длиннее становились очереди к нему. Нередко бывало, что, окруженный прихожанами после службы, он беседовал с ними. Каких только вопросов ему не задавали! Кто-то спросил:

— Батюшка, а у вас есть какое-нибудь самое заветное желание?

Он ответил:

— Да. Я хотел бы умереть на Пасху под звон колоколов.

Все, кто слышал проповеди отца Василия, говорят, что он был одним из лучших проповедников Оптиной пустыни. Этому свидетельств немало. «Удивительны были проповеди отца Василия, — вспоминает Е. — Не сомневаюсь (и мне это известно из воспоминаний о нем), что он старался тщательно готовиться к проповеди, а это само по себе подразумевает, что он говорил в основном не „от себя“. Но когда проповедь произносилась, эта подготовка была незаметна. Конечно, он ссылался на Священное Писание, на святых отцов, приводил какие-то их высказывания. Но впечатление было такое, что то, о чем он говорит, он пережил лично, прочувствовал в своем сердце и теперь стремится поделиться этим с нами. И, видимо, это так и было. Из проповедей отца Василия, слышанных мною, более всего запомнилась мне проповедь на евангельское чтение о гадаринском бесноватом.

Отец М. говорил о том, что у отца Василия был дар передавать словесно какой-то текст... Я замечала, что он мог так пересказать прочитанное на литургии Евангелие, что все события священной истории для слушающих оживали. Видимо, тут дело было не только в его даре рассказчика. Мне кажется, что это передавалась слушающим и внимающим ему его живая вера. И не внимать его словам и не верить ему было невозможно...

Речь у него была, как удачно выразился отец М., полуславянской, причем заметно было, что она была для него естественной, может быть, даже его обычной разговорной речью, только слегка „приглаженной“. Это была речь глубоко церковного человека. Но главное, что заставляло меня отдать ему предпочтение, было то, что при всем том это была речь современного человека, который к современным же людям и обращается. То есть мало того, что в ней не было каких-то чрезмерно книжных оборотов, нагромождений эпитетов, важнее всего то, что примеры, которые он приводил, он умел направить точно в цель — какую-нибудь нашу, нынешнюю язву, язву современного человека. Ему удавалось все это осмыслить и преподнести так, что я, например, всегда со стыдом узнавала себя, свой грех, свою страсть, свою немощь...

На литургии читалось Евангелие о гадаринском бесноватом. И вот после запричастного выходит отец Василий и начинает толковать прочитанное Евангелие... И я ушам своим не верю. Что же я слышу? Отец Василий говорит, что свиньи — это наши страсти, которые мы холим и лелеем. И вот нас постигает какое-то бедствие, тягота, как тех жителей гадаринских, которые были в страхе от того бесноватого. Мы просим у Господа помощи, избавления от бедствия, и Господь подает нам Свою милость и помощь. А что же мы? А мы, лишь только буря миновала, успокаиваемся и видим, что Господь ждет от нас преданности Ему, благодарности и жертвы — отказа от служения собственным свиньям-страстям. Но жертвовать мы ничем не хотим! Нам становится жалко наших свиней и страшно — а что же будет дальше, чего еще попросит у нас Господь? От чего еще надо будет во имя Его отказаться? И мы, подобно тем гадаринским жителям, начинаем малодушно умолять Господа, чтобы Он отошел от нас: „Господи, только не сейчас!“...

Отец Василий проповедовал для современных людей, но из этого ничуть не следует, что он как-то подстраивался под аудиторию, позволял себе „простые“ выражения и интонации. Как-то удавалось ему совмещать и простоту (доступность для восприятия), и строгость, и, главное, глубокую церковность... Он часто смотрел людям в глаза, и, когда я встречалась с ним взглядом, мне становилось почему-то страшно и стыдно за себя».

Записанных проповедей отца Василия очень мало. Поздно прислушались, не сразу поняли, что это — незаурядное слово. Отец М. описывает такой случай: «Благочинный поручил отцу Василию сказать проповедь на Обрезание Господа нашего Иисуса Христа. При мне он его благословлял на это. А я слышал от отца благочинного, что, мол, сказать-то нечего... „Что можно сказать на Обрезание? Давай-ка испытаем... что он скажет?“

Я хотел как-то помочь. Вспомнил, что есть замечательное „Слово на Обрезание“ святителя Димитрия Ростовского в Минеях на 1 января. То есть это не то что слово. Это один из перлов святоотеческой письменности... Может быть, это „Слово...“ закрывается памятью Василия Великого и опускается. И вот мы сели и стали читать. Он был восхищен этим „Словом...“. Он дошел до того места, где Господь говорит: Отец Мой доселе делает, и Аз делаю (Ин. 5, 17). Дальше идет авторский текст: „Что же соделовает наш Господь? — наше спасение: спасение содела посреде земли (Пс. 73, 12)“. У отца Василия, когда он прочитал эти слова, перехватило дух: „Ну... отцы! Вот... отцы!“ Прочитал еще раз. Взял книгу с собой. И потом сказал слово на Обрезание почти по тексту, потому что там убрать или добавить ничего невозможно. Он его пересказал. У него был особый дар передавать... У него была речь полуславянская, как у преподобного Амвросия в переводе „Лествицы“».

Праздник Обрезания Господня — 1 января (14-го по новому стилю). Это и день памяти святителя Василия Великого, в честь которого отец Василий был пострижен в рясофор. Так что для него этот праздник имел и свое, личное значение: в этот день он стал монахом.

«Слово на Обрезание Христово», помещенное в самом начале пятой — январской — книги «Житий святых на русском языке» (издано в Москве в 1904 году), перед житием святителя Василия Великого, переведено с церковнославянского языка. Всего семь страниц, но отец Василий (и отец М.) недаром так восхищался им. Оно искусно составлено по строгому плану — кратко, выразительно и преисполнено высокой духовности и мудрых мыслей. Христос-Младенец, — говорится там, — «обагрялся действительно Своею кровью как Сын Человеческий». Это произошло на восьмой день от Его рождения, и тем Он «предызображал нам кровью Своею грядущую жизнь, которая обыкновенно учителями Церкви называется осьмым днем или веком». «Обрезание, — говорится в „Слове...“, — было только прообразом истинного очищения, а не самим истинным очищением, которое совершил Господь наш, взяв грех от среды и пригвоздив его на Кресте, а вместо ветхозаветного обрезания установив новое благодатное Крещение водою и Духом». «Он, будучи без греха, претерпевает обрезание, как бы грешник. И в обрезании Владыка нам явил большее смирение, нежели в рождении Своем... Обрезанием, Им принятым, Он предначал Свои страдания за нас и вкушение той Чаши, которую Он имел испить до конца, когда, вися на Кресте, произнес: Совершишася! (Ин. 19, 30)». В этом «Слове...», как видим, очень значительное содержание. Есть прекрасные образные мысли поэтического характера, как, например, следующая: «С утра Он начинает сеять Своею Кровью, чтобы к вечеру собрать прекрасный плод нашего искупления». Далее идет замечательно выразительное рассуждение об имени Иисус. Там есть такие слова, которые, вероятно, не могли не поразить отца Василия: «В каком же сосуде неизреченная сладость — имя Иисусово — любит быть носимой? Конечно, в золотом, который испытан в горниле бед и несчастий, который украшен, как бы драгоценными камнями, ранами, принятыми за Иисуса, и говорит: „Аз язвы Господа Иисуса на теле моем ношу“». Кончается же эта маленькая духовная поэма молитвой Обрезываемому Господу.

На все, что ему предстояло совершить, отец Василий просил помощи великих оптинских старцев, особенно преподобного Амвросия, которого он почитал еще в миру. Господь так устраивал его путь, что он оказался в оптинском скиту (поначалу пробыв некоторое время в общей послушнической келье в монастыре), в келье старца, а кроме того, он часто молился на его могилке, равно как и на могилках других старцев Оптиной. Это стало с самого начала для него родным — все оптинское, созданное многими годами, оптинский молитвенный дух.

Трудница К., ухаживавшая за могилками старцев, сажавшая здесь цветы, вспоминает: «Перед Пасхой я сердилась, признаться, на отца Василия и отца Ферапонта. Весна, апрель — мне землю готовить надо и сажать, а они как придут на могилки старцев, так и стоят здесь, молясь подолгу — отец Ферапонт минут по сорок стоял. А отец Василий увидит, что мешает мне работать, и отойдет в сторонку, присев на лавочку. А отойду я на цветники, смотрю — опять у могилок стоит».

Есть у отца Василия в дневнике запись под названием «Памятные даты», то есть даты его иноческой жизни. Вот начало: «17 октября [19]88 года — обретение мощей преподобного Амвросия. Приход в Оптину...» — и далее другие даты: облачение в подрясник, постриг в рясофор, рукоположение во диакона, постриг в мантию и рукоположение во иеромонаха... Именем старца Амвросия как бы открывается весь этот ряд.

В день памяти преподобного Амвросия в 1992 году (это было воскресенье) отец Василий произнес замечательную проповедь, вступительная часть которой — похвальное слово старцу. «Блаженный псалмопевец Давид, — начал он, — говорит: День дни отрыгает глагол, и нощь нощи возвещает разум (Пс. 18, 3]. Какое слово, какой глагол сегодняшний день возвещает нам с вами, собравшимся здесь в церкви, — день, когда мы с вами празднуем обретение мощей преподобного и богоносного отца нашего Амвросия? Не ошибемся, если скажем, что это слово — слово о Воскресении Христовом. Свидетели, которые некогда посещали римские катакомбы, где были гробы первых мучеников за Христа, говорили о том, что, входя в священные пещеры, „мы вдруг радовались неизреченно великой радостью. Непонятно, откуда происходила она. Она словно ветер налетала на нас, сбрасывала с нас печали и скорби, горести наши, как ветер сметает опавшие осенние листья. И мы стояли и только радовались и веселились. И ничего, кроме голоса „Христос воскресе из мертвых!“, не было в нашем сердце“. И мы сегодня радуемся той же неизреченной радостью Воскресения Христова. Воспевая гроб Спасителя нашего, говорим мы с вами: „Яко живоносец, яко рая краснейший, воистину и чертога всякого царскаго показался светлейший, Христе, Гроб Твой — источник нашего воскресения!“ А в тропаре преподобному Амвросию говорим: „Яко к целебному источнику притекаем к тебе, Амвросие, отче наш!“ Воистину, гроб отца нашего преподобного Амвросия — источник исцелений. Исцелений от ран душевных, исцелений от скорбей, печалей, горестей, которыми мы наполняем себя в мире. Приходим сюда — и исчезает эта печаль, исчезает величайшая мирская скорбь, и радость Воскресении Господа нашего Иисуса Христа по молитвам преподобного отца нашего вселяется в сердца наши.

Помните, как Церковь воспевает о Женах Мироносицах: „Почто миро с милостивными слезами растворяете“, — говорит им ангел. Мы так же, подобно им, приходим с радостью, с надеждою к мощам, но и с печалью, со скорбями. И здесь, как некогда Господь сказал Своим ученикам по Воскресении: „Мир вам!“, — преподобный Амвросий утешает нас. Потому и мы глаголем ему: „Утешаешь нас, преподобный Амвросий, в скорбях и болезнях наших“. Уподобился отец наш Амвросий смертью Христу, как уподобились Ему многие мученики, праведные, святители и преподобные отцы и матери наши. И поэтому уподобился он Ему и по воскресении, ныне предстоя пред Господом нашим в лике величайших святых, прославленных в земле Российской, воспевает он Троицу Единосущную и Нераздельную. Уподобился он Ему в смерти, верим, что уподобился Ему и в воскресении».

Оптина пустынь на протяжении всей ее истории была одной из тех немногочисленных обителей, которые поддерживали в русском народе должную высоту веры, любовь ко Христу, к житию по Его заповедям. Отец Василий никогда не забывал об этом, и Господь сподобил его встать в ряд великих делателей дела Божьего. Как понимал он это дело — видно из его тропарей преподобным оптинским старцам, а это, пожалуй, лучшие образцы его духовного творчества. Тропарей было составлено одиннадцать. Вот они все.

1. Глас 3. Яко скимен, рыкая на сердце лукавое, / яко агнец незлобивый, взирая на душу кроткую (смиренную)[19], преподобне отче Льве предивный, / младенчество во Христе возлюбил еси глаголя: / «Пою Богу моему, дондеже есмь». / Темже моли милостиваго Господа, / да подаст и нам область чадами Божиими быти /и с тобою пети Богу нашему (Младенцем во Христе предстоял еси /всем, утешения от тебя чающим, / темже моли Господа нашего, / да подаст и нам область чадами Божиими быти / и спасет души наша).

2. Глас 3. Сердце исполненное благодати, / в ризе смирения и кротости / неизлиянно пронесл еси / чрез все твое иноческое житие, / преподобне отче Макарие блаженне; / такоже жаждущих напоил еси, / скорбящих утешил еси, / болезнующих исцелил еси. / Темже испроси у Христа Бога росу благодати душам нашим, мира и велия милости. (Темже испроси у Христа Бога нашего и нам, грешным, росу благодати во спасение душ наших.)

3. Глас 4. Потаенный (сокровенный) сердца человек явился еси / в красоте неистленной кроткаго и молчаливаго духа, / преподобне отче Моисее, / стадо твое добре упасл еси, / на камени веры обитель созидая, / на немже и храм сердца своего устрояя. / Темже моли Христа Бога нашего, / и нам жити в дому Господнем, / и вся дни живота нашего зрети красоту Господню, / и посещати храм святый Его / во спасение душ наших.

4. Глас 5. Неизследимы пути души твоей, / непостижимы тайны сердца твоего, / преподобне отче Нектарие, / но яко лучи, пресветлыя словеса твоя, / темже Христа Бога моли / спасти и просветити души наша.

5. Глас 4. Воине доблестный и изряднейший, / светом откровения, яко Павел, озаренный, / вся в уметы Христа ради вменил еси, / иноческим подвигом подвизался еси, / «течение скончах и веру соблюдох», / вне стана со Христом смерть приял еси, / темже зовем ти: / «Спасай нас молитвами твоими, / преподобне Варсонофие, отче наш».

6. Глас 2. Всем сердцем во Христе возлюбил еси / житие скитское и послушание брату богомудрому; / странствуя же от них далече, / в терпении стяжал еси душу твою. / Темже упокой тя Бог в дому воздыханий твоих, / окрест старца и брата возлюбленнаго, / преподобне отче Антоние, / не престай молитися о нас, / чтущих святую память твою.

7. Глас 6. Святителю собеседник достойный, / старцу смиренный послушниче, / благодати восприемниче и подателю, / освятил еси именем Христовым сердце свое, / преподобне отче Анатолие, / зерцало Духа Всесвятаго, / моли Жизнодавца, Утешителя Христа, / да помилует нас, грешных, / и спасет души наша.

8. Глас 1. О, велия твоя купля, / преподобне отче Исаакие, / село отеческое оставив, / покров Божией Матери приобрел еси / и игуменство с кротостию и незлобием, / обитель Заступницы Усердной прославляя и украшая, / под сенью Ея упокоился еси. / Темже моли Владычицу нашу Богородицу / спасти от смерти души наша.

9. Глас 2. Отрасле святая лозы старческой, / простершаяся до севера и моря, / плодами исповедничества украшенная / и венцем мученичества венчанная, / преподобне отче Никоне, / слава Оптины к похвале, / упование наше и утверждение, / не забуди убогих твоих, / призывающих имя твое святое.

