Аудио-трансляция: Казанский Введенский

Все не­сут свой крест, и вы не­се­те свой крес­тик, хоть и од­ним паль­чи­ком, а все-та­ки не­се­те. Не­се­ние крес­та не­об­хо­ди­мо пот­реб­но для спа­се­ния вся­ко­му хрис­ти­а­ни­ну, а не толь­ко мо­на­ху. Да, все не­сут крест и нес­ли, да­же во­че­ло­ве­чи­вый­ся Бог нес крест, и Его крест был са­мый тя­же­лый, как зак­лю­чав­ший в се­бе все крес­ты всех лю­дей. И за­меть­те: Бог не­сет крест, а че­ло­век по­мо­га­ет (Си­мон Ки­ри­нейс­кий) тем, что бе­рет от Не­го крест и сам не­сет его. Зна­чит, и мы, не­ся свои крес­ты, по­мо­га­ем Гос­по­ду в не­се­нии крес­та, т.е. го­то­вим­ся быть Его слу­га­ми на не­бе­сах в ли­ке бесп­лот­ных Ду­хов... Ка­кое вы­со­кое наз­на­че­ние!

прп. Варсонофий

Ве­ли­кое име­ем мы, ве­ру­ю­щие, ору­жие – это си­ла Жи­вот­во­ря­ще­го Крес­та. Как по­ду­ма­ешь, страш­но ста­но­вит­ся за не­ве­ру­ю­щих, они со­вер­шен­но бес­по­мощ­ны: это все рав­но, как ес­ли бы че­ло­век со­вер­шен­но бе­зо­руж­ный ночью отп­ра­вил­ся в дре­му­чий лес,– да его там рас­тер­за­ет пер­вый по­пав­ший­ся зверь, а за­щи­тить­ся ему не­чем. Мы же не бу­дем стра­шить­ся бе­сов. Си­ла крест­но­го зна­ме­ния и имя Ии­су­со­во страш­но для вра­гов Хрис­та, нас спа­сет от лу­ка­вых се­тей ди­а­вольс­ких.

прп. Варсонофий

Крест­ное зна­ме­ние долж­но на се­бе по­ла­гать или с име­нем Свя­той Тро­и­цы, про­из­но­ся: „Во имя От­ца и Сы­на и Свя­та­го Ду­ха", или с име­нем Еди­но­го от Тро­и­цы, нас ра­ди во­че­ло­веч­ша­го­ся и во­лею рас­пен­ша­го­ся, про­из­но­ся: „Гос­по­ди Ии­су­се Хрис­те, Сы­не Бо­жий, по­ми­луй мя греш­на­го".

прп. Амвросий

Страницы: <12345>

У меня от одной дивеевской монахини был фунт чаю и письмо для передачи отцу Варсонофию. Я решилась их передать, когда батюшка пойдет назад, так и сделала. Батюшка остановился, а я подумала: небось батюшка рад чайку.

 — Как ее зовут?

 — Не знаю, батюшка, мне это через другую монахиню передали.

 — Спаси ее Господи, только чай ведь не мне, а на святую обитель, да, на святую обитель.

От этих слов у меня подкосились ноги, я почувствовала прозорливость старца. Взял батюшка у меня сверток и ушел в мужскую половину. Вышел снова брат Никита и сказал: "Батюшка ушел исповедовать братию, выйдет часа через полтора, потрудитесь подождать".

Тут восстал во мне враг. Подойдя к маме, я твердо сказала:

 — Ждать я не буду, ухожу к отцу Анатолию благословиться на отъезд и пойду собираться в номер.

 — А я останусь, — говорит мама, — останься и ты!

 — Ни за что!

 — Но почему же? Ты так мечтала о поездке в Оптину, ты просто боишься.

 — Нисколько, но и говорить мне не о чем. Я говела, соборовалась, что еще остается?

Я спешно вышла. Враг гнал меня что было силы. Со мной пошел и Серафим. Стали рассуждать, кто лучше: отец Варсонофий или отец Анатолий, и решили, что, конечно, первый. "Не правда ли, — говорила я в умилении, — отец Варсонофий точно Ангел Господень видом". Сама иду и ликую, неизвестно отчего, а мелкая дрожь так и пробирает меня до костей.

Пришли к отцу Анатолию. У него народу, как никогда, едва нашли местечко сесть и просидели с трех часов до половины шестого. Уже отзвонили к вечерне, когда мне удалось подойти к батюшке. Серафим же, пробыв со мной часа полтора, ушел к маме и не возвращался.

 — Благословите, батюшка, мы сегодня уезжаем!

Ни слова не говоря, взял меня отец Анатолий за руку и подтолкнет к выходу:

 — Ступай, ступай в церковь.

И ушел к себе. Я подумала, подумала, да и пошла в церковь, а очень не хотелось. Стоять пришлось почти два часа, молиться не могла, стояла и думала: только бы скорее служба кончилась. Думала и о том, что если бы отец Варсонофий был так прозорлив, как говорят, в церковь прислал бы за мной. И тут же я укорила себя за вечную гордость и самомнение.

