Аудио-трансляция

Ку­да бы мы ни на­ду­ма­ли ук­ло­нить­ся или пе­ре­се­лить­ся, ту­да же и внут­рен­ний свой ха­ос пе­ре­та­щим, ибо как сми­рен­ным ду­шам вез­де зем­ной рай, так и не сми­рен­ным вез­де бу­дет му­ка и ка­тор­га не лег­че смер­ти. Не оп­ре­де­ляй­те се­бе ти­ши­ны вне оби­те­ли сво­ей, но ищи­те ее в ду­хе сми­ре­ния Хрис­то­ва внут­ри оной и в сво­ем серд­це, об­ви­няя се­бя во всем и счи­тая от ду­ши се­бя не­дос­той­ною поль­зо­вать­ся ти­ши­ною.

преп. Антоний

Страницы: <123>

Первая Пасха

Пасха! Великий и радостный день Воскресения Христова. Веселие райское, посещающее христиан однажды в год. Но для тех, кто проникается таинством Воскресения, она бывает каждодневно и даже непрерывно. Она приходит и исполняет сердца верных неописуемой радостью. Пасха – утешение верных сердец, призывающая к умиротворению и благодарению.

Первый раз в своей жизни Игорь встречал праздник Христова Воскресения в 1985 году в Свято-Никольском храме. Закончился Великий Пост, первый сознательный пост в его жизни. Накануне праздника дома, в своем любимом уголке, в котором теперь поселились иконы Спасителя и Божией Матери, он с усердием читал правило ко Причастию. Непонятное волнение не покидало душу. Очень хотелось, чтобы поскорее наступила Пасха, ведь он так ждал ее.

И вот этот день пришел. Служба продолжалась всю ночь. Церковные свечки, эти усердные предстательницы, освещали храм, наполняя благодатью сердца верующих. А какое величественное зрелище представлял собою Пасхальный крестный ход! Воистину Ангелы пели на небесах Воскресение и Славу Христа Бога. До чего же знакомым показалось Игорю это Пасхальное торжество! Не то ли это небо, которое с детства видел он по ночам из окна своего дома? Не те ли это звезды, которые ему говорили о великой мудрости Творца? Подобно звездному небу, усыпанному множеством мерцающих огоньков, было это ночное шествие. Кто не знает сладости истинной молитвы, тот не слышал пения Ангелов. Ибо его нельзя услышать явно, оно отражается лишь в чистом сердце беззвучной мелодией неприступного Божественного Света.

Остановившись у дверей храма, все на мгновение затихли. И вот Настоятель громко провозгласил: «Христос Воскресе!» – «Воистину Воскресе!» – дружно ответили собравшиеся. Какая же неописуемая радость объяла всех! Подобно свежему теплому ветру налетела она и сбросила с души все печали и скорби, горести и обиды. О, Пасха – веселие вечное, радость неземная! Игорь вдохновенно пел со всеми воскресный тропарь «Христос Воскресе из мертвых». Ему хотелось поделиться радостью Воскресения Христова с каждым человеком. Не раз приходилось ему испытывать радость, побеждая на соревнованиях, но сейчас было иное чувство. Это была радость победы веры и торжества любви Божией. Это было истинное воскресение души, которое в жизни сей есть ни что иное, как соединение ее с Духом Святым.

Вдруг Игорь вспомнил, как однажды, когда он поздним вечером возвращался с тренировки домой, Господь напомнил ему о Страшном Суде. В вагоне метро было немноголюдно, и он, усевшись на скамейку, стал размышлять о вечности. Внезапно поезд резко затормозил и остановился. Свет погас, и наступила кромешная тьма. Страх охватил сердце. Надо сказать, что Игорь занимался довольно жестким видом спорта – во время игры нередко можно было получить от соперника сильный удар кулаком. Здесь-то и необходимы мужество и стойкость, чтобы не ответить ударом на удар и при этом, не струсив, продолжить игру, атакуя ворота соперника. Игорь был очень смел, так что часто игроки физически более сильные отступали пред его решительностью. Но тут было другое. Ему на мгновение почудилось, что свершилось Библейское пророчество о конце света. «Неужто и вправду пришло время Страшного Суда? - подумал Игорь, – ведь сказано, что придет внезапно день тот, как тать ночью, и застанет врасплох всех, живущих на земле». Сердце от волнения забилось сильнее. «С чем приду к Тебе, Господи? – взывала встревоженная душа, – что я сделал на земле достойного оправдания и милости?» В памяти ярко вспыхнули картины прошлого. Все проступки, и малые, и большие, вдруг отчетливо напомнили о себе. Но тут что-то загудело, снова загорелся свет, и поезд тронулся.

