Аудио-трансляция

Ес­ли на во­лю Бо­жию по­ло­жить­ся – все хо­ро­шо, да­же и неп­ри­ят­нос­ти, все ве­дет ко спа­се­нию ду­ши на­шей, и при этом ве­ли­кая пре­муд­рость и глу­би­на отк­ры­ва­ет­ся. Лю­бя­щим Бо­га все пос­пе­ше­ст­ву­ет во бла­го.

преп. Никон

Несколько штрихов к портрету почившего в скиту игумена Илариона (Ермолаева)

Сестра М. (из мастерской фрески)

Вы помните, как состоялось ваше знакомство с о. Иларионом?

— Да, конечно. Это было в 1992 году. Я его в монастыре видела, но мы не общались. А первая встреча личная — это когда мне надо было добраться из Москвы в Оптину, а в автобусе не было мест. А у меня и выхода не было: в Москве негде было остановиться… Я тогда знала, что с Подворья автобус ходит; приехала, подхожу к водителю, а он категорически против: нет мест. Я стою и чуть не плачу. Москва большая, а я человек провинциальный, и идти мне некуда. И вдруг из автобуса тянется рука, и меня зовут: «иди сюда, иди сюда». Из автобуса выглядывает Дима (будущий о. Иларион) и хватает меня за рукав. А я в таких делах человек нерешительный, законопослушный; а он: «иди сюда», и затаскивает в автобус.

Игумен Иларион в Казанском храме. Фото 25 апреля 2011 г.

Так он вас знал?

— Нет, ну он видел меня в монастыре, видел, что я хожу, но мы не общались. Так он меня и вытянул, затащил в автобус и посадил на свое место. Водитель ни слова ему не сказал. В результате всю дорогу, 4–5 часов, он стоял. Я пыталась уступить ему место, а он: «нет, нет я привык». И это было первое знакомство.

Сестра А.

— Меня в 2001 году привела к нему моя подруга, которая была у него в мастерской на Беларусской. Она заочно меня разрекламировала, и он пригласил нас в Оптину. Я приехала, а подруга описала его и сказала, что у него лицо «блинчиком». Ну вот я сижу с еще одной подругой и смотрю на всех, кто проходит, и тут идет о. Иларион — никакого «блинчика» в его лице я не увидела. Лицо просто круглое… Он нас очень радушно встретил, сразу повел в мастерскую, и оттуда началось наше знакомство с Оптиной. Сразу сказал — «давайте исповедоваться», выдал нам книжки, и мы неделю готовились, а потом исповедовались. Шли после исповеди на Мехзавод и конечно делились впечатлениями — «он мне то сказал, а мне это».

Что у отца Илариона было такого в характере, что отличало его среди братии?

Сестра М.

— Характерно то, что он ЛЮБИЛ и был очень терпелив. Он был терпеливым ко всем — терпел людей любых — в большом количестве и любого качества! Это его отличало. К нему приезжало огромное количество народа, и он до 2 часов ночи сидел в мастерской. Со временем о. Иларион всех друзей своих привлек, они к нему прилепились. Причем приезжали и очень простые люди и бомжеватые — он их выслушивал, и они уходили от него утешенными. Не было заметно в нем никакой нетерпимости. Он любил повторять: «к себе — построже, к другим поснисходительней».

В иконописной мастерской. Фото 14 сентября 2006 г.

Любимая книга о. Илариона — старец Силуан. Он ездил к о. Софронию в Англию и книгу эту любил раздавать. Он говорил, что ему нужно было увидеть Христа, искал такого человека, и нашел его в о. Софронии. Отца Илариона поразила любовь о. Софрония, и тот стал для него примером…

Отцу Илариону Господь так много дал, особенно, когда он первые годы исповедовал. Такая благодать у него была! Когда читал разрешительную молитву, так любил этого человека, что сначала перекрестит его, а потом целует в голову через епитрахиль. Многих так целовал. Любовь у него — это лавина какая-то была!

