Аудио-трансляция

Для воз­буж­де­ния на­ше­го не­ра­де­ния сие при­во­дить се­бе на па­мять нуж­но всег­да, что мы смерт­ны, жизнь на­ша весь­ма ско­роп­ре­хо­дя­ща и не­из­­вест­­нос­тию смерт­но­го ча­са очень опас­на, ибо хо­тя и из­ве­ст­но зна­ем, что ум­рем, но не зна­ем, ког­да ум­рем: се­год­ня ли или завт­ра, ра­но ли или позд­но, в день ли или в ночь. Сия судь­ба каж­до­го че­ло­ве­ка сов­сем не­из­ве­ст­на, ког­да ко­го по­се­чет смерт­ная ко­са, и в ка­ком уст­ро­е­нии об­ря­щет: го­то­во­го ли бла­ги­ми де­ла­ми или не­го­то­во­го и злы­ми пре­ис­пол­нен­но­го. В чем бо зас­та­нет ко­го, в том и пред Бо­гом на суд предс­та­вит, и от дел сво­их всяк или прос­ла­вит­ся, или пос­ты­дит­ся. И ник­то нам в ча­се оном смерт­ном не по­мо­жет, то­чию с Бо­гом доб­рые де­ла.

преп. Моисей

Из рассказов о детстве старца Антония Оптинского

В течение сего лета <1798> я уже мог ходить без поддержки других и получал иногда позволение выходить из дома на улицу и заниматься со сверстниками. Однажды дали мне грошик на орешки, и я сам пошел покупать, но вместо орехов увидал у продавца красные маленькие сапожки и хотел купить за грошик. Но продавец сказал, что надо денег прибавить. Я побежал и насбирал денег с гривну и с восхищением побежал к продавцу, думая, что куплю себе красные сапожки. Но продавец сказал, что еще надо прибавить денег. Я и вторично отправился на сбор, и набрал денег еще с гривну, но продавец прибавки требовал – еще денег. Я требованием денег настолько огорчился на продавца, что назвал его обманщиком и побежал прочь, а продавец, чтобы успокоить меня, отдавал сапожки без денег, но я поупрямился их взять.

Из рассказов о детстве старца Антония Оптинского Того же лета был еще со мной замечательный случай, а именно: в одно время, гуляя по улице, увидал я у кабака, как один кучер играл на балалайке, а другой плясал, а третий песни пел. И так сильно понравилась мне эта музыка, что я, выпросив у кучера балалайку, побежал с нею домой и там на ней стал играть и подпрыгивать, и прикрикивать. Родительницу мою это явление так удивило и огорчило, что она назвала меня: «Ах ты, окаянный скоморох! Я за это выучу тебя плакать, а не плясать!.» – и зараз высекла меня прутом. Но когда стала бросать балалайку в печь, то я так об этом огорчился и неутешно рыдал и плакал, что с горя, упавши на пол, крепко заснул. Это первое искушение вражье открыло тогда, что от юности и от младенчества сердце человека стремится наиболее к дурному, нежели к доброму.

Того же года осенью посетила меня небывалая гостья – оспа, не прививная, а натуральная, от простуды, которая едва не лишила меня жизни. Родительница моя, опасаясь, чтобы я не обезобразил себя, связала мне руки платком, а я плакал тогда и жаловался: «Что я вам сделал? За что вы меня вяжете?..»

А в конце того года, то есть о святках, ездили родители мои на богомолье в Адрианов монастырь благодарить преподобного Адриана за выздоровление мое, где после обедни и молебна настоятель отец игумен Моисей пригласил родителей в келлию свою и угостил чаем с молоком, что самое и доселе осталось в моей памяти, за что спаси его, Господи!

Из воспоминаний прп. Антония Оптинского