Эту ночь Игорь провел без сна. Он размышлял о своей жизни и готовился к исповеди, записывая вспомнившиеся ему в эти минуты грехи. На глазах невольно появились слезы. Это были слезы радости обретенного покаяния и благодарности Богу за Его великое милосердие.

И вот теперь здесь, во время Пасхального богослужения, Игорь увидел духовными очами ту великую победу Христа над диаволом, то великое мужество, данное христианам, которое побуждает их сражаться с врагом спасения рода человеческого и побеждать. Побеждать не только подвигами, но и покаянием. Ибо человеку свойственно падать. И воин, сражаясь на поле брани, бывает побежден и сильно ранен. Но если он, даже будучи многократно побеждаем, не отчаивается, а снова и снова вступает в бой, то увенчивается победой благодаря неотступности и мужеству. В духовной же брани покаяние чудесным образом залечивает раны и укрепляет душу, а также подает ей благодатную силу с радостью претерпевать все находящие скорби и побеждать козни врага.

«Не унывать призваны мы, христиане православные, – скажет позже в одной из проповедей иеромонах Василий, – но смотреть и видеть Господа, Который идет впереди нас с вами и попирает Своими пречистыми стопами все те скорби, которые враг для нас уготовал. Эти скорби уже попраны Христом, они побеждены Им, и для нас уже есть возможность приобщиться к той победе, к той радости и к тому веселию, которое нам даровано Воскресением Христовым».

...После службы все разговлялись за праздничным столом. Игорь ликовал как ребенок. Многие прихожане, еще незнакомые с ним, приметили этого веселого, плечистого парня. «Из поста надобно выходить аккуратно, – шутил Игорь, – положите-ка мне еще парочку котлеток!». Его безобидные шутки были исполнены детской веселости. Именно здесь, за восемь лет до мученической кончины, кто-то впервые спросил Игоря о его самом заветном желании, на что он, не задумываясь, ответил: «Хорошо бы умереть на Пасху, под колокольный звон». И Господь услышал его желание и сподобил Своего избранника Великого Торжества и Вечной Пасхальной радости. Но сколь трудный и тернистый путь предстояло ему еще пройти, неся свой нелегкий крест на Оптинскую голгофу!

Оптина Пустынь

Дождавшись очередного отпуска, Игорь отправился в Оптину Пустынь. Этот монастырь расположен в четырех верстах от древнего города Козельска, известного своим героическим противостоянием монголо-татарам в 1238 году. Семь недель не могли покорить город воины Батыя. Христианский подвиг любви очень правдиво отобразила древняя летопись. В ней говорится: «... Горожане сами о себе сотворше совет, яко не датися поганым, но и главы своя положити за веру христианскую...».

Мужественно сражались жители города Козельска, полагая души свои в неравном бою. По преданию, двухлетний князь Василька утонул в крови, никто из горожан не сдался в плен, а оставшиеся в живых, в том числе женщины и дети, сгорели в храме Успения Божией Матери, построенном некогда князем Юрием Долгоруким. На месте их погребения христиане окрестных сел поставили каменный крест. Разъяренный же Батый прозвал город Козельск злым городом. Он приказал сравнять его с землей и распахать. Впоследствии город был восстановлен, но сведений о том, существовал ли уже монастырь в период нашествия Батыя, не сохранилось. Есть предположение, что монастырь возник в XV веке, и основан покаявшимся разбойником Оптой. Иные же относят начало обители ко временам преподобного Кукши, просветителя вятичей.

Узнав о возрождении Оптиной Пустыни, Игорь загорелся желанием там побывать. Он читал, что этот монастырь посещали Ф. М. Достоевский, Н. В. Гоголь, К. Леонтьев, В. Соловьев, С. А. Нилус, братья Киреевские и многие другие, что особенного расцвета достиг монастырь при Оптинских старцах, известных своей прозорливостью и духовной мудростью.