В конце службы прибежал Серафим.

 — Скорей иди, отец Варсонофий тебя зовет.

 — Как зовет? Меня прислал сюда отец Анатолий, мой духовник, и я должна стоять службу.

Сказано это было мною вовсе не из послушания, а и желания как можно дольше не идти к отцу Варсонофию. Немного погодя пришла поспешно мама и также начала меня торопить к отцу Варсонофию. В это время кончилась вечерня, и мы отправились в скит. Думаю, что не ошибусь, сказав, что легче было бы мне идти по раскаленным угольям, чем к батюшке. Ноги делали шаг вперед и два назад. Шли мы очень долго. По дороге выяснилось, что батюшка, выйдя, стал принимать народ, всячески обходя маму, которая хотела поговорить исключительно о житейских делах. Так продолжалось до прихода Серафима, к которому батюшка обратился со словами: "Где мама?". Серафим побежал за мамой, сидевшей на лавочке у скита, и позвал ее.

Батюшка принял их обоих вместе и, откинув волосы со лба Серафима, сказал: "Созерцательный ум, учится хорошо, а с математикой плохо". И начал советовать маме, как ему заниматься. Затем, когда мама заикнулась, чтобы остаться одной, батюшка сказал ей: "Выйдите, пожалуйста, я хочу с Серафимчиком поближе познакомиться". И, оставив Серафима одного, 40 минут говорил с ним, проведя дополнительную исповедь, открыв ему неисповеданные грехи.

Отпуская Серафима, батюшка попросил: "Сходи за сестренкой, она в церкви, позови ее, мне ей нужно сказать кое-что важное, а то завтра, может быть, будет уже поздно". Серафим сказал, что я у отца Анатолия, но батюшка строго подтвердил: "Она в церкви". Серафим, все еще сомневаясь, забежал к отцу Анатолию, где и узнал, что я действительно в церкви.

Мама, по выходе Серафима от батюшки, снова стала проситься к нему, на что получила такой ответ: "Да ведь я сказал Серафимчику, чтобы он сходил за сестрой, мне с ней нужно поговорить". После этих слов мама перестала проситься и пошла за мной.

Дошли мы до скита. Враг всячески отвлекал меня и внушал уйти, но, перекрестившись, я твердо вступила в хибарку. Мама осталась на скамейке у скита. Серафим вошел со мной. В коридорчике была, кажется, только одна монашка, которая поспешила сказать: "Батюшка, барышня, которую вы звали, пришла". "Я знаю, — просто ответил отец Варсонофий и, обратясь ко мне, сказал: — Войди в келию".

Я прошла к Тихвинской, а батюшка несколько минут помедлил. Перекрестилась я на икону Царицы Небесной и замерла, хотя и старалась себя уверить, что батюшка будет говорить со мной относительно письма и чая от дивеевской монахини. Это я внушила себе еще по дороге в скит.

Вошел батюшка, я стояла посреди калии. Пройдя мимо меня и подойдя к столу, он начал на нем что-то передвигать и, стоя ко мне спиной, спросил:

 — Ведь это ты, кажется, передала мне чай от дивеевской монахини?

 — Да, я, батюшка.

 — Как же ты не знаешь ее имени?

 — Да я получила этот чай от своей подруги, монахини, она сейчас в Москве, ее посылают на кумыс.

 — Что с ней?

 — Очень слабые легкие, опасаются чахотки.

 — Так, значит, дивеевская монахиня просила твою подругу как-нибудь передать в Оптину чай, а подруга отдала тебе?

 — Да, батюшка.

Помолчали. Потом батюшка подошел к Тихвинской и сел в кресло.

 — Подойди ближе.

Я робко подошла.

 — Встань на коленочки.

Я смутилась, думаю, зачем это, только старцы на исповеди приказывают становиться на колени. А батюшка как засмеется, узнав мою мысль:

 — У нас правило такое: мы сидим, а около нас, по смирению, становятся на коленочки.

Я так прямо и рухнула, не то что встала.

 — Поближе, поближе, еще поближе.

Встала я совсем близко, даже глаза пришлось отвести — так близко оказалась я от батюшкиного лица. Взял батюшка меня за оба плеча, посмотрел на меня безгранично ласково, как никто и никогда на меня не смотрел, и произнес:

 — Дитя мое милое, дитя мое сладкое, деточка моя драгоценная! Тебе двадцать шесть лет?

 — Да, батюшка, — снова изумилась я.

 — И сколько страданий ты видела в жизни! — И крепко-крепко прижал меня к себе. — Ты так молода, и целое море слез вылила ты за такую короткую жизнь.

И опять крепко прижал меня. Я почувствовала, что сердце мое тает и во мне творится что-то необъяснимое. Вся душа моя потянулась к батюшке, я почувствовала, что это именно то, о чем я молилась всю жизнь, это именно такой человек, который сам откроет мою душу.

<12345>