10. Глас 3. Яко голубь Ною утомленному, / тако ты, утешителю наш предивный (пречудный), преподобне отче Анатолие, / спасения благовестниче, / миром души окрыляющий, / темже молим тя и просим, / земли спасения достигнути / сокрушенным сердцам нашим.

11. Глас 2. Послужив старцу преусердно, / облистаем был еси сиянием его славы / и преобразился еси телом и душею, / благообразне преподобне отче Иосифе, / светильниче пресветлый, / темже чреду старчества унаследовал, / таинник Божия благодати явился еси. / Моли Человеколюбца Христа и Заступницу Усердную / спастися душам нашим.

Эти одиннадцать тропарей — как единая молитва к преподобным старцам. «Собор преподобных», как писал отец Василий в своих стихирах, предстательствует перед Господом о возрождении Оптиной пустыни. Старцам можно молиться и не по отдельности каждому, а сразу всем. Так, вместе, они были прославлены; так же обрелись и их святые мощи... Только преподобный Амвросий — первый, но и он неотделим от старческого собора, где все первые и все последние.

В дневнике отца Василия вызревал канон, посвященный Оптиной пустыни, точнее даже — возрождающейся Оптиной, обнимающий все — и прошлое, и настоящее обители, и благодатных ее наставников, и преисполненную русской красоты землю, на которой она стоит.

Недолог был монашеский путь отца Василия. Вот уже настал и 1993 год. Кончается Рождественский пост. Отец Василий, как всегда, очень глубоко переживает службу. «В Рождественский сочельник 1993 года, — вспоминает отец М., — в храме не было света. Отец Василий канонарх. Я подошел к нему с книгой и свечой. У батюшки все лицо было залито слезами. Мне даже удивительно было такое обилие слез. То есть он весь был залит, и вся борода...»

Пользуясь темнотой, отец Василий дал себе волю. Господь ему, вероятно, что-то открывал из грядущего... Этому еще впереди будут подтверждения.

А вот архимандрит Иоанн (Крестьянкин) за четыре месяца до Пасхи просил передать оптинской братии: «У вас должно произойти очень серьезное событие. Будьте к этому готовы: это воля Божия». Братия тогда, услышав это, никак не могла догадаться, о чем идет речь. И вскоре о предупреждении прозорливого старца забыли...

За месяц до Пасхи отец Василий побывал в Москве. Отслужил панихиду на могиле отца. Дома он, зная, что Анна Михайловна завела сберкнижку на его имя и кладет туда деньги, работая гардеробщицей в свои семьдесят лет, — взял ее у матери, пошел в сберкассу, закрыл вклад и, отдавая ей деньги, сказал: «Мать, не клади больше. Ну как я с такими знаками предстану перед Господом?» Потом собрал все свои прежние рукописи и увез в Оптину. Там он их, кажется, сжег в печке.

Во время службы 11 апреля, в воскресенье, — это был праздник Входа Господня в Иерусалим — отец Василий произнес на запричастном стихе проповедь. Эпиграфом к ней можно было бы поставить слова святителя Игнатия: «Кто не взойдет в таинственный Иерусалим духом во время земной жизни, тот и по исшествии душею из тела не может иметь удостоверения, что дозволен ему будет вход в Иерусалим Небесный».

Проповедь отца Василия произвела большое впечатление. «И сегодня для нас с вами, — говорил он, — Господь восходит в Иерусалим. Идет так же впереди нас, но мы с вами представляем собою ту же самую картину, как некогда представляли ученики Его. То же самое несовершенство владеет нами, те же самые страсти нас обуревают, и мы с вами и ужасаемся и мятемся, а иногда друг другу завидуем... Не хотим воззреть на Него, идущего ради нас с вами на распятие. Не хотим посмотреть на Него и принять ту силу, которую Он нам дарует каждый день. Доколе мы с вами будем так скорбеть и так малодушествовать — и постоянно этим прогневлять Бога? Почему мы с вами не хотим взять ту решимость, которую нам Господь сегодня предлагает? Почему мы не хотим с вами понудить себя на дела поста, на дела молитвы, на дела милосердия и благочестия?.. Господь ныне восходит в Иерусалим. Мы идем и мятемся, и не хотим воззреть на Него... Не хотим даже порой открыть Евангелия и почитать... Восклонитесь волей вашей от земли, от скорбей ваших, от неприятностей ваших, воззрите к Богу и веру примите, — примите радость о Духе Святом, который ныне торжествует в нашей Церкви. И сегодня, причащаясь Святых Христовых Тайн, войдите с Господом нашим в Иерусалим! Восходите в то небесное жилище, которое нам с вами уготовал Господь святою смертью Своей и святым Своим Воскресением!»

Великим постом этого года многие из братии болели, служить было некому. Отец Василий находился в храме ежедневно: он служил и был постоянным канонархом.

Многие поступки отца Василия в эти дни многозначительны. Вот, уже на Страстной, в Великий Вторник, он зашел к своему сотаиннику иеромонаху Ипатию, у которого был день ангела (он был наречен в честь преподобного Ипатия, целебника Печерского). «После литургии, — вспоминает отец Ипатий, — он зашел меня поздравить и принес крест. И сказал: „Вот я подумал... Мне хочется, чтоб он был у тебя“. Рассказал, что этот крест из Иерусалима. Я был поражен тем, что он самую большую свою святыню мне отдал, — я знал, как он дорожил этим крестом. Благодарить было как-то нелепо. Мы обнялись с ним. И вот что я заметил: он был в особом состоянии, тихий-тихий такой, необычайно тихий. Поскольку я очень хорошо знаю его, знаю много лет, то это особое состояние внутренней тихости, кротости было для меня явно».

Иконописец Дмитрий (впоследствии отец Иларион) был свидетелем этого случая. Отец Василий обратился к нему:

— Дмитрий, повесь его на подобающее место.

«Я повесил крест, — вспоминал отец Иларион, — между иконостасом и окошком. Я заметил, что он — отец Василий — в это время был очень благостным, обычно более суровый, нахмуренный, собранный. А тут он был как человек после молитвы... Я отошел продолжать работу, а они еще некоторое время разговаривали. Потом отец Василий тихо вышел. Мне было очень приятно, что он подошел ко мне и спросил:

— Что ты пишешь?

Я говорю:

— Пророка Илью.

— Пророк Илья... хорошо... — Он кивнул мне головой и, тихо прикрыв дверь, вышел.

У меня в памяти вот таким он и остался».

Отец Василий жаждал тишины, то есть смирения и кротости, старался их приобрести и хранить... В своем сокровенном дневнике он писал тогда: «Если смирение Христово воссияет в сердце, то жизнь земная для тебя будет раем. Но как это описать? Невозможно. Это чувство сердца. Если оно есть, то знаешь, что это — оно.

Ты видишь, что все вокруг достойнее тебя, честнее, праведнее, смиреннее, чище. И радостно от того, что они не презирают тебя, последнего, убогого, не гнушаются общением с тобою, но разговаривают с тобою как с равным, рядом с тобою садятся за столом, вместе с тобою ходят в храм и никогда ни делом, ни словом, ни взглядом не позволяют себе указать на твое недостоинство и нечистоту. Но терпят тебя рядом с собою, покрывают недостатки, ошибки, грехи, милосердствуют и даже иногда просят исполнить какое-либо послушание, тем самым оказывая особую честь, оказывая внимание и возводя в достоинство слуги и иногда даже друга.

Господи, они прощают мне скотство мое и обращаются ко мне с просьбой! Это ли не радость, это ли не рай?..

...Но все это только помыслы смиренномудрия, а само смирение не живет в окаянном сердце моем. Вижу, как должно быть, но стяжать этого не могу. Господи, подай мне смирение и кротость Твои и наполни ими сердце мое, и преисполни, дабы не осталось места ни для чего другого, но все — смирение Твое сладчайшее».

Все последние записи дневника об этом. Все это святоотеческий аскетический опыт, осваиваемый иноками вновь и вновь... «Смирение — это чувствовать себя хуже всех. Не думать, не помышлять, а чувствовать всем сердцем. Это и есть — видеть себя смиренным. Сердце своими очами видит чувства. Оно их различает, как наше зрение различает цвета: вот — кротость, вот милосердие, вот — гнев, вот тоска и т. д. Отверзаются очи сердечные только благодатью Божией. Это чудо. Чудо исцеления слепого».

У отца Василия в дневнике все сугубо свое. Он часто среди своих мыслей приводит цитаты, нередко — из творений святителя Игнатия, духом учения которого был проникнут. Есть в дневнике цитаты без обозначения источника. Так, не имеет, например, подписи текст, принадлежащий святителю Игнатию: «От грехопадений моих бегу не в затвор, не в пустыню, а в самоукорение, в исповедание грехов моих, в раскаяние» (из книги: «Собрание писем святителя Игнатия», М.; СПб., 1995. С. 221. Отец Василий, вероятно, пользовался ксерокопиями с известного собрания писем святителя, составленного трудами игумена Марка (Лозинского). Это собрание и легло в основу указанного издания). Можно произвести внимательную сверку — найдутся и другие тексты, принадлежащие святителю Игнатию и другим аскетическим писателям. Но такая сверка ничего не изменит: от страницы к странице течение духовной жизни во всех нюансах принадлежит отцу Василию. Можно убедиться лишь в одном — в том, что он — ревностный ученик святителя Игнатия.

Приближалась Пасха... Отец Михаил рассказывает: «За неделю, в воскресенье, у нас было составлено расписание, кто служит на день Пасхи. Я тогда исполнял обязанности скитоначальника. Была средняя служба в скиту, и вдруг я увидел, что у нас нет исповеди, хотя обычно в скит приходил народ причащаться. Я понимал, что нужна исповедь, отдельный иеромонах. Я сказал об этом отцу М., он был тогда благочинным, и он ответил:

— Возьми отца Василия.

Я подошел к отцу Василию и сказал:

— Батюшка, вас ставят в скит на исповедь.

Он обычно был человек ровный, спокойный, а тут начал отказываться.

— Почему? Нет, нет...

Тогда я пошел к благочинному и сказал ему о том, что отец Василий отказывается.

Он ответил:

— Передай ему, за послушание пусть идет, — что я и передал отцу Василию, и он смирился.

В итоге получилось, что он как раз шел на исповедь через скитские ворота...»

В Великий Четверг братия причащалась. Отец М. вспоминает, что отец Василий в трапезной, когда все «встали, пропели все, что положено, и он мне говорит: „Ты обратил внимание, какая была тишина на трапезе? Все причащались..." Я кивнул. Он говорит: „Какая тишина! Вот бы всегда так!“

Это его тоже характеризует».

На утрене Великого Пятка отец Василий канонаршил хвалитные стихиры. Но после чтения девятого Евангелия он промолчал, так что вместо него начали канонаршить с правого клироса... «Потом спрашивали отца Василия, — вспоминает отец М., — почему он молчал.

— Я не смог...

В это время, видимо, отец Василий что-то пережил... Может быть, слезы у него были или настолько сильное переживание, что он не смог канонаршить».

Это был случай из редких, так как многие отмечали, что отец Василий обычно канонаршил очень хорошо. «Он канонаршил совершенно бесстрастно, — говорит отец М. — Это слышно из записей, из чтения его канона. У него была какая-то своя манера... Канонаршил хорошо, хотя большого, мощного голоса у него не было... Он постоянно был на солее. Никаких у него не было стеснений. Когда пели два клироса, он всегда канонаршил на солее. Так у нас принято в монастыре... И до конца, до последнего дня жизни своей он остался канонархом, исполнителем этого важнейшего послушания».

На царских часах, утром, отец Василий читал два часа (на вопрос — будет ли он их читать, он ответил: «А что же! Это такая честь: их же цари читали») и произнес проповедь. На вечерне, перед выносом святой плащаницы, отец Василий канонаршил, на вынос святой плащаницы сказал слово, потом канонаршил опять. На литургии Великой Субботы он исповедовал, читал паремии, канонаршил. На Пасхальной полунощнице читал канон Великой Субботы.

Отец Ф. рассказывает: «Перед Пасхой я дважды исповедовался у отца Василия. Утром Страстной Субботы отец Василий говорил проповедь на общей исповеди. Я был тогда на послушании, входил и выходил из храма, не имея возможности прослушать проповедь целиком. Но то, что я услышал, подтвердило догадку, — да, отец Василий как бы берет на себя наши грехи, считая их своими. Как раз в ночь перед этим я читал об одном старце, который умирал воистину мученически, поскольку набрал на себя много чужих грехов. И вот, входя и выходя из храма, я почему-то все думал про отца Василия: „Да как же ты, батюшка, умирать будешь, если набрал на себя столько грехов?“»

Перед Пасхой отец Василий удостоился чудесного видения о нем он сказал кратко игумену Ф.:

— Батюшка, ко мне сейчас преподобный Амвросий приходил.

Отец Ф. посмотрел на него испытующе, помолчал и ответил так:

— Да ну тебя!.. Скажешь еще...

Больше отец Василий не сказал об этом никому.

Отец М. говорит об этом: «Отец Василий, насколько я могу судить, почувствовал, что это должно остаться между ним и небом». Как не вспомнить при этом об особенной любви отца Василия к преподобному Амвросию, а вместе с тем и ко всем старцам, и к самой Оптиной... Сколько у него в дневнике молитвенных обращений к старцу Амвросию!

«В дни Недели крестопоклонной, — рассказывает отец М., — отец Василий читал поучение из святого Макария Великого о состоянии души человеческой, когда она понимает необходимость истинно христианской жизни, то есть жительства под водительством Духа Святаго, и начинает искать такого жительства... Отец Трофим и отец Василий и по послушанию, и, конечно, по сердцу своему постоянно находились в храме этим Великим постом в числе немногих братий... Были моменты, когда он отпрашивался и уходил на кафизмах и на чтении часов отдохнуть, потому что к концу поста явно ослабевал силами. Тем не менее он канонаршил, нес эту свою чреду».

Когда окроплялись куличи, отец Василий исповедовал — и с утра, и днем, и уже когда стемнело...

— Смотрите, батюшке плохо! — воскликнул какой-то ребенок.

Все посмотрели на отца Василия. Он стоял у аналоя такой бледный, словно вот-вот упадет в обморок. Отец Ф. кропил святой водой молящихся, и когда, окропив отца Василия, пошел дальше, тот окликнул его:

— Покропи меня покрепче...

Батюшка окропил его уже так, что залил ему все лицо.

— Ничего, ничего, — облегченно вздохнул отец Василий, — теперь уже ничего.

После бессонной пасхальной ночи он, по расписанию, должен был исповедовать на средней литургии в скиту.

Многим запомнилось, что во время крестного хода на Пасху отец Василий нес икону «Воскресения Христова» и был единственным из иеромонахов одетым в красное облачение. Игумен М. вспоминает: «Я подошел в алтаре поздравить иеромонаха Василия:

— Христос воскресе, отец Василий!

— А я уже воскрес, — ответил он, показывая на свое облачение: из всех, находящихся в алтаре, он был единственным в красном пасхальном облачении, а мы еще лишь готовились переоблачаться».

Вспоминают, что проскомидию отец Василий совершал всегда четко, разрезал Агничную просфору быстрым и точным движением. Но этой Пасхой он как-то медлил...

— Ты что, отец Василий? — спросили его.

— Так тяжело, — ответил он, — будто себя закалаю...