Со всего света стекались богомольцы к живоносному источнику духовной благодати, получая врачевство для души и тела. Четырнадцать всероссийски прославленных святых составляют Собор преподобных старцев Оптинских. «О, созвездие небосвода иноческого, – писал Игорь впоследствии в своем дневнике, – о, дивная стая орлиная; многосвещное паникадило храма Богородицы; истинная гроздь винограда Христова – тако речем вам, отцы преподобнии, тако именуем и славим собор святых Оптинских».

Первым был прославлен в год тысячелетия Крещения Руси преподобный Оптинский старец иеросхимонах Амвросий (Гренков). Вскоре после его прославления Игорь и приехал в монастырь.

«Радуйся, земля Оптинская... – напишет он позже, – Ангелами место возлюбленное... Велия слава твоя! Красуйся, благословенная, и ликуй, яко Господь с тобою!» Возрождение Оптиной он сравнивает с воскресшим четырехдневным Лазарем, который был мертв, но ожил, был подвержен тлению, но восстал для проповеди Христовой. Подобно ему был подвержен разрушению и монастырь, но ныне воскрес для спасения многих душ.

Игорь так полюбил Оптину, что даже не хотел возвращаться домой, но, не желая поступать по своей воле, обратился к одному из священников и тот посоветовал ему все же съездить в Москву, чтобы успокоить мать и рассчитаться с мирскими делами.

Дома Игорь объявил маме, что собирается оставить спорт и уехать в монастырь поработать. Анна Михайловна подумала, что он устраивается в монастырь журналистом, и не стала возражать. Игорь же решил поработать Господу и, если это будет Ему угодно, принять монашество.

Вскоре после этого он снова приехал в Оптину Пустынь. Устроилось так, что его поселили в хибарке старца Амвросия, на той половине, где когда-то жил сам Старец. Проходя монастырские послушания, Игорь разгружал кирпичи, убирал мусор, трудился в иконной лавке, читал в храме Псалтирь, иногда дежурил на вахте, у монастырских ворот. Много приходилось полагать трудов смирения и терпения, но будущий монах не скорбел, а радовался, часто повторяя: «Мне должно трудить себя за грехи своя».

29 апреля 1989 года, в Страстную Субботу, Игоря приняли в братию. «Милость Божия дается даром, – писал он в своем дневнике, – но мы должны принести Господу все, что имеем».

Послушник Игорь без всякой обиды и ропота переносил замечания и упреки. Он всегда был сосредоточен на покаянном размышлении и богомыслии, вспоминая страдания Христовы. «Взять крест и пойти за Христом означает готовность принять смерть за Него и пострадать, – говорил Игорь, – а кто имеет желание умереть за Христа, тот едва ли огорчится, видя труды и скорби, поношения и оскорбления».

Как-то раз приехала Анна Михайловна со своей родственницей навестить сына. При встрече с Игорем она сильно огорчилась: его было не узнать, – из крепкого и упитанного парня он превратился в худого, изможденного постом и трудами послушника. Игорь встретил их у ворот в старой потрепанной рабочей одежонке и проводил на ночлег в монастырскую Пафнутьевскую башню. Анна Михайловна никак не могла успокоиться. Она долго уговаривала Игоря оставить монастырь и уехать домой. Но он твердо решил стать монахом и, памятуя слова Спасителя: никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия (Лк. 9, 62), ответил отказом.

Расстроенная Анна Михайловна стала доставать из сумки продукты, которые привезла. Среди них была и колбаса. Она не знала, что монахи не едят мяса, а Игорь, жалея ее, скрывал, что уже давно не вкушал ничего мясного. Увидев колбасу, он улыбнулся, закрыл пальцами нос и прогундосил: «Ну, вот, теперь еще и колбасой развонялись!». Анна Михайловна невольно рассмеялась.

В простоте сердца принимал Игорь упреки матери и горячо молился за нее. И Господь не оставил без внимания его искренних молитв: через шесть лет после мученической кончины сына Анна Михайловна приняла монашеский постриг с именем Василиссы.