Инок Харитон (2 года был келейником иг. Илариона во время его болезни).

— Он все понимал. Мне иногда казалось, что он юродствует. Помню мы читали прп. Иоанна Кассиана, и там было сказано, что монахи, ложась спать, никогда не снимали пояса. И вот он услышал это, и потом два года, как ложился спать, никогда не снимал ремень. Он был очень открыт, никогда не уставал от людей. Я не слышал от него: я устал, давай переменим тему. Он отдавал человеку всего себя. Он был воздержным, всё терпел: жару, холод, иногда бывал мокрый от жары и никогда не просил, чтобы его переодели. Однажды по немощи я ему сказал: «батюшка у вас вот такой недостаток». А он начал оправдываться. А я ему говорю: батюшка помните мы читали Иоанна Кассиана? Там написано, что если кто оправдывается, у того действительно этот грех. Все как отрубило — никогда больше не оправдывался! Понимаете, вот больной человек, а все понимал, что-то сверхъестественное в нем было — ни разу я не видел, чтобы он обиделся. Даже вот сорвался я, что-то сказал ему не так, но он никогда не помнил зла. Всегда у нас оставались с ним добрые, теплые отношения.

Главный инженер монастыря.

Владимир Иванович, каким запомнился о. Иларион?

— Я его помню еще послушником Димитрием. Всегда был спокойным, уравновешенным, вдумчивым, даже незаметным. Нигде такого не было, чтобы с ним происходили какие-то истории. Росписью Казанского он руководил, 23 года с ним вместе поработали. Всегда спокойно придет, скажет: такие-то работы надо Владимир Иванович выполнить… много потрудился. Вот и похоронили его недалеко от Казанского. Вечная ему память!

Фото 27 октября 2006 г.

Иконописец, игумен Ф.

— Отец Иларион родился в 1955 году на старца Нектария, и это было предуказанием его избрания в Оптину Пустынь. В монастыре он примерно 25 лет прожил, приезжал сначала в мастерскую отца Ипатия, учился у него иконописи. Время тогда было другое, требовалось много икон, требовалось незамедлительно расписывать храмы. Ведь тогда было не только возрождение монастыря, но и возрождение иконописи. И вот отец Иларион очень много приложил усилий, чтобы все было канонично, не было никакого модерна в иконописях и фресках. Он окончил Суриковский институт, был монументалистом и очень хорошо чувствовал интерьеры, пространство. По своим профессиональным качеством он был настоящим лидером, организатором, неравнодушным и деятельным человеком. Оптина, может, не дала ему такого простора для реализации таланта, но потенциал у него был замечательный. Отец Иоанн Крестьянкин, когда о. Иларион к нему приехал, раскинул во все стороны руки, и пока о. Иларион к нему шел, то постепенно руки сводил, так что когда о. Иларион к нему подошел, пространства между руками осталось совсем чуть-чуть. «Вот столько намечено, а успеешь вот столько!» — сказал ему старец.

В Оптину в то время съезжалось большое количество людей, и о. Иларион всех принимал. Он умел все конфликты сгладить, благодаря своему мирному духу. Я помню, как он хотел написать двух четырехметровых архангелов при входе в Казанский. Там есть два таких столпа, на одном из них сейчас Державная икона расположена. А я тогда очень критиковал этот вариант и говорил: да что это такое, это никуда не годится, это гигантомания какая-то! Я был молодой, напористый, но интересно как о. Иларион на мои слова прореагировал. Он спокойно так сказал: «Хорошо, так и запишем — ГИ-ГАН-ТО-МА-НИЯ!» И вроде бы небольшая шутка, но она сразу сняла все напряжение…

Ему от природы было дано очень многое. У него была любвеобильность, хлебосольность еще с мира, но он их умножил в монастыре в духовном направлении. В 1999 его постригли, сразу рукоположили, и так все быстро произошло — вчера был еще Дима Ермолаев, а тут уже — духовник и причем популярный духовник!