Потом он совершил это великое Жертвоприношение и в изнеможении присел на стул.

— Что, отец Василий, устал? — спросили его.

— Никогда так не уставал, — ответил он.

В конце пасхальной литургии отец Василий вышел канонаршить.

—Отец Василий, вы же устали, — сказал ему регент. — Вы отдыхайте. Мы сами справимся.

— А я по послушанию, — сказал бодро отец Василий. — И вот раздался его голос: — «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его!..»

Служба кончилась в 5 часов 10 минут утра. Народ весело выходил из храма, многие христосовались, пели... Кто-то заметил: маленького роста иеродиакон Р. христосуется с высоким отцом Василием.

— Ну что, батька? — смеется иеродиакон. — Христос воскресе!

— Воистину воскресе! — отвечает тот.

В это время звонили колокола... На звоннице иноки Трофим и Ферапонт и иеродиакон Лаврентий. Молящиеся садились в автобусы, разъезжались, и всюду слышалось:

— Христос воскресе из мертвых!..

Братья ушли в трапезную. Вспоминают, что отец Василий посидел недолго за столом, но ничего не съел.

В это время иеромонах А. благословил инока Трофима звонить. Вскоре к нему присоединился инок Ферапонт. Начался ликующий пасхальный звон...

«В шесть часов утра в скиту началась литургия, — вспоминает отец М-л, — и я обратил внимание, что почему-то задерживается отец Василий: он должен был исповедовать. Вдруг в алтарь даже не вошел, а как-то вполз по стенке послушник Е. и сказал:

— Батюшка, помяните новопреставленных убиенных иноков Трофима и Ферапонта. И помолитесь о здравии иеромонаха Василия. Он тяжело ранен.

Имена были знакомые, но у меня и в мыслях не было, что это могло случиться в Оптиной. Наверное, думаю, это где-то на Синае... И спрашиваю:

— А какого они монастыря?

— Нашего.

Вдруг вижу, что иеродиакон Иларион, закачавшись, падает, кажется, на жертвенник. Я успел подхватить его и стал трясти за плечи:

— Возьми себя в руки. Выходи на ектенью!

А он захлебнулся от слез и слова вымолвить не может... Невозможно передать, какой стоял стон в храме... Я отпустил дьякона, поэтому ектеньи провозглашал сам. Когда надо было возглашать: „Христос воскресе!“ — я не мог кричать, только сказал один раз. Все плакали. Объявлять не нужно было: все уже знали...

После литургии мы пошли в монастырь. Тогда я и увидел этот страшный нож. Убиенные братия были накрыты черной тканью. Я знал, что это лежали мученики, но тогда было впечатление ужаса».

Убийца выбрал момент, когда двор обители был почти пуст. Тем не менее нашлось несколько очевидцев. Первым был убит инок Ферапонт, пронзенный насквозь ударом в спину. Затем отец Трофим — также в спину. Отец Трофим успел несколько раз ударить в колокола набатным звоном. Потом упал. В это время отец Василий направлялся к воротам, выходящим на дорожку к скиту. «Он услышал, что звон прекратился, — вспоминает отец М-л, — какие-то крики. Он вообще немного плохо видел. Убийца набежал прямо на него.

Отец Василий спросил:

— Что там случилось?

Тот ответил:

— Ничего. — Сделал шаг, поворот, отошел за спину отца Василия и с маху пронзил его».

Тринадцатилетняя паломница из Киева Н. П. вспоминает: «Я подбежала и вижу, что отец Трофим приподнимается, ударяет в колокол, падает и стонет:

— Боже мой, помилуй мя!..

Отец Ферапонт весь в крови лежал. Потом смотрю, еще один батюшка упал, старается приподняться. Мы подбежали, оказалось, что это отец Василий. Я спрашиваю:

— Батюшка, что, что такое?

А он хочет что-то сказать, но не может. Прямо на дорожке в скит лежал у ворот...

Отца Василия сразу в храм отнесли, к мощам преподобного Амвросия... думали, что он будет жить, потому что он все признаки жизни подавал. Я когда подбежала, у него четки вдалеке были — он их рукой искал».

Убийца, убегая, бросил возле отца Василия черную шинель с чужими документами и самодельный меч длиной 666 мм и с выгравированными на нем цифрами: «666».

«В день похорон неожиданно пошел снег, — писал один из друзей отца Василия еще по жизни в миру. — Он падал густыми, мокрыми хлопьями... А в храме прощались с убиенными, тепло и сладко пахло ладаном и воском свечей. На отпевание в Оптину пришли сотни людей, причем многие с детьми... Когда гробы вынесли из храма, снегопад прекратился, небо очистилось и выглянуло солнце».

Погребение совершалось по пасхальному чину. Именно поэтому гробы были обшиты красной материей. По-пасхальному радостно звонили колокола...

Игумен М. сказал: «Мы потеряли людей, а приобрели ангелов на небе; мы потеряли монахов, потеряли священнослужителей, но мы приобрели на небе новомучеников. Их молитвы будут покрывать наш народ, будут покрывать нашу Церковь, будут покрывать весь народ Божий, который стремится к чистоте жизни и святости».

Отец Феофилакт, знаток церковного устава, организовал сложный обряд погребения монахов. Во время отпевания он сказал слово. «Всякий христианин, — говорил он, — хорошо знакомый с учением Церкви, знает, что на Пасху так просто не умирают, что в нашей жизни нет случайностей и отойти ко Господу в день Святой Пасхи составляет особую честь и милость от Господа. С этого дня, когда эти трое братий были убиты, по-особому звучит колокольный звон Оптиной пустыни. И он возвещает не только о победе Христа над антихристом, но и о том, что теперь земля Оптиной пустыни обильно полита не только потом подвижников и насельников, но и кровью оптинских братьев, и эта кровь является особым покровом и свидетельством будущей истории Оптиной пустыни. Теперь мы знаем, что за нас есть особые ходатаи пред Престолом Божиим». Заканчивая свое слово, отец Феофилакт сказал: «В чинопоследовании написано, что, подходя к усопшему, мы должны ему говорить: „Христос воскресе!“ — и этим выражать нашу веру, что нет больше смерти на земле, что наша жизнь с минуты Воскресения Христа приобрела вечный смысл: если люди умирают, то лишь на некоторое время, до Страшного Суда Божия... И мы сегодня не столько печалимся, сколько радуемся, потому что эти три брата благополучно начали и успешно завершили свой жизненный, монашеский путь. Прощаясь, мы должны обращаться к ним с радостным пасхальным приветствием: „Христос воскресе!“»

После смерти отца Василия на столе в его келье остался Апостол с закладкой в том месте, где было его последнее чтение. Это были строки из Второго послания апостола Павла к Тимофею, 6-8-й стихи четвертой главы: «Время моего отшествия наста. Подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох».

Удивительно, что именно — это! Невольно вспоминается письмо преподобного отца Никона Оптинского из Оптиной пустыни, написанное в 1922 году, когда обитель была уже практически закрыта большевистской властью. «Эти дни, — писал он, — я неоднократно вспоминал батюшку Варсонофия. Мне вспоминались его слова, его наставление, данное мне однажды, а может быть, и не однажды. Он говорил мне: „Апостол завещает: Испытывайте... себя, в вере ли вы [2 Кор. 13, 5], — и продолжал: — Смотрите, что говорит тот же апостол: „Течение скончах, веру соблюдох, а теперь мне готовится уже венец“ [2 Тим. 4, 7-8]. Да, великое дело — сохранить, соблюсти веру“».

Далее на странице, заложенной отцом Василием, следовало: «Прочее убо соблюдается мне венец правды, егоже воздаст ми Господь в день он, праведный Судия» (там же, ст. 8). Невольно думается, что для отца Василия здесь «венец правды» — венец мученика за Христа.

Весьма многозначительны две последние записи в духовном Дневнике отца Василия.

Первая: «Господи, Ты дал мне любовь и изменил меня всего, и я теперь не могу поступать по-другому, как только идти на муку во спасение ближнего моего. Я стенаю, плачу, устрашаюсь, но не могу по-другому, ибо любовь Твоя ведет меня, и я не хочу разлучаться с нею, и в ней обретаю надежду на спасение и не отчаиваюсь до конца, видя ее в себе».

Вторая: «Духом Святым мы познаем Бога. Это новый, неведомый нам орган, данный нам Господом для познания Его любви и Его благости. Это какое-то новое око, новое ухо для видения невиданного и для услышания неслыханного. Это как если бы дали тебе крылья и сказали: „А теперь ты можешь летать по всей вселенной“. Дух Святый — это крылья души».

В самый день убиения монахов сообщили об этом отцу архимандриту Иоанну в Печоры. Он заплакал и сказал: «Это впервые в истории Церкви: на Пасху, на литургии убивают — такое грозное знамение!»

Начальник мучеников — Христос, Он первый пострадал за Свое учение. Он дал последователям Своим, христианам, силу духа, преодолевающую любые мучения. Дал Он и благодать святым мощам их (вот, мы видим, и лежащим под спудом мощам оптинских новомучеников). Мученики ходатайствуют перед Богом за тех, кто молитвенно призывает их. Во время трехсотлетних гонений в первые века христианства мучеников за веру Христову погребали в катакомбах, куда собирались христиане для тайного совершения Евхаристии над останками страдавших за Христа. Со временем умножались храмы, построенные над мученическими мощами. В житии отца Василия мы видели, как он внимательно изучал подвиги мучеников, говорил о них в своих проповедях, и невольно казалось, что речь идет не о древних временах, а о нынешних. Он как бы призывал христиан быть готовыми ко всякому повороту событий.

«Честь мученичества превосходит все чины святых», — писал святитель Димитрий Ростовский. «Память мучеников, — утверждал он, — есть оставление долгов, врачевание немощных, скорбящих, избавление страждущих от духов нечистых; память мучеников есть живот и здравие мучениколюбцев» («Жития святых», 8 февраля). «Тысячи мертвых по всей земле, и однако бесы бывают близ них, и многих бесноватых можно видеть живущими в пустынях и гробницах, — а где погребены кости мучеников, оттуда они бегут, как от какого-нибудь огня и невыносимого мучения, возвещая громким голосом бичующую их внутреннюю силу. Этим доказывается, что смерть мучеников есть обличение бессилия бесов», — писал святитель Иоанн Златоуст.

Нам в памятную Пасху 1993 года, может быть, показалось, что произошло что-то такое, чего в наши дни не должно быть. Ужас возобладал в сердцах многих... Да, это нелегко пережить со спокойствием, но надо помнить писание Тайнозрителя: ...Я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели. И возопили они громким голосом, говоря: «Доколе, Владыко Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число (Откр. 6, 9-11).

Мученичество есть свидетельство о Христе кровью. Оно началось с подвига первомученика архидиакона Стефана, побиенного камнями, потом существовало во все времена, в известные периоды выливаясь в массовые гонения на христиан. В создании Небесной Церкви — Небесного Иерусалима — наряду с апостольской проповедью все более и более участвовала кровь святых мучеников. Оптинские новомученики, отцы Василий, Ферапонт и Трофим, находятся в общем ряду страстотерпцев, свидетельствовавших о Христе своей кровью, претерпевших мученическое убиение именно ради Христа (но и до этого — как монахи — бывшие мучениками, страдавшими от невидимой брани с духами зла).

В связи с последним келейным чтением отца Василия вспомним слова святителя Иоанна Златоуста из его «Похвалы святому мученику Юлиану»: „Послушайте Павла, который говорит: Подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох: прочее соблюдается мне венец правды... — где и когда? — ...егоже воздаст ми Господь в день он, праведный Судия (2 Тим. 4, 7-8). Здесь он состязался, а там увенчивается; здесь победил, а там провозглашается. Послушайте, что и сегодня он взывает и говорит: По вере умроша сии вси, не приемше обетований, но издалеча видевше я, и целовавше (Евр. 11, 13). Для чего же у подвижников внешних — вместе и победы, и венцы, а у подвижников благочестия — победы и венцы не вместе, но на таком расстоянии времени? Они подвизались, трудились здесь, потерпели бесчисленное множество ран, и Господь не тотчас увенчивает их? Не тотчас, говорит апостол, — потому что настоящая жизнь по природе своей не вмещает величия той чести; настоящий век скоропреходящ и краток, а тот беспределен, бессмертен и бесконечен“ (т. 2, кн. 2, с. 714).

Тропарь самогласен

Благоверного князя-инока Игоря имя восприял еси в крещении, мученически от злых людей растерзаннаго; во иночестве нареченный в честь святителя Василия Великаго, писаньми, жезлом пастыря, молитвой Церкви послужившаго; в малой схиме удостоивыйся имени Василия Блаженнаго, ради Христа плоть свою ввергшаго в злострадание, — святый мучениче иеромонаше оптинский Василие, не остави убогих нас, празднующих святую память твою, своею усердною пред Престолом Божиим молитвою!

Кондак

Божественное прозябение, цвет русскаго монашества, принесший Христу Господу злато крови страстотерпческой и смирения благоухание, богоносне Василие, — радуйся, предстоя Господу в ризе блистающей; радуйся радостью чад Церкви Православныя; радуйся лицезрению старцев сонма преподобнаго!

Аминь и Богу слава!

Инок Ферапонт

1

Жизнь инока Ферапонта открыта нам лишь отчасти. Многие подробности ее, очевидно, так и останутся неизвестными, и все же то, что есть, как оно ни отрывочно — дает нам увидеть образ русского монаха-подвижника, ставшего по таинственному определению Божьему — мучеником за Христа.

Иеродиакон С. вспоминает:

« — Знаешь, что такое монах? — спросил меня раз отец Ферапонт.

— Не знаю, — говорю.

— От слова „монос“ — „один“... Бог да душа — вот монах.

Если бы эти слова мне сказал кто-то другой, я бы воспринял это как обычный разговор. Но у отца Ферапонта слово было с силой. И он действительно прожил свою монашескую жизнь уединенно. У святителя Игнатия в статье „О монашестве“ говорится: „Слова монах, монастырь, монашество произошли от греческого слова монос — один. Монах — значит живущий уединенно или в одиночестве; монастырь — уединенное, отдельное жилище; монашество — уединенное жительство. Это жительство отличается от обыкновенного, всем общего жительства, — есть жительство иное, а потому в русском языке образовалось для него наименование иночества. Монах по-русски — инок“. (Святитель Игнатий. Т. 1)».

Когда отец Ферапонт пришел из мира в монастырь, — а пришел он в Оптину пустынь, — он написал в канцелярии необходимую бумагу — краткую автобиографию. Этот листок бумаги из монастырского дела — едва ли не самый пространный документ, относящийся к его жизни.

«Я, Пушкарёв Владимир Леонидович, — писал он, — родился в 1955 году, 17 сентября, в селе Кандаурово Колыванского района Новосибирской области. Проживал и учился в Красноярском крае. Прошел воинскую службу в Советской армии с 1975-го по 1977 год, а с 1977-го по 1980 год — сверхсрочную службу. До 1982 года работал плотником в СУ-97. Затем — учеба в лесотехникуме по 1984 год. После учебы работал по специальности техник-лесовод в лесхозе Бурятской АССР на озере Байкал. С 1987-го по 1990 год проживал в г. Ростове-на-Дону. Работал дворником в ростовском кафедральном соборе Рождества Пресвятой Богородицы. В настоящее время освобожден от всех мирских дел.