Старец Нектарий

Радостное для Оптиной Пустыни событие произошло 16 июля 1989 года: в селе Холмищи Тульской губернии были обретены святые мощи преподобного Оптинского старца Нектария. Около шести часов вечера торжественная процессия приблизилась к монастырским воротам. Игорь тогда дежурил на центральной вахте и присутствовал при этом. «Мы встретили честные останки отца Нектария, – записал он в своем дневнике, – переложили их в гроб и перенесли в храм. Была отслужена Великая Панихида. Мощи обнесли вокруг храма. Вечер был необыкновенный. Прозрачный, тихий, лучезарный. В душе появилось ощущение Оптиной такой, какой она была раньше, при старцах. Святость наполнила воздух. Было видно, как она хранит силою своею мир и вся, яже в нем. В храме пели Вечную Память, и у ворот, где я дежурил, было слышно...».

Когда-то, наставляя своих духовных чад, старец Нектарий говорил: «В мире прошло число шесть и наступает число семь. Наступает век молчания... Наступает время молитв». И велел заучить наизусть составленную им молитву: «Господи, Иисусе Христе! Сыне Божий! Грядый судити живых и мертвых, помилуй нас грешных, прости грехопадения всей нашей жизни, и имиже веси судьбами сокрый нас от лица антихриста в сокровенной пустыне спасения Твоего». Эта молитва, да и само житие Преподобного были созвучны душе послушника Игоря.

В древнем Патерике есть поучение одного старца, который сказал: «Или беги, удаляясь от людей, или шути с миром, делая из себя юродивого».1 Так поступал и старец Нектарий. Он всегда старался пребывать в своей келлии, а когда это не удавалось, то начинал немного юродствовать. Порой он надевал цветные кофты, носил платки на голове, иногда на одной ноге у него был валенок, а на другой туфля. Все это делал Старец для того, чтобы приучить себя не внимать мнению мира. Ибо мнение мира порождает человекоугодие. «Душа не может примириться с миром и утешается лишь молитвою», – говорил Преподобный.

Для Игоря утешением стала молитва Иисусова. Он постоянно упражнялся в ней, возгревая в душе своей покаянное чувство. «Иисусова молитва – это исповедь, – писал он, – непрестанная Иисусова молитва – это непрестанная исповедь».

Как и преподобный Нектарий, он очень любил свою келлию и старался по возможности всегда пребывать в ней, оставляя ее лишь ради послушания и посещения храма. Кто-то из братьев подметил, что ему бы надо в ту Оптину, которая была сто лет назад, при старцах. В той Оптиной монахи тогда пред Богом на цыпочках ходили. «И нам надобно ходить узкими Христовыми тропинками», – говорил Игорь. Став монахом, он носил старую рясу с заплатами на спине. На ногах – огромного размера кирзовые сапоги, которые ему были велики. Когда он шел, то слышалось шарканье и грохот.

Иногда Игорь шутил, но шутки его были только внешние. Как-то раз, будучи иеромонахом, он служил Литургию в храме преподобного Илариона Великого. Там в алтаре на стене висели часы. Ранее здесь почти всегда служил один молодой иеромонах, впоследствии ушедший из Оптиной. Он приучил пономарей перед Литургией выносить из алтаря часы, дабы своим тиканьем они не отвлекали его от молитвы. Поэтому когда пришел служить отец Василий, его спросили:

– Батюшка, часы унести?

Отец Василий недоуменно пожал плечами и спросил:

– А зачем?

– Чтобы не мешали молиться. Отец Андрей (имя изменено) всегда благословлял уносить их на время службы.

Батюшка улыбнулся и с любовью сказал:

– Ну, отец Андрей! Отец Андрей – «старец», у него молитва. А у меня одни только грехи.

Так шутки его были направлены на уничижение себя и в то же время раскрывали козни лукавого, давая возможность и другим увидеть его коварные сети. И преподобный Нектарий смиренно говорил о себе: «Я – мравий, ползаю по земле и вижу все выбоины и ямы, а братия очень высоко, до облаков подымается».

Старец Нектарий предсказывал, что после гонений Россия воспрянет и материально будет небогата, но духовно окрепнет, и в Оптиной будет еще семь столпов, семь светильников. Беседуя о нынешней жизни обители, будущий отец Василий как-то сказал: «Внутренняя жизнь Оптиной – это тайна или таинство. Ведь наша Церковь содержит семь Таинств, и на этих Таинствах зиждется все.

