Аудио-трансляция: Казанский Введенский

Свя­тые от­цы не со­ве­ту­ют гре­хов чувствен­нос­ти изъ­яс­нять под­роб­но, что­бы па­мя­тию под­роб­нос­ти не оск­вер­нять чувств, а ска­зать прос­то об­раз гре­ха, а про­чие гре­хи, на­во­дя­щие стыд са­мо­лю­бию, долж­но по­яс­нить под­роб­нее, с об­ви­не­ни­ем се­бя.

прп. Макарий

Гре­хов­ные на­вы­ки и страс­ти не под­да­ют­ся ув­ра­че­ва­нию без ис­по­ве­ди. Вся­кое вра­че­ва­ние бу­дет не­пол­ным и не­дос­та­точ­ным без ис­по­ве­ди, а при по­мо­щи ис­по­ве­ди они удоб­но ис­ко­ре­ня­ют­ся. Всег­да не­об­хо­ди­мо об­ра­щать осо­бен­ное вни­ма­ние на ис­по­ведь, всег­да тща­тель­но го­то­вить­ся к ней и чис­то­сер­деч­но ис­по­ве­до­вать все свои сог­ре­ше­ния.

прписп. Никон

Ду­хов­ни­ка бо­ять­ся не­че­го, и сты­дить­ся его не долж­но. Ду­хов­ник все зна­ет, все гре­хи зна­ет, так как у не­го не од­на ду­ша, а сот­ни ис­по­ве­ду­ют­ся, и его не уди­вишь ни­ка­ким гре­хом, как бы он ве­лик и тя­жек ни был.

прписп. Никон

Из рассказов о детстве старца Антония Оптинского

В течение сего лета <1798> я уже мог ходить без поддержки других и получал иногда позволение выходить из дома на улицу и заниматься со сверстниками. Однажды дали мне грошик на орешки, и я сам пошел покупать, но вместо орехов увидал у продавца красные маленькие сапожки и хотел купить за грошик. Но продавец сказал, что надо денег прибавить. Я побежал и насбирал денег с гривну и с восхищением побежал к продавцу, думая, что куплю себе красные сапожки. Но продавец сказал, что еще надо прибавить денег. Я и вторично отправился на сбор, и набрал денег еще с гривну, но продавец прибавки требовал – еще денег. Я требованием денег настолько огорчился на продавца, что назвал его обманщиком и побежал прочь, а продавец, чтобы успокоить меня, отдавал сапожки без денег, но я поупрямился их взять.

Из рассказов о детстве старца Антония Оптинского Того же лета был еще со мной замечательный случай, а именно: в одно время, гуляя по улице, увидал я у кабака, как один кучер играл на балалайке, а другой плясал, а третий песни пел. И так сильно понравилась мне эта музыка, что я, выпросив у кучера балалайку, побежал с нею домой и там на ней стал играть и подпрыгивать, и прикрикивать. Родительницу мою это явление так удивило и огорчило, что она назвала меня: «Ах ты, окаянный скоморох! Я за это выучу тебя плакать, а не плясать!.» – и зараз высекла меня прутом. Но когда стала бросать балалайку в печь, то я так об этом огорчился и неутешно рыдал и плакал, что с горя, упавши на пол, крепко заснул. Это первое искушение вражье открыло тогда, что от юности и от младенчества сердце человека стремится наиболее к дурному, нежели к доброму.

Того же года осенью посетила меня небывалая гостья – оспа, не прививная, а натуральная, от простуды, которая едва не лишила меня жизни. Родительница моя, опасаясь, чтобы я не обезобразил себя, связала мне руки платком, а я плакал тогда и жаловался: «Что я вам сделал? За что вы меня вяжете?..»

А в конце того года, то есть о святках, ездили родители мои на богомолье в Адрианов монастырь благодарить преподобного Адриана за выздоровление мое, где после обедни и молебна настоятель отец игумен Моисей пригласил родителей в келлию свою и угостил чаем с молоком, что самое и доселе осталось в моей памяти, за что спаси его, Господи!

Из воспоминаний прп. Антония Оптинского