Мать с детьми проживает в Красноярском крае, Мотыгинский район, поселок Орджоникидзе. Старшая сестра замужем, имеет двоих детей, младшая сестра учится в школе.

13.09.1990 года».

В семье отца Ферапонта крещеными были только его мать и бабушка. Как часто бывало и есть на просторах Сибири, православный храм от поселка, где жили они, находился на очень большом расстоянии, едва ли не в сотнях километров. Бывать там не было возможности, да, к сожалению, и нужды почти не ощущалось... Владимиру (пока будем называть его мирским именем) повезло: он воспитывался у бабушки, которая много сохранила в душе от доброго прежнего. Он учился в школе. Любил рисовать, читать и потом, как вспоминает его сестра, пересказывать прочитанное. Она рассказывает, как, отслужив в армии пять лет, Владимир начал трудиться в бригаде плотников, потом был шофером и возил рабочих на автобусе. «Он никогда не пил, не курил, — вспоминает сестра. — Его все уважали. У нас в поселке все говорили и говорят до сих пор: „Почему он пошел в монастырь? Он и так был святой“».

Рыжеволосый и голубоглазый, он обладал очень привлекательной и благородной внешностью. Очевидно, от природы была у него огромная («страшная», как говорили) сила. Где-то, очевидно, во время сверхсрочной службы на Дальнем Востоке, он изучил приемы восточного боя (называли кун-фу и карате). Однако ни красоту, ни силу он никогда не использовал во зло и в грех. Его скромность и молчаливость поражали всех. Но были и такие люди, которые его побаивались, — распускали слухи и разные выдумки, например, о том, будто бы он колдун... Явно необычный был он человек.

Служа лесоводом на Байкале, Владимир окончательно пришел к Православию, и это происходило так драматично, как бывало в древние времена. Уже в монастыре он как-то, прервав свое обычное молчание, рассказал, что после его обращения бесы прямо видимым образом напали на него, били и душили и оставили едва живым... Рассказ был краткий и без конкретных деталей, но такой страшный, что слушавший его отец М. воскликнул:

— Ферапонт, прекрати!

Можно даже сказать, что в отце Ферапонте было много загадочного, так и оставшегося неразгаданным, однако мученическая смерть его все привела в ясность: это был человек не от мира сего, Божий человек.

В 1987 году какими-то путями Владимир оказался в Ростове-на-Дону. Он не остановился где-нибудь в центре России, в Калуге или Туле, а поехал на юг. Есть смутный слух, что там, «на юге», находился некий старец, к которому он и стремился, что у него Владимир исповедался, а тот будто бы направил его в Ростов. Здесь Владимир поначалу ходил на службу, молился, а потом попросил благословить его убирать двор.

В то время в крестильной храма несла послушание рясофорная инокиня Н. «Однажды, — вспоминает она, — я увидела, как на молебне появился высокий худощавый молодой человек... После я увидала, как он взял метлу и начал мести территорию собора. Часто видела, как он носил дрова, воду, книги со склада. После мне сказали, что он все делал ради Христа, во славу Божию».

Как-то между матушкой Н. и Владимиром произошел разговор. Он сказал, что вот ему уже за тридцать... Вероятно, сказал что-то о неопределенности будущего. Матушка отвечала:

— Володечка, вступать в брак — нужно жить так, чтобы угодить Богу... Но в наше время это очень тяжело. Езжай ты к старцам — отцу Науму (Байбородину) и отцу Кириллу (Павлову) в лавру, возьми благословение и иди в монастырь.

— Матушка, — тихо проговорил Владимир, — вы прочитали мои мысли. Я именно и хочу в монастырь.

«Необыкновенный был постник, — писала матушка Н. об отце Ферапонте. — На Великий пост набирал в сумочку просфор, сухариков и бутыль святой воды и после службы уединялся в храме — за колонной вкушал святую пищу... А я так переживала о том, что он такой худой, и приглашала его в трапезную покушать постного борща. Первую неделю поста он проводил вообще без пищи... За Великий пост от него оставались кожа да кости. И на Пасху очень скромно разговлялся».

Другая монахиня, матушка Л., также трудившаяся в ростовском храме, вспоминает: «Володю все очень любили. Он работал дворником в нашем кафедральном соборе Рождества Пресвятой Богородицы, а в отпуск ездил по монастырям... Был в Дивееве, Псково-Печерском монастыре у старцев, а еще побывал в Троице-Сергиевой лавре у архимандрита Кирилла. А уж как съездил в Оптину, то был ею покорен. Пошел он тогда к нашему владыке Владимиру (ныне митрополиту Киевскому и всея Украины)¹⁹ и говорит:

— Владыко, я готов хоть туалеты мыть, лишь бы дали мне рекомендацию в монастырь.

А владыка говорит, что вот как раз у нас в соборе туалеты некому мыть. А выбор Оптиной одобрил:

— Хорошее, — говорит, — место.

И вот ради возлюбленной Оптиной Володя моет туалеты — и мужской, и женский... Придет на рассвете, когда там ни души, и все чистенько перемоет».

Матушка Л. рассказывала, что деньги, когда они появлялись у Владимира, он раздавал нищим, стараясь, чтобы никто из знавших его этого не видел. «Был он кроткий, смиренный, трудолюбивый, — рассказывает она. — Молчалив был на редкость. Душа у него была такая нежная, что все живое чувствовало его ласку. Вот кошечки бездомные к собору лепились, а Володя рано утром отнесет им остатки пищи с трапезной и положит в кормушки подальше от храма. Они уж свое место знали. Птицы Володю узнавали, и голуби, завидев его, слетались к нему, потому что он их кормил».

Одна простая женщина, также трудившаяся в этом соборе, Е. Т., приняла Владимира к себе на квартиру. Дала ему ключи от флигелька и велела хозяйничать, как он хочет, совершенно и во всем доверяя ему. Владимир, зная, что она за день сильно устает в трудах, старался что-нибудь сделать для нее приятное. «Возвращаюсь, — вспоминает она, — бывало, поздно вечером голодная, а он меня встречает:

— Матушка, поешьте. Я пирожки вам испек.

Уж до того вкусные пек пироги — редкая женщина так испечет!

— Где ж ты, — говорю, — так печь научился?

— В армии, — говорит, — одно время поваром был, солдатам готовил. Там и научился всему».

Е. Т. пишет, что квартирант ее жил очень уединенно — все молился. Гулять не ходил — только в храм. Она вспоминает его слова: «Хочу в монастырь. Но сперва поезжу, чтобы выбрать место себе по сердцу» (а по сердцу он и выбрал Оптину пустынь). И другое слово: «Хорошо, — сказал он, — тем людям, которые умирают мученической смертью за Христа. Вот бы и мне того удостоиться!»

Наконец, он собрался в Оптину. Трубящий ангел, которого он там видел на башне, как бы призывал его…

— Если в Оптиной пустыни меня не примут, — сказал он, — то уйду в горы. И больше на этой земле вы меня не увидите, пока не буду прощен Богом.

В июне 1990 года он прошел пешком 75 километров от Калуги до Козельска и поздним вечером, почти ночью, подошел к запертым воротам обители. Он сделал земной поклон, помолился, но не решился стучать. Так всю эту ночь и провел у ворот Оптиной.

На рассвете его заметил бригадир паломников. После некоторых расспросов направил на послушание в паломническую трапезу. На житье Владимир был определен в скитскую гостиницу, в общую келью на третьем этаже. Первое время он нес послушание в паломнической трапезной на втором этаже, потом, и после пострига тоже, — в братской, на первом.

На Кириопасху 1991 года Владимир был одет в подрясник. Отец М., который удостоился в этот праздник того же, вспоминает с восторгом: «В общем нас восемь человек одели на Кириопасху... Благовещение совпало с Пасхой! Что это было! Отец Ф., спаси его Господи, — как он подготовился к службе! Сложное очень соединение службы, необычное... Как пропели! Какой был праздник! Все горело... И нам подрясники, восьмерым человекам... В том числе и отцу Ферапонту».

У отца Ферапонта, тогда еще Владимира, кроме других послушаний было и такое: резать параманные и постригальные кресты. «У меня, — говорит отец М., — крест парамана вырезан им. Не знаю, крест монашеский, постригальный, им ли был вырезан. Скорее всего, тоже им. Все братия, кто в это время постригался, носят кресты отца Ферапонта. Кстати, я считал, что кресты эти непревзойденные... То ли они уже сроднились глазу... Но другие кресты были уже не такие. Как-то меньше строгости, что ли... Мой крест постригальный какой-то необыкновенный».

Так вот сказалась духовная одаренность послушника Владимира. Он стал много работать с деревом, совершенствуя свои прежние профессии столяра и плотника, осваивая делание иконных досок, аналоев и всего, что нужно для храма. Топор да рубанок, сверло и стамеска... И молитва Иисусова, непрестанная, сердечная...

В октябре того же года, на Покров Богородицы, Владимир был пострижен в иночество — в рясофор — с именем преподобного Ферапонта Белоезерского, сотаинника белоезерского чудотворца преподобного Кирилла.

2

Отец Ферапонт все делал с рассуждением и самоотверженностью, свои собственные нужды ставя на последнее место. Бывший монастырский трудник, семь лет проработавший в Оптиной пустыни, А. Г., написал выразительные воспоминания, в частности о том, как ему пришлось поработать рядом с отцом Ферапонтом в трапезной.

«В семнадцать лет я приехал в Оптину пустынь, — пишет он, — и работал сперва по послушанию в просфорне. А месяца через полтора у меня вышло искушение: стоял я в очереди в трапезную и осудил в душе трапезников: „Сами, — думаю, — наелись до отвала, а мы тут голодные стоим!“

До Оптиной я работал помощником повара в ресторане и кухонные обычаи знал... А как только я осудил трапезников, меня тут же перевели на послушание в трапезную. „Ну, — думаю, — попал на хлебное место. Уж теперь-то и я поем...“

В первый же день, как только сготовили обед, взял я половник, тарелку и лезу в кастрюлю с супом.

— Ты куда? — говорит отец Ферапонт.

— Как куда? За супом! Есть хочу.

— Нет, — говорит, — брат, так дело не пойдет. Сперва мы должны накормить рабочих и паломников, чтобы все были сыты и довольны. А потом уж сами поедим, если, конечно, что останется.

В общем, ни супу, ни второго нам в тот день не досталось.

Смотрю, отец Ферапонт достал ящик баклажанной икры, открыл три банки и, выложив в миску, подает мне. „Наконец-то, — думаю, — и я поем“.

А отец Ферапонт мне показывает на кочегара, который после смены обедать пришел:

— Отнеси, — говорит, — ему, дай чаю и хлеба побольше. Пусть как следует поест человек.

Смотрю — с других послушаний приходят обедать опоздавшие, а отец Ферапонт все открывает для них банки с икрой.

Тогда в трапезной работал паломник В., он теперь священник. И вот В. говорит:

— Давай я буду открывать банки.

— Не надо, — говорит отец Ферапонт, — руки попортишь.

— А ты не попортишь?

— Лучше я один попорчу, — отвечает он, — чем все.

Так я попал на „хлебное место“, где, пока всех накормим, самим трапезникам, бывало, оставались лишь хлеб да чай».

Тот же А. Г. вспоминает, как отец Ферапонт начал, несмотря на постоянное недосыпание из-за мойки котлов или чистки картошки до полуночи, ходить на полунощницу, читавшуюся в 5.30 утра. В общей келье, где он жил, не все могли подняться после двух-трех часов сна. «А потом отец Ферапонт сказал:

— Зачем мы сюда приехали? Хватит так жить. Надо Богу послужить».

И уже не пропускал ни одной полунощницы с этого времени.

«Мне очень хотелось спать, — пишет А. Г. — Но я уже привык, что на рассвете, улыбаясь, как всегда, одними глазами, меня будит отец Ферапонт, и тоже втянулся ходить на полунощницу... Так через отца Ферапонта мне открывалась тайна монастырских рассветов, когда первыми Бога славят монахи, и потом просыпаются птицы».

После пострига отец Ферапонт очень серьезно отнесся к своему монашескому званию: решил добиться исполнения всего, что монаху завещано отцами-аскетами. Оптинский инок, отец М-л, вспоминает, что он, например, «вставал каждую ночь и делал пятисотницу. Читал много книг. У меня он брал по молитве Иисусовой несколько книг — Валаамские сборники, — долго держал их и даже конспектировал. Отец Ферапонт был очень ровен с братией, со всеми вообще».

У некоторых осталось впечатление, что отец Ферапонт, выдерживая принцип монашеского одиночества, почти не общался с братией. Но ведь общение бывает разное... И вот какие воспоминания оставались о нем: «Отец Ферапонт был мягкий человек, молчаливый, — пишет отец Ф-т. — Трудно сказать, большой он был молитвенник или нет, но молиться любил... Отец Ферапонт был глубокий, умный человек, вообще, что называется, — с задатками, со способностями интеллектуальными и душевными. Одаренный человек». Братия замечали все это, так как отец Ферапонт пользовался их келейными книгами, не чуждаясь и краткой духовной беседы.

Без довольно близкого общения не могло бы быть и следующей характеристики отца Ферапонта: «В нем чувствовался огромный внутренний драматизм и напряженная жизнь духа, какая свойственна крупным и сложным личностям... Что стояло за этим, не знаю, но это был человек Достоевского» (это мнение художника-резчика).

Отец Ферапонт не читает ничего лишнего. А выписывает и запоминает он только то, что относится к главному деланию монаха. Некоторые изречения он вешал на стену кельи, чтобы были на его глазах. Некоторые такие выписки могут показаться простыми, но это только на первый взгляд.

Вот, например, такая: «Соединенная с постом молитва (трезвенная) опаляет бесов». Господь в Евангелии сказал, что бесы изгоняются постом и молитвой: это гроза для них.

А вот запись, где несколько развернуто слово Господа к преподобному Антонию Великому — «знай себя и довлеет ти...»: «Довольно нам о себе заботиться только, о своем спасении. К братнему же недостатку, видя и слыша, относись как глухой и немой — не видя, не слыша и не говоря, не показывая себя умудренным, но к себе будь внимателен, рассудителен и прозорлив».

Из преподобного Паисия (Величковского) выписаны мысли, напоминающие краткие и образные присловья старца Амвросия: «Если хочешь побороть страсти, то отсеки сласти. Если удержишь чрево, войдешь в рай. Когда кто познает душевную силу изнеможения, то вскоре получит покой от страстей. Покой и сластолюбие — бесовские удицы, которыми бесы ловят души иноков на погибель».

А вот выписка из святителя Григория Нисского: «Совершенство состоит в том, чтобы не рабски, не по страху наказания удаляться от порочной жизни, и не по надежде наград делать добро... Одно только представляется страшным — лишиться Божией дружбы, и одно только можно признать драгоценным и вожделенным — соделаться Божиим другом. Это, по-моему, и есть совершенство в жизни».

Из творений святителя Игнатия (Брянчанинова) на стене кельи отца Ферапонта появилась следующая выдержка: «Господь заповедал отречение от естества падшему и слепотствующему человечеству, не сознающему своего горестного падения... Для спасения необходимо отречение от греха, но грех столько усвоился нам, что обратился в естество, в самую душу нашу. Для отречения от греха сделалось существенно нужным отречение от падшего естества, отречение от души, отречение не только от явных злых дел, но и от многоуважаемых и прославленных миром добрых дел ветхого человека, существенно нужно заменить свой образ мыслей разумом Христовым, а деятельность по влечению чувств и по указанию плотского мудрования заменить тщательным исполнением заповедей Христовых, иже есть от Бога, глаголов Божиих послушает [Ин. 8, 47]».