Допустим, всякое Таинство имеет какую-то внешнюю окраску: совершаются молитвы, производятся какие-то действия, но в это время в Таинстве действует Сам Христос, невидимо и незримо. Именно Его благодатью и совершается само Таинство. Такова внешняя и внутренняя жизнь Оптиной. Вот вы внешнюю жизнь видите, а внутреннюю рассказать нельзя. Внутренняя жизнь Оптиной Пустыни – Сам Христос. Только если мы приобщаемся к Богу, мы можем понять эту внутреннюю жизнь, а по-иному она нам никак не откроется. Аз есмь Дверь, – Господь говорит, – аще Мною кто внидет и изыдет, и пажить обрящет. Вот эта дверь к внутренней духовной жизни Оптиной – Христос».

После Пасхи Игоря переселили из старческой скитской хибарки в монастырский братский корпус. А вскоре ему было поручено послушание летописца. Перечитывая материалы, собранные к канонизации преподобных Оптинских старцев, послушник Игорь с умилением сердечным вспоминал слова, сказанные преподобным Нектарием, и тот чудесный вечер, когда в монастыре встречали его святые мощи.

У Игоря был необыкновенный дар слова, благодаря чему он мог просто и проникновенно описывать не только совершавшиеся события, но и внутреннее состояние души. «Порою, когда стою в храме, – писал он, – душу охватывает ощущение присутствия Божия. Тогда уже не иконы окружают меня, но сами святые. Сошедшиеся на службу, они наполнили храм, отовсюду испытующе поглядывая на меня. Незачем отводить глаза от их ликов, прятаться в темном уголке церкви. Угодники Божии смотрят не на лице мое, а только на сердце. А куда спрятаться сердцу моему? Так и стою я в рубище безпомощности и недостоинства своего пред их всевидящими очами. Скверные мысли мои, страшась святых взоров, куда-то скрываются и перестают терзать меня. Сердце, воспламеняясь огнем собственной порочности, разгорается огнем сокрушения, тело как бы цепенеет, и во всем существе своем, в самых кончиках пальцев, начинаю ощущать свое недостоинство и неправду.

Взгляды святых обладают непостижимым всеведением. Для них нет в душе моей ничего тайного, все доступно им, все открыто. Как неуютно становится от мысли, что кому-то о тебе все известно! Как страшно сознавать, что некуда спрятать себя, что даже тело не может утаить сокровенных мыслей и чувств. Это сознание лишает душу безпечного равновесия: нечестие и пороки перевешивают собственные оправдания и непонятная тяжесть наваливается на сердце. Как бы от внезапной боли и тревоги просыпается душа и осознает, что не может помочь сама себе, и никто из людей не в силах помочь ей. Криком новорожденного она вскрикивает: Господи, помилуй, не оставь меня. Все забыто, все исчезло, осталась только просьба, мольба всего моего существа, души, ума, сердца, тела: Господи, прости и помилуй! Немеет ум мой, сердце сжимается, а глаза наполняются слезами покаяния».

Покаяния отверзи ми двери

Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, – взывает Господь, – и Я упокою вас (Мф. 11, 28). Придите и покайтесь. Ибо знает Бог, что человек немощен, Он и прощает, и утешает, и дарует слезы умиления и покой сердечный всем, смиренным сердцем. «От грешников первый есмь аз, – таким признавал себя и писал об этом в своем дневнике послушник Игорь, – [надо] умолять Господа о грехах своих и людских». А далее объясняет ясно и просто, как должно умолять Бога: «Милости просить». И не праздно просить, проводя время в нерадении и лености, но еще присовокупляет, что необходимо себя распинать, то есть понуждать к молитвенному подвигу и тем самым в жертву приносить. В жертву живую и непорочную, которая есть сердце сокрушенно и смиренно. И хотя «страсти, похоти, нечистые помыслы терзают душу, но терпеть надо и совершать дело благочестия, исполняя заповеди Христовы».

Смиряя и уничижая плоть свою, Игорь искал и просил у Господа ведения своих грехов более, нежели каких-либо иных благодатных даров. Все же происходящее доброе он относил ко благодати и великому милосердию Божию, считая себя немощным и самым скверным.

Он видел, что самомнение ни что иное, как мерзость пред Богом и что оно некогда низринуло из рая первых людей, ибо тогда, услышав слова: будете, как боги (Быт. 3, 5), они предались суетной этой надежде. «Дух же Святый дышит, где хочет, – говорил Игорь, – Он научает исполнять волю Божию и руководит на всякую истину, приводя нас к покаянию».