Отец Иларион отдавал себя чадам, и многие замечали, что он стал гораздо меньше писать иконы, фреску. Видел ли он, что терпит ущерб как иконописец, осознанно ли он выбрал духовническую стезю?

— Отец Иларион для себя выбрал однозначно — духовничество. Это его осознанный девиз — всего себя отдать чадам, отдать людям. Девиз, который он воплотил в жизни. Его спрашивали, как же вы батюшка пишете теперь гораздо меньше, все время уделяете исповеди? И он отвечал: Да, но это совершенно несравнимо, писать иконы и исповедовать, заниматься людьми, служить литургию — это совершенно другой уровень, вещи совершенно несравнимые. Он перешел от меньшего к большему… И при этом обладая незаурядными организаторскими способностями, он не оставил своего послушания. Он продолжал организовывать иконописный процесс, он продумывал систему росписи. Бывало, поручал мне идеологическую канву, а сам на себя брал декоративную сторону — сколько ярусов, прориси, любил все рассчитать, разметить. Он являлся центром иконописного дела в Оптиной. Это не просто слова, он, на самом деле, являлся душой всего дела. Если бы не было о. Илариона, то на меня и других иконописцев лег бы такой круг вопросов, которого мы просто не касались. Мы взяли себе стеночку и расписали, а он на себе тащил всю эту организационную махину — краски купить, доски левкасить, людей разместить, накормить, поговорить с ними. А мы этого избегали… На его похороны ведь прилетели люди из Италии, из Франции прилетело два человека, он действительно стал духовником… у меня образ такой нашелся — он был как большое гнездо любви. Там все в этом гнезде помещались — иконописцы, художники; много было людей состоятельных, они деньги давали, оплачивали иконостасы, какие-то хоросы, иконы... Благодаря своем незлобивому и мирному характеру, он людей притягивал, они оживали при нем, и, хотя связь с ним за годы его болезни у многих людей прервалась, но на похороны все равно многие приехали, помня каким он был раньше…

Скитоначальник, игумен Т.

Отец Иларион отличался от других иеромонахов, священников Оптиной Пустыни?

— Любой иеромонах, любой священник, принявший сан, он все равно в своей новой священнической жизни продолжает то движение сердечное, которое у него было до монастыря. Неправильно сказать, что человек отрезает абсолютно все. о. Иларион всегда воспринимался мною как человек, который до монастыря был очень общительным. Он был художником, и это предполагало, что у него было много творческих встреч, знакомств, и вот эта черта его характера никуда не ушла. Многие святые отцы говорят, это и не нужно, чтобы твои какие-то личностные качества ушли совсем. Они, конечно, у о. Илариона остались, и это позволило ему окормлять многих людей. Понятное дело, что жизнь, которой человек жил до монастыря, она всегда с оттенками страстности, греховности, но если человек был погружен в общение с людьми, был человеком востребованным, разносторонним, это очень помогает ему, когда он становится священником. о. Иларион знал людские страсти, внутреннюю борьбу людей, которые к нему приезжали — а это были художники, актеры, творческие люди, наполненные всевозможными идеями и стремлениями. И в то же время эти были люди мечущиеся, страстные, в них черное перемешано с белым. И вот отцу Илариону было легче с ними, чем кому-то другому, он понимал их, ведь и сам был человеком творческим, из той же среды.

Когда отец Иларион уже болел, как вы с ним общались в скиту? Понимал ли он вас?