Всего несколько выписок, а сколько здесь существенного для монаха! Целая аскетическая система. Это было определенное — оптинское направление. Тут преподобный Паисий и святитель Игнатий. Здесь же и монашеская древность, время, когда сложилась христианская аскетика — подъятие душевного и телесного подвига ради Христа. Любимая книга отца Ферапонта — «Писания преподобного отца Иоанна Кассиана Римлянина» в переводе епископа Петра (Екатериновского), прожившего в Оптиной пустыни два года (1883-1884). Его труды, подаренные им Оптиной для издания в ее пользу, особенно известнейшее «Указание пути к спасению», нередко печатались в Шамординской типографии.

Преподобный Кассиан, живший в конце IV — начале V века, — один из православных аскетических учителей, давший в своей книге свод суждений египетских подвижников его времени о монашеском делании. Книга практическая, раскрывающая все в подробностях, поэтому ее весьма ценили и преподобный Паисий, и святитель Игнатий, создавший сходную монашескую книгу — «Отечник». В труде преподобного Кассиана две части: «О постановлениях киновитян» (то есть руководство для иноков, живущих в общежительном монастыре) и «Собеседования египетских подвижников» — раздел более отшельнический. Это, собственно, духовные слова великих старцев — авв Моисея, Пафнутия, Даниила, Серапиона, Феодора, Серена, Исаака, Херимона, Нестероя, Иосифа и других. В целом книга обладает и глубиной, и универсальностью — то есть может заменить собою едва ли не целую библиотеку.

Отец Ферапонт вышел на ту же узкую и благодатную стезю весьма трудного делания, как и отец Василий. Они (как и инок Трофим) поставили себе почти невыполнимую цель, но пошли к ней без оглядки, без послаблений и отступлений. Что касается полюбившихся отцу Ферапонту писаний преподобного Кассиана, то они в России почитались так высоко, что их ставили наравне с творениями святителя Василия Великого. Его хвалил святой Иоанн Лествичник. Епископ Петр в предисловии к своему переводу писал: «Какое точное понимание духовной жизни, какое высокое учение о духовных предметах, какая глубина смирения, чистота сердца и другие добродетели раскрыты в писаниях преподобного Кассиана, — без сомнения, те же были осуществляемы и в его жизни; все написанное было им самим передумано, перечувствовано, усвоено, пройдено самым делом».

Последовательно приучая себя к молчанию, отец Ферапонт, трудясь на послушаниях, старался не произносить ни одного лишнего слова. Попытки вызвать его на беседу он неизменно пресекал. Где бы он ни был, что бы ни делал, он творил Иисусову молитву. Однако не бездумно, не механически. Он хотел знать об этом делании как можно больше. В конце концов у него выписками об Иисусовой молитве заполнилась целая тетрадь. Если руки его не были заняты работой, то в них не прекращалось движение четок. Ночью же он творил молитву с поклонами — сосед по келье удивлялся, как долго длилось это коленопреклонение... Исповедовался он практически каждый день, иной раз и дважды. Душа его жаждала очищения покаянием.

Близился к концу Великий пост 1993 года. Отец Ферапонт ожидал пострига и начал вырезать для себя постригальный крест. Отец М-й вспоминает, как он пришел к нему со словами: «Странно... Всему монастырю постригальные кресты резал, а себе почему-то не получается. Вырежи мне крест». Отец М-й и вырезал, вернее сделал, но уже на его могилу...

Может быть, отец Ферапонт был извещен от Господа о скорой своей смерти. В начале года он раздал все свои мирские вещи: меховую шапку, новый комбинезон, джинсы и даже шерстяные носки... А ближе к Пасхе и свои инструменты, без которых нельзя работать, а принимавшие иногда и удивлялись — для чего же это...

К этому времени даже внешний вид отца Ферапонта как-то изменился. «Мне запомнилось его лицо, — вспоминает один из насельников Оптиной, — незадолго до последней его Пасхи. Был чин прощения, и когда дошла очередь до отца Ферапонта, он поднял на меня свои голубые глаза. Они светились такой любовью, и такая была у него улыбка, мгновенно преобразившая его суровые черты, что я подумал: „Господи, да среди нас живут ангелы!“»

В Великую Пятницу при звоне на погребении и выносе святой плащаницы отец Трофим, как старший звонарь, вдруг начал пасхальный звон, и они с отцом Ферапонтом вместо скорби подняли такую бурю ликования, выразившуюся в звуках меди, что всех привели в изумление.

Отца Трофима вызвал отец наместник и потребовал объяснений... Но какие же могли быть объяснения? Старший звонарь мог сказать только одно:

— Простите, виноват.

Тринадцатилетняя паломница из Киева Н. П. присутствовала в Киеве на обретении мощей владыки Владимира, митрополита Киевского и Галицкого. Ее благословили отвезти в Оптину частицы облачения святителя-мученика. Она приехала в обитель в Страстную Субботу. Эти святыни она вручила отцам Трофиму и Василию во время Пасхальной литургии во Введенском соборе, а отцу Ферапонту — в скиту.

Вспоминают, что в пасхальную ночь отец Ферапонт стоял возле канона. Его теснили, но он как бы не видел никого, — кто знает, как высоко душа его воспарила? Когда ему передали свечу для поставления на канон, он зажег ее, но поставил не сразу, а долго стоял с ней, склонив голову и как бы благоговейно прислушиваясь к никем не слышимому голосу... Но вот он медленно перекрестился и, поставив свечу, пошел на исповедь.

«За несколько часов до убийства, — вспоминает иеромонах Д., — во время пасхального богослужения у меня исповедовался отец Ферапонт. Я был тогда в страшном унынии и уже совсем был готов оставить монастырь, а после его исповеди мне стало как-то светло и радостно, как будто не он, а я поисповедался: „Куда уходить, когда тут такие братия!..“

Так и получилось: он ушел, а я остался».

Служба кончилась. Народ стал расходиться и разъезжаться под ликующий звон колоколов — на звоннице были иноки Трофим, Ферапонт и иеродиакон Лаврентий... Потом они пошли разговляться. Когда монастырский двор уже почти опустел, на звонницу пришли отцы Трофим и Ферапонт и начали звонить вдвоем...

И тут к ним метнулась черная тень — блеснула сталь... иноки упали один за другим. Последние звуки колокола прозвучали набатом. Мученическая кровь обагрила доски помоста под колоколами.

Из далекого совхоза в Кемеровской области прислал письмо отец инока Ферапонта, участник Великой Отечественной войны Л. С. Пушкарёв. Он очень сокрушался о том, что не смог побывать на похоронах сына... «Мой единственный сын, — писал он, — погиб от руки дьявола, антихриста.... Я не верю, что нет его. Нет тела, но душа его живая».

Инок Трофим

1

Леонид Иванович Татарников (так звали убиенного инока-мученика в миру) родился 4 февраля 1954 года в Сибири, в поселке Датой Тулунского района Иркутской области. Отец его, Иван Николаевич Татарников, был местный житель, а мать, Нина Андреевна, приехала вместе с родителями сюда в 1933 году из Белоруссии, спасаясь от голода. Младенец появился на свет болезненным и кричал почти беспрерывно — думали, что он не жилец на свете... Около двух лет Нина Андреевна маялась с ним, а потом, по настоянию своей бабушки, окрестила его в православном храме, и он затих, стал здоровым и улыбчивым.

Он был крещен, но не слышалось возле него молитв... В семье, кроме бабушки и матери Нины Андреевны, никто не имел веры в Бога. Храм был очень далеко. Да и бабушка Леонида жила неблизко — в Барнауле. Кончина ее была удивительной. Ее перевозили из Барнаула в родную деревню, чтобы похоронить, в цинковом гробу. Пока везли, прошло несколько дней, перед похоронами не знали, как быть, — открывать гроб или нет, потому что, судя по времени, тело разложилось... Все же решили открыть. Нина Андреевна вспоминала, что, увидев покойную мать, закричала: „Мама живая!“ Тело оказалось нетленным...

Когда отрок Леонид подрос и стал учиться в школе, он решил помогать семье, жившей в бедности. Все свои летние каникулы он трудился подпаском — пас коров. Пастух был строгий, и отроку, случалось, крепко попадало, но он не жаловался и не сердился. Стадо было большое, и они ездили верхом на конях, объезжая стадо, догоняя отбившихся коров. Им помогали собаки.

Когда Леонид стал юношей, у него выработался спокойный и незлобивый нрав, хотя силой его наделил Господь весьма незаурядной. Он нравился девушкам, иные прямо сами предлагали ему жениться, но он не знал для них другого слова, кроме как «сестренки», и предпочитал оставаться в одиночестве. Молодые парни завидовали ему, даже пытались бить, но всегда неудачно: он не отвечал на удары, а лишь уклонялся от них, и ни одного синяка на нем не бывало. „Не умеете бить и не лезьте“, — говорил он добродушно, не чувствуя никакой злобы на обидчиков.

Заработки в колхозе были небольшие, а дети в семье подрастали, надо было одевать и обувать их, в школу снаряжать. Леонид и здесь помощник родителям. Они с матерью собирали грибы, ягоды и сдавали в сельпо. «Груздей нарежем — не донести. Тащим Трофимом на палках-коромыслах по четыре ведра каждый», — вспоминает Нина Андреевна. Уставали крепко, зато можно было всех детей осенью одеть и обуть, и купить им все для занятий в школе.

Дома все дети имели послушания: кто дров наколоть, кто воды наносить, кто хлев вычистить и разное другое. Их пятеро было. Леонид — старший. Он быстро справлялся со своим делом и начинал помогать младшим. Но не всегда это можно было сделать. Вот спрашивает он:

— Мам, Лена маленькая... давай я за нее работу сделаю!

— Сынок, — отвечает мать, — а вырастет Лена ленивой, кто тогда лентяйку замуж возьмет?

Дети Татарниковы жили очень дружно, и большие, и маленькие, играли всегда у себя во дворе, и им хватало своей компании.

Семья несколько раз меняла место жительства. И вот наконец появился у нее достаток. «Земли у нас было семьдесят соток, — вспоминает Нина Андреевна. — Свой хороший дом с усадьбой, а в усадьбе коровы, овцы, свиньи, куры, своя пасека и моторка для рыбной ловли. Я в пекарне тогда работала — хлеб горячий всегда был к столу. Не нарадуюсь, что встали на ноги. А у Лёни грусть порою в глазах... Не понимала я сына.

Уж больно он книги любил! Ночь напролет, бывало, читает, а у меня досада в душе... что толку от книг? Одно мечтанье! У меня же мечтанье свое: насадить бы побольше картошки да еще поросят прикупить».

Закончив сельскую восьмилетку, Леонид поступил в железнодорожное училище, а потом до призыва в армию трудился машинистом мотовоза. О его службе в армии почти ничего не известно. Там получил он специальность электромонтера. Демобилизовавшись, отправился в дальнее плавание на траулере Сахалинского океанического рыболовства. За пять лет плаваний побывал во многих странах в Скандинавии, Европе, Америке...

«В отпуск Лёня приезжал как Дед Мороз, — вспоминает Нина Андреевна. — Большой мешок за плечами и чемодан в руке. Вытряхнет из мешка вещи на пол и говорит:

— Вот, разбирайте: кое-что привез.

Модные, заграничные вещи; нас с головы до ног оденет и еще родне достанется. Народу набежит, всё расхватают, а Лёне, смотрю, не остается ничего. Мне обидно.

Вот привез он себе хорошую кожаную куртку и ходит в ней, а смотрю — куртки уже и нет...

— В чем ходить будешь? — говорю сыну. — У тебя даже куртки нет.

А он спокойно:

— Ну, нет — и нет.

Ничего ему для себя было не нужно. А большую зарплату, какую получал в плавании, всю до копейки отдавал мне».

Два года вместе с Леонидом плавал на траулере и младший его брат Геннадий, который рассказывал, как трудился Леонид в корабельном цеху, укладывая штабелями мороженые туши... Заграничную жизнь, сколько он мог ее видеть, Леонид не принял. Но в плавании Божий мир увлекал его своей красотой и бесконечным разнообразием природы. Ему хотелось хоть что-то запечатлеть из увиденного. И он занялся фотографированием. Купил даже кинокамеру.

Решив покончить с плаванием на траулере, Леонид сошел на берег в Южно-Сахалинске и сделал попытку устроить как-то здесь свою жизнь. Он стал работать на железной дороге и сотрудничать фотокорреспондентом с местной газетой. В один из своих отпусков он приехал в деревню, где было описанное Ниной Андреевной изобилие, и нашел там потрясшую его душу обстановку. Отец, никогда раньше не употреблявший спиртного, стал сильно пить — враг рода человеческого попутал... Он заведовал складом лесничества, где имелись дефицитные запчасти к бензопиле «Дружба». «А в тайге у каждого бензопила, — говорит Нина Андреевна, — и отцу самогонку чуть не за шиворот лили». Нина Андреевна говорит, что теперь бы никогда не ушла от мужа, а молилась бы за него. Но тогда она не молилась... Это было бедствие. Леонид увез семью в Братск. На первых порах им пришлось ютиться в одной комнате. Нина Андреевна стала зарабатывать на хлеб уборщицей, успевая в четыре места.

Леонид оставил Южно-Сахалинск и также стал жить в Братске. Он устроился в фотоателье, но скоро ушел из него и создал свою фотостудию при клубе. Своего брата Геннадия начал учить художественной фотографии. А вскоре бросил это занятие и оставил аппаратуру Гене. Братья и сестры рассказывают, что Леонид многим увлекался. Он собирал книги по разным отраслям знаний и внимательно их прочитывал. Какое-то время состоял в яхт-клубе и плавал под парусом.

Для сестер Леонид был как бы отцом — очень строго и с любовью оберегал их от всяких дурных влияний, за что они потом были благодарны ему.

Никто не знает, о чем он тогда думал, что означали эти переходы от одного увлечения к другому... Он по-прежнему был одинок, молчалив, и чувствовалось, что, в противоположность наружной разбросанности, в нем крепнет некий внутренний стержень...

И вот новое занятие: ремонт и даже шитье обуви. Купил он специальную швейную машину и всевозможную фурнитуру... Для первоначального обучения поступил в сапожную мастерскую. Быстро стал лучшим мастером, и к нему начала выстраиваться очередь заказчиков. Зарабатывал он, тем не менее, очень мало, так как каждую пару обуви старательно и долго доводил до совершенства. А дома всем знакомым чинил обувь бесплатно. Больше, чем заработать, ему хотелось помочь людям. Мастерам в сапожной мастерской все это не понравилось, и Леонид, чтобы не нарушать мира, ушел оттуда. «Первые сапоги сын сшил мне, — вспоминает Нина Андреевна. — Уж до того нарядные вышли сапожки и прочные, что и поныне целы... Одной бабушке сшил сапоги, так она все Бога за него молила: „У меня, — говорит, — такой удобной и красивой обувки во всю мою жизнь не было“».

Но заработка не было, не шел и рабочий стаж... Леонид поступил скотником на ферму, в ночную смену. Скотники других смен своей работы почти не делали, и Леонид убирал за всех — ему жаль было коров, не хотелось ему, чтобы они стояли в грязи. Но и тут, ради сохранения мира, так как скотники сердились на него, он уступил — ушел.