Случалось, что, когда он слышал слово Божие на службе или читал его в келлии, у него на глазах появлялись слезы. Он старался сдержать их, чтобы никто не видел, и с верою сердечною молил Бога ниспослать Духа Святаго, согласно воле Своей Святой. «Духом Святым мы познаем Бога, – писал он, будучи уже иеромонахом. – Это новый, неведомый нам орган, данный нам Господом для познания Его любви и Его благости. Это какое-то новое око, новое ухо для видения невиданного и для услышания неслыханного. Это как если бы дали тебе крылья и сказали: «А теперь ты можешь летать по всей вселенной. Дух Святый – это крылья души».

Два ангельских крыла – покаяние и смирение – пронесли будущего мученика Христова через всю его земную жизнь. До конца дней своих взывал отец Василий со слезами на глазах: «Милосердый Господи! Да будет воля Твоя, хотящая всем спастись и в разум истины прийти. Спаси и помилуй раба Твоего. Прими сие желание мое как вопль любви, заповеданной Тобою». Так просил он у Бога милости, непрестанно облекая себя в нищету духовную, которая есть блаженство пред Господом.

Однажды в Рождественский сочельник, когда отец Василий канонаршил стихиры, в храме неожиданно погас свет. Служба продолжалась в темноте и лишь лампады освещали лики святых икон. Отцу Василию подали свечу и с удивлением заметили, что глаза, лицо и даже борода его были мокрыми от слез. Обычно Батюшка всегда старался не показывать слез и всячески сдерживал их, а тут не смог удержаться.

«От грехопадений моих бегу не в затвор, – говорил он, – и не в пустыню, а в самоукорение и исповедание грехов моих». Душа его иногда открывала себя ближним, и тогда можно было увидеть, что от великой духовной радости она уподобляется незлобивому младенцу и уже не знает, что такое осуждение. Она на всех взирала чистым оком и радовалась о всем мире, и всемерно желала любить и монахов, и мирян, и грешников, и врагов, без всякого лицеприятия. Подобно тому, как и Господь посылает дождь на праведных и неправедных (Мф. 5, 45).

В проповеди, произнесенной на Евангелие об исцелении бесноватого в гадаринской стране, отец Василий говорил: «Свиньи – это наши страсти, которые мы лелеем, кормим и поим, влекомые их похотью. И когда приходит беда, как некогда пришла она к жителям страны гадаринской в виде бесноватого, наводившего ужас на них, тогда только мы взываем к Богу о помощи. Щедрый же Господь оказывает нам Свою любовь и подает благодать Свою спасительную. А мы, улучив милость от Бога, снова обращаемся ко греху. И никак не хотим расстаться со своими свиньями-страстями, и малодушно просим Господа отойти от нас. Просим отойти, дабы нам еще погрешить, говоря в душе своей: Господи, я буду жить по заповедям, но только не сейчас!»

В то же время он предостерегал от неправильного покаяния, – такого, когда человек от чрезмерного самоуничижения и самобичевания доходит до уныния и отчаяния. «Подобно тому, как разбойники, воспользовавшись покровом ночи, легко нападают на стражу и убивают ее и грабят имение, так и демон, наведши на душу уныние, нападает на нее и наносит ей смертельные раны, – говорил Батюшка. – Но не демон является причиной уныния, а напротив, оно придает ему силу. Так и апостол Павел, остерегаясь уныния или чрезмерной скорби, писал к Коринфянам, чтобы они простили некоему грешнику грех его, дабы он не был поглощен чрезмерною печалью (2 Кор. 2, 7)».

Помня слова Апостола: С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения (Иак. 1, 2), будущий мученик радовался, встречаясь с многоразличными скорбями и всячески старался приучать себя к этому посредством всегдашнего благодарения Господа. В мире будете иметь скорбь, – говорит Господь, – но мужайтесь: Я победил мир (Ин. 16, 33). «Обетования Господни непреложны, – напоминал отец Василий, – никто и никогда отменить их не может, и мы живем сегодня только этими обетованиями. У каждого человека, конечно, есть боль, и у каждого есть страдания, но вот возьмите, пожалуйста, старцев Оптинских. Ведь к чему они пришли? – К непрестанной радости! Они ведь и для людей были источником радости».

Иноческие подвиги

Вскоре 5 января 1990 года послушника Игоря постригли в иночество с именем Василий – в честь святителя Василия Великого. Это событие принесло новое благодатное чувство душе будущего мученика Христова.