— Он все понимал, но сказать ему было трудно. Так бывает при инсульте. Если подбирать выражения — то он был словно замурован — очень похоже, все понимал, но не мог выразить. До конца он понимал юмор, это было заметно по его мимике, глазам… он даже шутил, я сам видел и свидетельствую, что он многие вещи понимал и соглашался. Видно было, что глаза у него не безумного человека, в них осталась доброта и между прочим, когда задавали ему вопросы, он начинал говорить, но конечно не всегда можно было его понять. Есть много свидетельств от людей, которые уже привыкли к тому, что он молчит и вдруг неожиданно он говорил им какие-то значимые фразы и даже целые предложения! В фильме, кстати, об этом есть. И отец Агапит об этом говорит, что не мы его назидали, а он нас назидал своим пребыванием среди нас. И когда он попал к нам в скит, у меня ни секунды не было чувства, что это какая-то обуза для нас, я всегда воспринимал его как благословение.

(подробнее о жизни о. Илариона в скиту см. в фильме Оптиной Пустыни «Молчание»)

Послушник Владимир, последний келейник о. Илариона.

Одна из последних фотографий о. Илариона

Ты не знал о. Илариона до болезни, познакомился только когда он уже был болен. Каким он был в этот последний год его жизни?

— Я не могу красноречиво говорить, могу лишь повторить то, что говорили все. Благодать, которая была у него, ее было хорошо заметно. Вот мы с батюшкой идем, он без креста, но многие люди к нему подходят под благословение. Я сначала думал, что они знали его раньше, но потом убедился, что это обычные люди, которых привлекала к нему благодать. И я обращал внимание, что батюшка, если человек к нему подходит, если он даже шел чем-то озабоченный, неспокойный, то, как только человек к нему подходил, он сразу в лице менялся и располагался к этому человеку.

Помню, мы с одним чадом о. Илариона пошли в летнюю трапезную, а потом он ушел, а мы с батюшкой остались и что-то там ели. А рядом паломники сидели, я спиной к ним сидел, не видел этого. Они подошли и говорят: вы знаете такой батюшка красивый, как солнышко светится, мы его не знаем, но можно мы ему что-нибудь купим, мы ни разу такого светлого батюшку не видели. Я им говорю, не надо… это те люди, которые вообще его не знали. Я им сказал, что батюшка болеет, фильм есть о нем, «Молчание» называется… Такое вот впечатление батюшка на всех производил.

Он переживал о своей болезни? Как вы общались?

— Он все понимал. Но чаще всего выражал себя какими-то действиями. Однажды я на него за что-то обиделся и сказал ему: «Все батюшка, я с вами не буду гулять». Иду, молчу, ничего ему не говорю. Он подошел, обнял меня, да что ты, что ты. И я сразу растаял — «это вы меня батюшка простите!» И мы сразу же помирились, и видно было, что он сильно переживает. Мы дошли тогда до поклонного креста, я сделал перед крестом три поклона, оборачиваюсь, а батюшка плачет… вот такой эпизод был.

Расскажи о последнем дне его жизни. Я слышал, что он вечером был в монастыре?

— Мы на свечной склад заходили, посидели с батюшкой, чая попили. Потом около 9 часов он неожиданно заторопился, и мы вернулись в скит. Батюшка обычно перед тем как лечь спать, ходил по келлии. А потом я его укладывал. И я ему в этот день тоже говорю: ложитесь. Он весь вечер был спокойным и радостным. И когда я батюшку уложил и отходил от его кровати, то он мои руки стал удерживать. Я его успокаиваю, говорю ему «все нормально», погладил его по голове, лег к себе на кровать и стал книгу читать. Потом он встал, ко мне подошел, меня по голове погладил, вернулся и снова лег. И вот примерно через пять минут я услышал, как он захрапел. А он никогда так громко не храпел! Я думаю, как это он так лег, думаю, пойду поправлю. И когда подошел… и это все в течение двух-трех минут произошло. Посмотрел на него и понял — что-то не то. Стал внимание обращать на его дыхание и понял, что его нет. Растерялся, не знал, что делать, сообщил отцу Т., отцу Л. позвонил. Это все было примерно без пятнадцати двенадцать. И мы здесь все собрались в келлии, и у батюшки руки еще были теплые…

Фотоальбом «Отпевание и погребение игумена Илариона (Ермолаева)»