Интересовался Леонид травами, изучал их целебные свойства, собирал рецепты. Не стал есть мяса, голодал по какой-то системе. Поехал на заработки в Забайкалье, но там его систематически обворовывали, причем он это воспринимал спокойно, говоря, что «им, видно, нужнее...» Зная, кто и что украл, он воров не преследовал.

Семья в Братске наконец получила квартиру. Младший брат Леонида, Александр, женился. Сестры подросли, начали также работать. А Леонид не думал о каком-то устройстве своей жизни. Молчаливый и задумчивый, он подолгу читал или просто сидел в глубоком размышлении... О чем? Это один Господь знает. Но вдруг, неожиданно для родных, он уехал на Алтай, в Бийск, где жил его дядя, брат матери. Но Леонид не стал жить у дяди, вероятно — снял комнату. Дядя же, зайдя однажды в городской собор, вдруг увидел племянника одетым в стихарь... Леонид был чтецом, прислуживал в алтаре. Кроме того, в то время он трудился на восстановлении храма в селе Шубенка близ Бийска. Он был главным деятелем в хлопотах по его открытию — составлял прошения, собирал подписи, ездил в городские учреждения... Бийские власти не разрешили открыть в этом селе храм.

На Троицу 1990 года в Бийске произошло событие, описанное тогдашним знакомым Леонида, Иваном: «Вечером родительской субботы мы шли с Леонидом на всенощную в храм. Вдруг он припал на колени и сказал:

— Смотри, брат! — и мы увидели на траве икону Святой Троицы необыкновенной красоты: трое юношей в белых одеждах...

Леонид сказал:

— Неужели, брат ты мой, это смерть моя?

Я ответил:

— Ты молод и должен много полезного совершить. Не надо думать о смерти.

Мы подошли к отцу Петру под благословение. В это время светило солнце и при солнце пошел редкий и теплый дождь. На нашу просьбу освятить икону отец Петр сказал, что ее освятил Господь».

Леонид купил билет до Калуги, намереваясь поехать в Оптину пустынь. Враг нашего спасения не дал ему, однако, уехать спокойно. У него украли деньги, кажется, и билет. Потом явились новые препятствия...

Леонид сказал:

— Хоть по шпалам, а уйду в монастырь.

Но вот один священник из Бийска организовал паломническую поездку в Оптину пустынь — с ним отправился туда и Леонид.

2

В августе 1990 года Леонид приехал в Оптину пустынь, где начал трудиться на послушаниях. Вскоре он заметил в себе большую перемену. Всю свою молодость он чего-то искал, не удовлетворяясь полностью ни одним делом. В миру, кажется, никому не рассказывал о своей внутренней жизни, искании веры, — во всяком случае, решение его сначала трудиться в храме, а потом идти в монастырь созревало тайно. Говоря о разнообразии его занятий в миру, надо, вероятно, выделить главное: поиски Бога. Нет сомнений, что они двигали им. Вернее — Сам Господь вел его. Недаром, как только он оказался в Оптиной, его покинуло беспокойство, исчезла усталость и скорбность напряженных размышлений. Многое стало ясно. «Как же я раньше не знал про монашество! — сказал он. — Я бы сразу ушел в монастырь». Благодушие и веселость о Господе наполнили его душу.

Как и отец Ферапонт, Леонид (в будущем монах Трофим) был помещен в скитской гостинице. Очень скоро он смог применить на деле свои разнообразные знания. Чего только он в обители не делал! Он был трактористом, пек хлеб, чинил часы, занимался кузнечными и слесарными работами, как электрик он был незаменим. Еще в Бийске он начал подниматься на колокольню, и вот здесь, в Оптиной, достигает больших успехов как звонарь, умеющий не только звонить, но и наладить звон технически. Это разнообразие коренным образом отличалось от того множества дел, которыми Леонид занимался в миру: здесь — послушания. Здесь — всё с Иисусовой молитвой.

Поселившись в келье, он сразу стал брать на прочтение книги из монастырской библиотеки. Это были творения святых отцов.

Раньше он читал беспорядочно, хотя и много. Теперь появилась система и один предмет: православная аскетика. Леонид раньше не занимался переплетным делом, но здесь, видя ветхую, зачитанную книгу, не мог ее не починить. Он так и делал, быстро постигая переплетное искусство. Вскоре он и послушание получил — трудиться в переплетной мастерской.

Понемногу стала собираться у него и небольшая келейная библиотека. Многое — на церковнославянском языке. Однако главное — пятитомное «Добротолюбие», составленное святителем Феофаном, — на русском. Это собрание таких текстов, такая школа аскетики, такое многообразие единого по духу, что, пожалуй, трудновато было бы воспринять это на церковнославянском языке при начале обучения иноческому деланию. Леонид, открыв для себя это чтение, всей душою припал к нему. Когда, через семь месяцев после его появления в обители, он был принят в число братии (это произошло в Неделю Торжества Православия, 27 февраля 1991 года), он внутренне был уже готовый инок, аскет, жаждущий постоянной молитвы и покаяния. А 25 сентября того же года был совершен над ним и постриг в рясофор. Он наречен был именем Трофима, апостола от семидесяти. Когда случалось ему дать кому-нибудь совет, он поражал силой убедительного слова, ободряя унылого, утешая скорбного. Эти слова его потом люди вспоминали с благодарностью.

Пост он держал в подвижническом духе. В Четыредесятницу на первой и последней седмицах не вкушал ничего. Несмотря на упадок сил, продолжал усердно трудиться на послушаниях. Как бы поздно ни возвращался с работы — первым приходил на полунощницу, на которой советовал всем бывать неопустительно. Конечно, ему, как и отцу Ферапонту, помогала здесь его большая физическая сила. Однако «не в силе Бог, а в правде» — и он это понимал и добивался непрестанно Иисусовой молитвы. Господь помог ему утвердиться в ней. Свидетельствуют, что он много молился по ночам, делая земные поклоны.

О состоянии духа отца Трофима в это время можно судить отчасти по его письму к родным от 28 декабря 1992 года: «Добрый день, братья мои, сестры и родители по жизни во плоти, — пишет он. — Дай Бог когда-нибудь стать и по духу, следуя за Господом нашим Иисусом Христом. То есть ходить в храм Божий и выполнять заповеди Христа Бога нашего.

Я еще пока инок Трофим. До священства еще далеко. Я хотел бы, чтобы вы мне помогли, но только молитвой, если вы их когда-нибудь читаете, — это выше всего — жить духовной жизнью. А деньги и вещи — это семена дьявола, плотское дерьмо, на котором мы свихнулись. Да хранит вас Господь от всего этого. Почаще включайте тормоза около церкви, исповедуйте свои грехи.

Это в жизни главное... Дорог каждый день. Мир идет в погибель... Помоги вам Господи! — понять это и выполнять. Я вас стараюсь как можно чаще поминать... Я не пишу никому лишь только потому, что учусь быть монахом. А если ездить в отпуск и если будут приезжать родные, то ничего не выйдет. Это уже проверено на чужом опыте. Многие говорят: „Какая разница?“ А потом, получив постриг, бросают монастырь и уходят в мир, а это погибель. Монах должен жить только в монастыре — это житие в одиночку и молитва за всех. Это очень непросто... Вы меня правильно поймите: я не потерял — нашел! Я нашел духовную жизнь. Это очень непросто. Молитесь друг за друга. Прощайте друг другу. А все остальное суета, без которой можно прожить. Только это нужно понять. Дай вам Бог силы разобраться и сделать выбор. Простите меня, родители, братья и сестры.

С любовью о Господе, недостойный инок Трофим».

Весной отец Трофим нес послушание пахаря. Много нужно было успеть сделать: вспахать участки Оптиной и Шамордина, огороды монастырских рабочих. Кроме того, отец Трофим не мог отказать бедным одиноким старушкам в слезных просьбах вспахать огород или привезти дров. Все это он делал с Иисусовой молитвой. Помогая бедным и больным между своими делами, он, чтобы успеть все, бегал бегом — с ведрами воды, с дровами... Там, где он пахал, всегда бывал хороший урожай, а на картофельных участках не было колорадского жука. Жители окрестных деревень это заметили. Иные приходили в монастырь спросить у отца Трофима, какую молитву он читал «от жука», когда пахал. «Да Иисусову молитву!» — отвечал он. Как ни спешил он, чтобы и послушание выполнить, и беднякам помочь, иногда то и другое не удавалось хорошо рассчитать, — он получал епитимью, обычно поклоны. И он делал их с полным сознанием своей греховности, как заслуживший наказание от Господа.

Однажды приехал в Оптину пустынь из Братска, где жили родные отца Трофима, молодой священник отец Андрей. Здесь познакомился с земляком — отцом Трофимом. Батюшка был еще неопытным в духовном отношении и много почерпнул полезного для себя из бесед с иноком. Он стал молиться по четкам, добиваясь непрестанной Иисусовой молитвы. Отец Трофим подарил ему свои четки и просил не смущаться этим: «У меня их много, — сказал он, — в кармане, в келье, в кабине трактора». Потом отец Трофим начал покупать духовные книги и церковную утварь и отсылать бандеролями отцу Андрею в Братск, в храм преподобного Андрея (Рублева). Впоследствии отец Андрей будет крестить многочисленных родственников отца Трофима в Братске и станет их духовником. Но это уже после смерти отца Трофима.

Когда отца Трофима начали готовить к постригу в мантию (это было уже в начале 1993 года), он сказал: «Не хочу быть ни иеродиаконом, ни священником, а вот монахом быть хочу — настоящим монахом до самой смерти».

Но не такой отдаленной казалась ему в то время его смерть, памятованию которой он, как и Иисусовой молитве, с Божьей помощью сумел приобучиться. Летом 1992 года он как-то сказал, что надеется прожить еще «полгода». А перед Рождественским постом: «До Рождества доживу, а вот до Пасхи — не уверен»... В то же время он готовил для некоторых людей пасхальные подарки.

Во время Великого поста отец Трофим был в храме ежедневно. «Он пономарил, — вспоминает отец М. — Старались его заменить, но он проявлял большое рвение к исполнению своей чреды». Несмотря на свою силу, он так уставал, что однажды в храме даже упал — однако быстро встал и продолжал свое дело. В предрассветном сумраке, когда люди шли на полунощницу, многие удивлялись, что отец Трофим, обычно ходивший быстро, еле брел... Господь давал ему силы. Вспоминают, что в Страстную седмицу он налаживал колокола. «Я любовалась отцом Трофимом, — рассказывает пожилая трудница К. — Работаю на цветниках, а отец Трофим рядом работает на звоннице, обновляя к Пасхе колокольную снасть».

Инокиня С. видела и другое. Звонит как-то отец Трофим один. Падает снег... И вот с последним ударом припал инок-звонарь к гудящему колоколу щекой, закрыл глаза... Лицо изможденное, усталое. Отзвонив, приходит он в храм и снова «летает», и кажется, что силы в нем иссякнуть не могут. Он не только звонит и пономарит, но и ищет — кому и в чем надо помочь. Вот починил электрочайник, необходимый в храме для приготовления запивки Святого Причастия, а потом помог штукатуру, белившему в соборе к Пасхе, устранить течь, от которой размокал один из углов...

Тогда рядом с братскими кельями еще оставались и дома мирян. В одном из них жила бабушка Елена. «Увидел, что я унываю, — рассказывает она об отце Трофиме, — и спрашивает:

— Что ты, матушка, такая грустная?

— Ограда моя завалилась...

— О, это мы сейчас исправим!

Поставил мне новую ограду к Пасхе, все вымыл, вычистил сад».

Отроковица-киевлянка Н. П., приехавшая в Оптину пустынь в Страстную Субботу 1993 года, привезла святыню — частицы облачения священномученика Владимира, митрополита Киевского и Галицкого, и раздавала братии. Отцу Трофиму дала перед пасхальным крестным ходом. Эта отроковица, в шестилетнем возрасте попавшая под чернобыльское облучение, была очень больна и часто приезжала в Оптину, где ей было легче. «С 10 до 12 лет, — вспоминает она, — я жила в Оптиной пустыни, и без родителей было сперва одиноко... И тут Господь мне послал как наставника отца Трофима. Мой духовный отец не благословил меня пересказывать наши с ним разговоры. Но один разговор могу передать.

— Отец Трофим, — говорю, — опять я провинилась и давно не писала домой.

А он вздыхает:

— Да и я давно домой не писал. — А потом сказал, потупясь: — Вот мы оставили родных и приехали сюда работать Божией Матери. Неужели Царица Небесная оставит их?

Отец Трофим был веселый и часто подкармливал меня фруктами. Теперь я понимаю, что он не ел фрукты на братской трапезе, а приносил их мне...

Когда уже перед самым крестным ходом я отдала отцу Трофиму частицу мантии священномученика Владимира Киевского, он благоговейно приложился к ней и сказал:

— Как жаль, что я не знаю ничего о его жизни.

— Отец Трофим, — сказала я, — у нас в Киеве сейчас выходит книга о священномученике Владимире. Я обязательно привезу ее вам, и вы все прочтете.

— Если доживу, — ответил он так серьезно, что у меня оборвалось сердце.

Я даже рассердилась:

— Ну как вы можете так говорить? Вы обязательно доживете! Слышите, обязательно!

Приложился он еще раз к частице мантии и ушел с ней благовествовать свою последнюю Пасху».

Никто особенно не замечал, как проводил отец Трофим пасхальную ночь. Но отдельные моменты известны. Храм был полон — очень много было людей из Козельска, Москвы и других мест. Отец Трофим носил записки от свечного ящика и несколько раз наталкивался в тесноте на незнакомого отрока, стоявшего у входа в алтарь.

— Ты чего здесь вертишься? — спросил отец Трофим.

Тот отвечал:

— Думаю... можно ли мне войти в алтарь?

— А ну, брысь отсюда, — сказал отец Трофим, — и чтобы больше я тебя у двери не видел.

Но не прошло и нескольких минут, как отец Трофим разыскал в толпе отрока.

— Прости меня, брат, ради Христа, — сказал он. — Может, в последний раз на земле с тобой видимся, а я обидел тебя.

На вопрос игумена Т., причастился ли он сегодня, — отец Трофим ответил:

— Да! — И лицо его осветилось радостью.

Когда служба в Оптиной кончилась, двор монастыря опустел. Иеромонах А., направляясь в скит на раннюю литургию, проходил мимо братского корпуса и услышал стук сапог — это сбегал по деревянной лестнице отец Трофим.

— Благословите, батюшка, — сказал он, — звонить иду.

Тот спросил:

— Да как же ты будешь один звонить?

— Ничего, сейчас кто-нибудь подойдет, — сказал отец Трофим.

Он заглянул в храм — там уже началась уборка... И вдруг увидел отца Ферапонта, который тоже собирался звонить. И они начали славить Воскресение Христово, два лучших оптинских звонаря.

Отец Трофим не заметил, как упал, пронзенный насквозь, отец Ферапонт. В следующую секунду был поражен ударом в спину и он. Теряя сознание, он подтянулся на веревках и, произнеся: «...Боже наш, помилуй нас...», — несколько раз ударил в набат, дав тем самым сигнал к тревоге. Убийца, однако, успел поразить еще и отца Василия — у ворот, ведущих на дорогу в скит...