«Постриг – это великая тайна Божия, – говорил новопостриженный инок Василий пришедшим поздравить его братиям, – и эту тайну можно познать лишь опытно, то есть самому принять пострижение. Я не один раз видел постриги, – продолжал он, – и даже слезу пускал. Но теперь понял, что это все иное, таинственное и непостижимое».

Инока Василия поселили в деревянном монастырском доме, сохранившемся еще от старой Оптиной. Постель он устроил из двух досок, положенных на раскладушку и покрытых сверху войлоком. Вместо подушки – два кирпича из склепа, в котором были обретены мощи преподобного Оптинского старца Иосифа. Толстый чурбак заменял стул. На полке стоял будильник и фотографии старцев. А сверху в несколько рядов лежали святоотеческие книги, заложенные в разных местах. Отец Василий читал одновременно несколько книг, осмысливая слово Божие и вникая в глубину его. Иногда, доискиваясь духовного смысла, он оставлял одну книгу и брал другую. От этого в келии возникал некий внешний беспорядок, на который отец Василий не обращал особого внимания. А когда кто-либо из приходящих говорил ему об этом, он с улыбкой отвечал: «Это напоминает мне о беспорядке в моей душе. Человек всю свою жизнь тем только и занимается, что наводит порядок. То в собственном доме, то на работе, то в огороде, а о душе своей небрежет. А душа ведь дороже всего мира. Надо бы навести сначала порядок внутренний и полюбить Бога. А любить Бога никакие дела не помешают».

23 августа этого же года состоялся постриг инока Василия в мантию в честь Московского Христа ради юродивого Василия Блаженного. Этот постриг еще более возжег пламень ревности в сердце боголюбивого воина Христова.

«Сейчас иное время, – говорил отец Василий, – и мы не в силах нести тех подвигов, которые возлагали на себя древние, но понуждать себя просто необходимо. Хотя я и немощен, но сердце мое жаждет древних монашеских подвигов, в коих спасались святые Отцы наши». И самый главный подвиг, который пронес он чрез все житие свое – это подвиг смиренномудрия, сопряженный с плачем и покаянием. Глаза его обычно были опущены вниз, и лишь когда кто-либо обращался к нему с вопросом или приветствием, Батюшка кротко поднимал их. А затем снова опускал. Среди братии и в монастырских делах отец Василий никогда не брал на себя никакой инициативы, а всегда считал себя послушником. «Я люблю, когда мною руководят», – говорил он. Когда некоторые осуждали его за якобы горделивое безмолвие, он с кротостию говорил: «Бог знает, что желаю быть с вами в общении, как могу люблю и молюсь о вас. Но не могу быть одновременно и с вами, и с Ним».

Он старался избегать долгого общения, особенно когда заходили разговоры о недостатках или пороках ближних. Несмотря на молчаливость, отец Василий очень просто и как-то легко и своевременно находил нужные слова утешения для собеседника. Радуйтеся и веселитеся, – любил повторять он одну из заповедей блаженства, – яко мзда ваша многа на небесех (Мф. 5, 12). И паки реку: радуйтеся. «Вот какие мы обетования имеем, – говорил он за несколько дней до своей мученической кончины. – Ведь есть у Отца любимые сыновья? Вот монахи – это любимые сыновья. Кого Он больше любит? Кому Он больше помогает? – Монахам. Поэтому нам легче. А те люди, которые отдалены от Бога, становятся как бы блудными сыновьями, и им тогда становится трудно. ...Понимаете? Вот из-за чего трудность-то возникает в человеческой жизни, – когда человек берет на себя что-то и отстраняет от себя Бога, Который хочет помочь ему. Вот мир и несет скорби, потому что от Бога отошел, отстранился от Христа, и тащит на себе этот труд непосильный. А мы пришли к Богу, и Господь за нас все несет и все делает».

Отец Василий не внимал молве людской. Внимание его непрестанно было направлено ко Христу, и его частые воздыхания говорили об этом. По ночам он подолгу клал земные поклоны, а чтобы не было слышно, бросал на пол старый отцовский бушлат. Ежедневно келейно он вычитывал повечерие с канонами, а если был где-либо в отъезде по послушанию, то неотложно читал полунощницу. Когда же не успевал вычитывать правило днем, то исполнял его ночью, стараясь никогда не оставлять. Батюшка считал это не за подвиг, а за необходимость и долг каждого монаха. «Василий Великий, – говорил он, – считал, что монах, не читавший часов, в день тот не должен и пищи вкушать. Ибо молитва есть пища для души. Коль о теле своем заботимся, тем паче же будем заботиться и о душе». Но в то же время он никого не укорял за оставление правила и не обличал, считая себя самым нерадивым и не исполняющим монашеских обетов.