Убийцу потом нашли и арестовали. Но помнить имя его нет никакой нужды, а судьба его в руках Божиих. Убийство иноков — дело сатаны. Они приняли мученическую смерть как Христовы воины и удостоились от Него самых прекрасных венцов, кровь их пролилась на помост звонницы в Святое Христово Воскресенье!

Получив телеграмму о смерти отца Трофима, мать, братья и сестры его очень горевали. Мать, Нина Андреевна, была больна, но собралась с силами, встала и поехала с сыновьями в Оптину. К погребению не поспели. И вот сыновья вернулись в Братск, а Нина Андреевна осталась в обители. Вот только тут пришла она к вере и даже стала творить Иисусову молитву по Трофимовым четкам... Стала она посещать все службы, начиная с полунощницы. Через сорок дней ее благословили ехать домой и приводить к вере своих детей и внуков. Когда отвезли ее на вокзал, оптинская машина на обратном пути вдруг остановилась, и ее никак нельзя было завести. «Решили искать, кто бы дотащил нас на буксире до Оптиной, — рассказывал шофер, ныне иеромонах. — Полез я за буксировочным тросом и увидел, что мать Нина забыла рюкзак.

— Да это же Трофим нас остановил, — говорю, — скорей на вокзал!

И действительно, машина тут же завелась, и мы, развернувшись, полетели на вокзал и успели отдать Нине Андреевне рюкзак до отхода поезда».

В Братском соборе отец Андрей дал Нине Андреевне комнату и послушание — убирать храм. Сыновья иногда забирали ее оттуда, но она возвращалась опять. Ей казалось, что убиенный сын, отец Трофим, с ней тут и помогает ей и в духовной жизни, и в трудах. А самый большой ее труд был — молитва за некрещеных детей своих. По ее молитвам Господь и детей ее, и других родственников, тоже некрещеных, привел к вере, и однажды в храм преподобного Андрея (Рублева) явились четырнадцать человек родни — креститься.

Летом 1997 года Нина Андреевна снова поехала в Оптину пустынь с двумя внучками. 18 августа ее одели в подрясник и дали послушание — трудиться в пекарне.

✤

Стоят на кладбище монастыря три креста с неугасимыми лампадками. Здесь лежат тричисленные оптинские новомученики. Сюда часто приходят монахи и паломники, все, кто верит, что по их молитвам убиенные иноки помогут им, испросят им помощи от Господа.

И помощь действительно бывает. Эта чудесная помощь — духовная реальность.

Уже прошли годы после убиения новомучеников — отцов Василия, Ферапонта и Трофима, — за это время произошло много чудес по молитвам людей и на их могилках, и в других местах, вдали от Оптиной. Их помощь часто бывала на удивление скорой... Они не оставляют нас. Но они не только скоропослушные помощники в бедах земных — они наставники наши в молитвенной жизни по заповедям Господним.

Чудеса

«Через день после погребения было явлено чудо, — пишет инокиня Е. П., — на могилах новомучеников стали мироточить все три креста. Я видела это сама. Было сильное благоухание, а капельки текли, казалось, из трещинок, но на деле выступали из крестов прямо так. Все приходили помазываться. Помазалась и я, начав с той поры молиться уже не только отцу Трофиму, но всем троим.

Вот один из случаев помощи новомучеников. 29 августа 1995 года наша матушка игуменья благословила меня съездить в Оптину, строго-настрого наказав, чтобы я вернулась в тот же день. В Оптиной я задержалась... спохватилась уже в семь вечера. Помолилась я на могилках оптинских старцев и новомучеников, попросила их помочь мне добраться до Шамордина. Раба Божия Фотинья вызвалась меня проводить.

Идем мы в сумерках через лес, кругом безлюдье, как вдруг вышли из кустов трое мужчин с гитарой и стали к нам приставать... Мы с Фотиньей очень испугались и договорились шепотом молиться: она оптинским старцам, а я — новомученикам. Призывала их поименно.

Сзади вдруг стало тихо... Смотрим, а эти трое как сквозь землю провалились. Стали мы в радости благодарить старцев и новомучеников, а тут нас нагнала машина из Оптиной и довезла до деревни Прыски. Полдороги проехали, но до Шамордина еще шагать и шагать, а стемнело уже... Стали снова молиться убиенным братьям — вдруг навстречу нам едет машина и тормозит возле нас:

— Куда подвезти? Садитесь.

Шофер ехал совсем в другую сторону, но будто специально на трассу выехал, чтобы, развернувшись, отвезти нас в монастырь.

— За кого молиться? — спрашиваем шофера. — Скажите ваше имя.

А он улыбается:

— Василий Блаженный.

Это имя отца Василия в монашеском постриге, и мы поняли, кто нам помог».

Нина Андреевна, мать отца Трофима, рассказала отцу М. следующую историю: «Сестра отца Трофима приехала в Оптину пустынь и какое-то время жила здесь. У нее возникла необходимость купить платок и что-нибудь на ноги (у нее была обувь, неудобная для храма). Пришла она на могилку и в простоте говорит:

— Братик, я пойду в магазин купить платок и тапочки.

Пришла она в магазин и стала выбирать платок, нашла по своему вкусу какой-то пестренький и хотела его взять. И вдруг явственно услыхала голос отца Трофима:

„Нет, этот не бери. Возьми вон тот“.

И она видит однотонный скромный платок и, потрясенная, покупает его. Потом она купила и тапочки и пошла в храм уже в церковном виде».

Иеромонах И., которому отец Василий подарил привезенный ему из Иерусалима крест, рассказал, что в том же 1993 году, 9 августа, «за пять дней до праздника Изнесения Честных Древ Животворящего Креста Господня, мы обратили внимание, что на кресте отца Василия в моей келье довольно обильно выступило миро — три или четыре капли на теле Господа с левой стороны, чуть ниже ребер. Благоухания не было, но капли выступали очень крупные, как капли дождя. Миро не высыхало больше двух недель и сейчас следы заметны... Это, я думаю, чудо, которым Господь подтвердил, что забрал к себе праведника».

Прихожанка храма Троицы Живоначальной в Троицком-Голенищеве Е. сообщает: «В августе 1993 года, во время посещения Оптиной пустыни, я взяла камешек с могилы иеромонаха Василия. В феврале 1997 года я заметила, что камешек мироточит, иногда слышится легкое благоухание. Большую часть времени камешек остается сухим, а периодически появляются блестящие пятнышки от 1 до 7 мм в диаметре. Жидкость, выступающая на поверхности, по консистенции более вязкая, чем вода, но менее вязкая, чем масло».

Еще свидетельства о чудесах. «Я, Нина Бейчук, 58 лет, из города Байрам-Али (Туркмения), приехав в Оптину пустынь, тяжело заболела. Температура к ночи поднялась выше сорока, я вся горела огнем. С вечера я исповедалась у схимонаха Илия, помолилась Господу, Божией Матери и преподобному Амвросию, побывала на могилках убиенных иеромонаха Василия и иноков Трофима и Ферапонта. Вижу в тонком сне, что пришли ко мне и молятся о моем здравии преподобный Амвросий, батюшка Илий и какие-то три монаха... Что самое удивительное, я вижу их нераздельными, словно сросшимися: они стоят, слившись друг с другом в плечах... Вскоре я крепко заснула. Проснувшись, я почувствовала себя совершенно здоровой. Произошло это в ночь с 4-го на 5 октября 1993 года».

«Я, Депутатова М. Н., проживаю в Москве, 1912 года рождения. У меня были онемевшие пальцы на руках — бескровные, ничего не чувствовавшие, и от них было плохо с сердцем. Я потерла их земелькой с могилки отца Василия Оптинского — и исцелилась, и пряла шерсть в монастыре после этого. Вернулась чувствительность. Руки стали слушаться — это чудо. Благодарю Господа и его святого мученика иеромонаха Василия. Я знала его при жизни его в монастыре».

«24 октября 1998 года, — пишет жительница города Козельска Л. В. Т., — на Собор оптинских старцев, я пошла после литургии на могилки новомучеников. К могилкам подошел паломник и, как-то странно и неловко прижимая к себе бумагу, попросил меня набрать в эту бумагу земли с могил новомучеников.

— Разве вы сами не можете? — удивилась я. Но тут взглянула на его руки, и мне стало стыдно: кисти его рук были бледно-восковые и, как у мертвеца, совершенно обескровленные. Он не мог владеть ими. Я, конечно, тут же стала набирать ему земельки с могилок и говорю:

— Да вы хоть приложите руки к могилкам.

Наклонился он над могилкой отца Василия, водит руками по земле. Вдруг засмеялся и сел на лавочку возле могилки отца Василия, показывая мне порозовевшие пальцы.

— Смотрите, — говорит, — руки живые, а врачи хотели мне их отнять!

Чудо исцеления произошло буквально у меня на глазах... Чтобы засвидетельствовать свое исцеление, паломник А. Н. А. после возвращения из Оптиной сходил к врачу, а вскоре мы получили от него письмо с вложенной в него медицинской справкой».

«24 октября 1998 года, — писал исцеленный, — я стал размышлять, что угодники Божии, новомученики иеромонах Василий, инок Трофим, инок Ферапонт — святые. И решил набрать земли с их могилок... Я положил руку на могилку отца Василия и стал молиться ему о помощи.

В течение пяти минут я почувствовал, что кисть руки потеплела, а в последующие десять минут пальцы порозовели и кровообращение восстановилось. В тот же день я работал в монастыре на послушании — возил на тачке дрова от разобранного сарая. Работал голыми руками, но руки не замерзали.

О своем исцелении я рассказал послушнику В., показав имевшиеся у меня при себе документы из Калужской больницы о моем заболевании».

«После убийства на Пасху мне, по благословению старца, — рассказывает инок М., — достался окровавленный кожаный пояс инока Ферапонта. Однажды в Москве отец Георгий (Полозов), настоятель храма в честь иконы Божией Матери „Знамение“, что на Речном вокзале, попросил меня дать им на время пояс новомученика, объяснив, что они попали в трудное положение. При храме была православная гимназия, но помещения для нее не было, и старцы благословили им строить гимназию. Но у храма, во-первых, не было денег, а главное — им не выделяли землю под строительство. И когда они стали хлопотать о разрешении на строительство гимназии, то восстали такие антиправославные силы, что во всех инстанциях, и даже самых высоких, они получили категорический отказ. Конечно, они много молились, а уже в безвыходной ситуации решили обратиться за помощью к новомученику Ферапонту Оптинскому. Мне рассказывали, что когда они внесли в алтарь пояс новомученика, то сразу почувствовали исходящую от него благодать. Стали они молиться новомученику Ферапонту о помощи — и свершилось чудо: храм выстроил прекрасную двухэтажную гимназию».

Сестра отца Трофима Наталья рассказывает: «Мама отдала мне молитвослов отца Трофима, и я по нему молюсь. Но утром у меня в голове только муж и дети, а вечером, когда дети уснут, я читаю сначала правило, а потом молюсь своими словами Божией Матери и Трофиму. Прошу Трофима не только за себя и все удивляюсь, как же быстро он приходит на помощь. Вот был такой случай. Пришел к нам знакомый попросить денег в долг, сел на кухне и заплакал, потому что кругом безработица, на работу нигде не берут, а он лишь занимает у всех в долг, не в силах прокормить семью. Стала я вечером молить Трофима: „Помоги человеку ради Христа!“ А на следующий день знакомый приходит к нам радостный и говорит, что его взяли на такое хорошее место, о каком он и не мечтал».

Из рассказа иконописца Т. М.: «Городские автобусы до Оптиной не ходят, и уехать из монастыря порой трудно. Но в Оптиной уже привыкли, что стоит сходить на могилки новомучеников и попросить их помочь, как тут же неведомым образом появлялся транспорт. Работал тогда в Оптиной на послушании столяр из Москвы С. М., и где-то через полгода понадобилось ему ехать домой. Денег на дорогу у него не было, и отец эконом пообещал его отправить в Москву с монастырской машиной. Собрал он чемодан и с неделю, наверно, ходил ежедневно к воротам, а уехать не мог: то мест в машине нет, то были места, но машина почему-то ушла без него...

Он расстроился и говорит:

— Это что ж такое? Не могу уехать, и все!

— С., — говорим мы ему, — сходи на могилки новомучеников. Они же всем помогают.

Смотрим, пошел. Помолился там и пошел в переплетную мастерскую к знакомым чай пить. Только сел, а дверь распахивается, и отец М. говорит:

— Ты чего тут рассиживаешь? Весь монастырь обыскали — там у ворот машина ждет тебя».

Паломница Л. С. пишет: «Закупили мы в городе все необходимое для оптинской златошвейной мастерской. Груз получился тяжелый, а ни одна машина нас до Оптиной не везет. Помолились мы о помощи новомученикам отцам Василию, Трофиму, Ферапонту — и тут же возле нас затормозила машина, а водитель сам распахнул дверь, приглашая садиться.

Но таких случаев с транспортом по молитвам новомучеников в Оптиной такое множество, что я даже не знаю, удобно ли мне об этом рассказывать».

Иеромонах В. сообщил: «В Варлаамо-Хутынском монастыре Господь свел меня с иеродиаконом Димитрием из Псковской епархии, рассказавшим следующее. Он сильно заболел и так задыхался, что не мог спать лежа, а только сидя. Тогда их батюшка предложил помолиться об исцелении оптинским новомученикам и отслужил панихиду по отцам Василию, Трофиму и Ферапонту. Вечером отслужили панихиду, а наутро иеродиакон Димитрий был здоров.

Когда у них на приходе одну рабу Божию разбил паралич, батюшка снова отслужил панихиду оптинским новомученикам. После панихиды больная смогла уже шевелиться, хотя до этого была недвижима».

«Когда в Оптиной пустыни умерла одна старенькая схимонахиня, — рассказывает матушка Α., — мы с сестрами договорились читать по очереди у гроба Псалтирь. Составили список, но сестер послали на послушание, и оказалось, что в дневные часы читать Псалтирь некому. Пошла я к могилке отца Василия и, помолившись, прошу:

— Батюшка Василий, пошли человека читать Псалтирь.

Вдруг вижу — к могилке спешит В. И. и говорит:

— Вернулась сейчас в келью с послушания и вдруг слышу, будто кто-то зовет к могилке отца Василия. Что случилось?

А я ее спрашиваю:

— Псалтирь читать будешь?

— Буду.

— Слава Богу, — говорю, — послал отец Василий человека!»

Сотрудник московского Сретенского монастыря сообщил следующий чудесный случай: «Возвращались мы из командировки из Печор, когда неподалеку от Великих Лук наш ЗИЛ остановился и никак не хотел ехать. Причину поломки нашли быстро. К нашему удивлению, на новеньком ЗИЛе оказался порванным ремень... Помощи ждать неоткуда... Стали останавливать машины, просить помочь. Но чем? Откуда, например, у «Жигуленка» зиловский ремень?.. Так прошел не один час. Становилось темно, да тут еще дождь пошел. Ситуация была до того безвыходной, что я пнул в сердцах по колесу, и у меня вырвалось:

— Ну, давай, отец Василий, помогай!

И вот вижу, катит с пригорка прямо к нам ЗИЛ. Я глазам не верю, а водитель тормозит и спрашивает:

— Что, загораем? Помощь нужна?

— Еще как!

— А в чем проблема? — спрашивает он снова, а я молча показываю порванный ремень.

А шофер смеется:

— Ну, повезло тебе, парень! Полезай в кузов.

Залезаю в кузов. И что вижу? Стоит в пустом кузове один-единственный ящик, полный новеньких зиловских ремней. Будто для нас их везли... В общем, ехали мы потом и всю дорогу благодарили Бога и такого скорого помощника, каким оказался отец Василий».

Директор православной гимназии города Козельска Г. Л. Б. рассказывает: «Помню, ехала из Сосенского на работу в Козельск. Вдруг автобус сломался в пути. Минут двадцать стояли, а автобус все не заводился. Смотрю на часы и вижу, что опаздываю к началу занятий. Взмолилась я о помощи отцу Василию, и тут же рядом затормозила машина и довезла меня прямо к крыльцу школы, к началу занятий. Но таких случаев было много, и я даже не знаю, как тут что-то особо выделять. А когда открывали нашу православную гимназию, то каждый шаг или даже шажочек начинался с того, что идешь первым делом к могилке отца Василия и к мощам преподобного Амвросия и поклоны с молитвой им кладешь...

Сколько раз за эти годы я обращалась за помощью к отцу Василию и получала ее — этого не перечтешь.

Духовник нашей гимназии отец Павел, бывало, скажет улыбаясь:

— Ну, у нашего директора на все нужды один глас: „Отец Василий! Помогите“. — Скажет так да и добавит: — А ведь действительно, отец Василий нам все дает».

Инокиня И. вспоминает такой случай: «Рабочих рук в монастыре на уборке не хватает. И вот, уже после смерти отца Трофима, на картошку смогли послать лишь четверых — меня, одну болящую сестру и двух стареньких паломниц. Тракторист в этот день накопал нам очень много рядков, а выкопанную картошку нельзя оставлять в поле, чтобы не попала под заморозок. Но разве вчетвером столько убрать? Мы падали от усталости... Я стала что есть силы молить отца Трофима помочь нам... И вдруг откуда ни возьмись выходят на поле сестры, человек десять. Я даже глазам своим сперва не поверила...

У нас в монастыре обычай — перед работой мы всегда молимся о помощи новомученику отцу Трофиму. И он всегда так быстро и ощутимо помогает нам!»

В городе Ерцево (Архангельская область), куда ездили оптинские монахи для духовного окормления людей, отец Василий забыл свою епитрахиль. Когда произошло убийство тричисленных новомучеников, одна женщина в Ерцеве, услышав страшную весть, тяжело заболела. И вот когда с молитвой священномученику отцу Василию на болящую возложили его епитрахиль — она выздоровела.

Инженер из Киева А. П. пишет: «Сижу я на лавочке возле могилки отца Василия и читаю сидя „Отче наш“. Вдруг слышу голос отца Василия:

„Встань!“

Но я не обратила на это внимания и продолжала молиться сидя. Но вот что удивительно: никогда после этого я уже не могла читать молитву „Отче наш“ сидя. Некая сила поднимала меня».

Однажды в городе Сосенском в воскресной школе отец Василий сказал: «Все мы надеемся на земное и не хотим уповать на Господа, пока все хорошо. А завтра остановится ваш завод...» Так и вышло. Зарплату перестали выдавать. Топлива в котельной стало не хватать, и в квартирах стали устраивать печки-времянки... И все вспомнили, что сказал отец Василий. После этого жители построили молитвенный дом, освященный в честь преподобного Серафима Саровского, и тогда многие все свои надежды возложили на Господа.

Это, конечно, не все чудеса, бывшие по предстательству новомучеников отцов Василия, Ферапонта и Трофима перед Богом. Они не прекращаются. Происходят они не только в самой Оптиной, на могилках убиенных новомучеников, но и по всей России, где православные люди обращаются к ним за помощью. Они — скорые и щедрые помощники, так как знают о трудной жизни бедных людей. Сразу после убиения, когда приводили в порядок звонницу, люди бережно собрали стесанные с помоста пропитанные святой кровью щепочки, а также землю и песок, впитавшие кровь. Теперь эти святыни разошлись по монастырям, храмам и частным домам.

Иеродиакон Д. из Пскова, с которым произошло чудо исцеления по молитве к новомученикам, пишет: «Мы поминаем каждый день убиенных, но ощущение такое, как когда-то поминали старца Амвросия о упокоении, — все равно чувствовалось, что не о нем молишься, а ему. Здесь то же самое. Отец Николай с острова имени Залита сказал мне:

— Ну, что ты плачешь? Три светильника в Оптиной зажглись, три лампады.

Отец Николай поминает их на молебнах, говоря:

— Преподобномученики оптинские, молите Бога о нас!»

В годовщину убиения оптинских мучеников схиигумен Илий сказал в частности: «Господь Иисус Христос на суде у первосвященника говорил: „Я не скрыто проповедовал, а пред всеми вами на виду говорил слово, и пусть слышавший свидетельствует, было ли что-нибудь преступное или злое в Моей проповеди“. Раб за эти слова ударил в щеку Господа, и Господь сказал: „Если Я сказал неправду, то свидетельствуй об этом, а если Я сказал правду, за что Меня биеши?“ (Ин. 18, 20-23). Значит, это было зло, и Господь не мирится с ним. То, что раб ударил ни за что совершенно невинного Господа, есть проявление неправды, которую Господь осуждает.

Так, наши братья ни в чем не были повинны, они совершали доброе, правое дело. Эти двое звонили — вещали радость Пасхальную, отец Василий шел на требу в скит. Подкравшийся злодей нанес им удары, он убивал их совершенно ни за что, а единственно по своему злому умыслу. По злой своей ненависти к чистым, невинным людям, к вере. Какой бы умысел ни привел к этому убийству — это было зло, с которым мы должны бороться.

Если не можем мы каким другим путем бороться, то молитвой, силой Божией — всегда должны бороться со злом. Господь пришел на землю, чтобы разрушить дела диавола. Он принял страдания, чтобы каждый верующий в Него силой Креста Господня побеждал зло...

На нашу Церковь, которая столько была разрушаема, диавол особенно страшно сейчас устремляется, потому что не хочет ее возрождения. Он смущает людей, и иные становятся послушным его орудием, чтобы как-то смутить святых и повредить Церкви.

Помолимся Господу, чтобы дал Церкви мир, благоденствие и сподобил нас в мире встретить великий праздник Христова Воскресения!»

Конец и Богу слава!

Примечания

¹ Для облегчения идентификации насельников Оптиной пустыни, а также других лиц духовного звания, о которых идет речь в сборнике, редакция сочла необходимым, где возможно, указать в скобках их фамилии. [назад]

² …В 1922 году иеромонах Никон едва ли не последним покидал Оптину пустынь… — Ошибка: 19 августа 1923 г. отслужена последняя литургия в Казанском соборе, после этого до 1924 г. богослужения периодически проводились иером. Никоном (Беляевым) в не приспособленных для этого помещениях. Последнее всенощное бдение в Оптиной пустыни было отслужено 15 июня 1924 г. См.: Православная энциклопедия. Т. 53. М., 2019. С. 66; Житие новомучеников и исповедников Оптиной пустыни / сост. игумен Дамаскин (Орловский). [Козельск], 2008. С. 53. [назад]

[1] Цáта – древняя монета динарий. – примеч. сост. [назад]

[2] Крин – лилия, прекрасный цветок (церковнослав.). – примеч. сост. [назад]

³ Даты, относящиеся к жизни насельников Оптиной пустыни, уточнены и исправлены без специальных указаний в соответствии с архивными данными, опубликованными в издании: Насельники Оптиной пустыни ХVII-ХХ веков. Биографический справочник / сост. иером. Платон (Рожков). [Козельск]: Введенский ставропигиальный мужской монастырь Оптина пустынь, 2017. [назад]

⁴ В Оптиной с 19 сентября 1796 года... – Ошибка: находился в штате Калужского архиерейского дома. В Оптину пустынь был зачислен 9 апреля 1809 г. См.: Насельники Оптиной пустыни... С. 406. [назад]

[3] Каменное вержéние – расстояние полета камня, пущенного рукою человека. – Примеч. сост. [назад]

⁵ Василий три года пробыл послушником в Калужском архиерейском доме при владыке Антонии... – Ошибка: в это время епископом Калужским и Боровским был Евлампий (Введенский) (16 апр. 1809 – 22 мая 1813). См.: Православная энциклопедия. Т. 29. М., 2012. С. 600. [назад]

[4] Арынь – зверье (диалект.). – Примеч. сост. [назад]

[5] Аршин – старая русская мера длины; равен 71,12 см. – Примеч. сост. [назад]

[6] Стáмна мáнны – сосуд, чаша, наполненная небесным хлебом (Евр. 9, 4). – Примеч. ред. [назад]

[7] Сажáлка – небольшой пруд для разведения рыбы. – Примеч. ред. [назад]

[8] Светилен – песнопение на утрене после 9-й песни канона. Это нигде более не повторяющаяся песнь утрени, она занимает исключительное положение в богослужении. Как показывает само название песнопения «светилен» (греч. «фотагогикон»), оно воспевает Бога как Свет и Подателя света. – Примеч. ред. [назад]

[9] В это время Киреевские поднесли старцу Макарию старинную копию Владимирской иконы Божией Матери. Через десять лет, умирая, отец Макарий передал эту икону Наталии Петровне как свое последнее благословение. – Примеч. сост. [назад]

[10] Это название иконы идет от церкви села Калуженки, где она явилась. – Примеч. сост. [назад]

[11] То есть принесла хороший урожай. – Примеч. сост. [назад]

⁶ Много лет тому назад, ну – лет сто пятьдесят... – Ошибка: Симеон Иванович – удельный князь Калужский в 1504-1518 гг. [назад]

⁷ Это было 1 марта 1861 года... – Ошибка: иеросхим. Иосиф (Литовкин Иван Ефимович) поступил в Оптину пустынь 26 февраля 1861 г. См.: Насельники Оптиной пустыни... С. 418. [назад]

⁸ Татьяна станет вдовой, ее муж, князь Багратион, кавалергард, будет убит в бою. Она несколько раз посетит Оптину, а впоследствии станет монахиней Марией, настоятельницей Гефсиманского женского монастыря на Елеонской горе в Святой Земле. – Ошибка: княжна Татьяна Константиновна Романова, дочь великого князя Константина Константиновича, в монашестве Тамара (с 1946 г.), в 1951-1975 гг. настоятельница Елеонского Вознесенского женского монастыря. Почила в 1979 г. См.: Православная энциклопедия. Т. 18. М., 2008. С. 324. [назад]

⁹ См. пред. сноску. [назад]

¹⁰ В 1908-1912 годах он вел дневник... – Ошибка: послушник Николай Беляев, будущий преподобноисповедник Никон, вел дневник в 1908-1910 гг. См.: Дневник послушника Оптиной пустыни Николая Беляева. Козельск, 2014. [назад]

¹¹ Единое празднование Собору всех святых, в Оптиной пустыни просиявших, установлено в день празднования Собора преподобных оптинских старцев 11/24 октября по благословению Святейшего Патриарха Кирилла 27 октября 2016 г. Празднование внесено в Месяцеслов по благословению Святейшего Патриарха Кирилла 31 января 2018 г. [назад]

¹² …Архиепископ Григорий [Миткевич], бывший калужский преосвященный, усопший лет тридцать тому назад… – Ошибка: епископ Калужский Григорий (Миткевич) почил в 1881 г. [назад]

¹³ В 1899 году отец Трифон был назначен ректором Московской духовной семинарии, и 8 июня 1901 года по указу Святейшего Синода он, архимандрит уже, возведён был в сан епископа Дмитровского, второго викария Московского. Сверх того он назначен был наместником московского Богоявленского монастыря, в котором и пребывал до самой революции. – Ошибка: владыка Трифон (Туркестанов) с 1904 г. первый викарий Московской епархии. 29 апреля 1916 г. был назначен управляющим, на правах настоятеля, ставропигиальным Новоиерусалимским монастырем. В 1918 г., согласно прошению, освобожден от управления монастырем. См.: Насельники Оптиной пустыни… С. 732. В московском Богоявленском монастыре владыкой Трифоном в 1912 г. был возведен в сан архимандрита старец Варсонофий (Плиханов) по пути следования в Богоявленский Старо-Голутвин монастырь. [назад]

¹⁴ Могила утеряна во время Великой Отечественной войны. Примерно в 1945 г. иером. Рафаилом (Шейченко) на месте погребения установлен крест. Перезахоронение на некрополь Оптиной пустыни состоялось 23 июня 2005 г. Принадлежность останков вызывает сомнения. См.: Насельники Оптиной пустыни…, С. 545. [назад]

[12] Дополнительный третий том (май-август) не вышел в связи с революцией 1917 года (там предполагалось поместить житие прп. Пафнутия). Житие св. вмч. Георгия помещено в основном корпусе житий, в томе за апрель. – Примеч. сост. [назад]

¹⁵ См. сноску 8. [назад]

[13] «Чудище обло, озорно, [огромно,] стозевно и лаяй!..» – строка из поэмы В. К. Тредьяковского «Телемахида» (1766). Это был стихотворный (гекзаметром) перевод французского романа Ф. Фенелона «Телемак». Роман – прозаический вольный пересказ «Одиссеи» Гомера. Телемак – сын Одиссея. – Примеч. сост.. [назад]

¹⁶ В 1917 году Оптина была закрыта новыми властями как монастырь… – Ошибка: во исполнение декрета СНК от 23 января 1918 г. «Об отделении Церкви от государства и школы от Церкви» Оптина пустынь была официально закрыта, конфисковано все монастырское имущество. См.: Православная энциклопедия. Т. 53. М., 2019. С. 66. [назад]

¹⁷ …В Кзыл-Орду в Туркестан… – Ошибка: 19 декабря 1927 г. Особым совещанием при Коллегии ОГПУ осужден к трем годам ссылки в Казахстан. См.: Насельники Оптиной пустыни… С. 448. [назад]

[14] Фунт – старинная русская мера веса; равна 409,5 грамма. [назад]

[15] Между тем все дочери учились. Александра закончила рабфак, приобрела специальность бухгалтера. Параскева закончила педагогическое училище. Лидия после школы-десятилетки училась в финансовом институте. – Примеч. сост. [назад]

[16] В XIX веке на этом месте была слобода Киреевка (кстати, матушка Сепфора всегда называла Киреевск Киреевкой), где в своем усадебном доме жил ее владелец Петр Васильевич Киреевский (1808-1856), славянофил, собиратель русских народных песен, в том числе духовных. Это брат известного православного философа Ивана Васильевича Киреевского (1806-1856), духовного чада прп. Макария Оптинского. Братья похоронены на кладбище Оптиной пустыни. – Примеч. сост. [назад]

[17] Это имя носила жена пророка Моисея Боговидца. – Примеч. сост. [назад]

¹⁸ …Когда он был в канцелярии секретарем отца Евлогия (сейчас владыки)… – Евлогий (Смирнов; † 2020), епископ Владимирский и Суздальский. [назад]

[18] Он тщательно готовился к службам, особенно тем, которые совершаются редко (например, Преждеосвященная Великим постом), брал книги, читал, обдумывал. Ещё черта – очень любил слушать чтение Псалтири в храме, слушал внимательно. – Примеч. сост. [назад]

[19] В скобках варианты: тропари не были отделаны до конца. – Примеч. сост. [назад]

¹⁹ Пошел он тогда к нашему владыке Владимиру (ныне митрополит Киевскому и всея Украины)… – Владимир (Сабодан, † 2014), митрополит Киевский и всея Украины. [назад]