«Необходимо понять, – говорил он, – что монашество заключается не в черных ризах, не во множестве правил, которые человек силится исполнять, а в покорности воле Божией. Все, что происходит вокруг, есть великий Промысел Божий, который ведет человека ко спасению. Покориться Богу можно лишь тогда, когда научимся все происходящее с нами принимать за Его святую волю и не роптать, а за все Господа благодарить. Милость Божия дается даром, но мы должны принести Господу все, что имеем».

Хвалите имя Господне, хвалите, раби Господа (Пс. 134, 1), – так начинается девятнадцатая кафизма, которую очень любил отец Василий. Каждый псалом ее, каждый стих тесно переплетается с жизнью мученика Христова.

Всегда молчаливый и тихий, отец Василий не заботился о пище, и даже порой забывал о необходимости ее вкушать. «Господи, – взывал он, – дай память о благоволении Твоем к нам, грешным, дабы не роптали мы в день печали, а проливали слезы покаяния». Случалось, что отец Василий, задерживаясь на исповеди, а часто при служении молебна или панихиды, опаздывал на трапезу. Однажды, придя в трапезную уже после обеда, он кротко попросил чего-нибудь поесть. Но ему ответили, что уже поздно и на кухне ничего не осталось. Отец Василий нисколько не смутился этим. Ни малейшей тени огорчения, ни капли ропота не было в его поведении или словах. Попросив стакан кипятку, он выпил его с хлебом, укоряя себя в чревоугодии.

Великим Постом отец Василий принимал пищу один раз в день, обычно в полуденное время. Его трапеза состояла из овощей или кислых ягод и небольшого количества хлеба. Такой пост и постоянное молитвенное обращение к Богу давали душе его мир, который особым чувством удерживал ум в сердце и не позволял греховным помыслам приближаться к нему. «Что надо делать, чтобы иметь мир в душе и в теле? – вопрошал Батюшка и отвечал: – Для этого надо любить всех, как самого себя, и каждый час быть готовым к смерти».

Как по отношению к видимому миру отец Василий отрекся человека внешнего, оставив все свои награды и звания, так оставил он и прежние свои привычки. Если раньше, в миру, он очень любил писать стихи и рифмовать в них все свои мысли и чувства, то после рукоположения в иеромонахи он отверг это занятие. Хотя необходимо заметить, что лучшие стихи его были написаны в молитвенном духе. Видимо, исполняясь любовью к природе, душа его познавала премудрость Творца и находила в себе отражение благодатного Света.

Еще в детстве он любил убегать в Кузьминский парк и там подолгу любоваться природой, наблюдать за тем, как сизокрылые голуби безстрашно перегораживают дорогу прохожим, спеша склевать брошенные на тротуар крошки хлеба. Он любил взирать на волны, которые словно растущие кольца расходились в разные стороны от брошенного в пруд камешка. А иногда подолгу смотрел на макушки стройных сосен, мечтая вскарабкаться на самую высокую и оттуда взглянуть на этот прекрасный Божий мир. «О, если бы у меня были крылья, – думал тогда Игорь, – я бы взлетел над миром и парил, наслаждаясь его безграничной красотой».

Но чтобы познать Премудрость Божию, необходимо отречься от мудрости века сего. Истинная мудрость не в красивых словах, а в крестной силе. «На крест возводит вера, – говорил отец Василий, – низводит же с него лжеименный разум, исполненный неверия. Крест – готовность к благодушному подъятию всякой скорби, получаемой Промыслом Божиим. Возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф. 16, 24), – говорит Господь. Значит, надо обязательно взять крест ради Господа, уверовать и идти. Вот и весь закон. Но в основном, как учат святые отцы, все то, что исполняет инок, должен исполнять и благочестивый христианин. За исключением, пожалуй, одного, – что мы даем обет безбрачия. Раньше это было требованием жизни. Древние христиане мало чем отличались от монахов».

<123>