Вериги
Духовные уроки преподобного старца Льва
Дивные слова акафиста преподобным оптинским старцам восхваляют старца Льва как «пламенного по Бозе ревнителя, возрастителя старчества оптинского, готового положить душу свою за духовных чад».
В жизнеописании старца отмечено, что старец Лев учил своих учеников, «как понимать евангельское учение, как приводить его в исполнение и как врачевать им душевные немощи; учил и делом, что более действует на сердце человека и убеждает его; учил и собственным примером, или своей жизнью; и, таким образом, для всех, обращавшихся к нему за духовными советами и наставлениями, был, так сказать, живой книгой».
Блаженны те, кто был в те времена рядом со старцем. Уроки старца Льва всегда приносили духовную пользу, были растворены отеческой мудростью и строгостью. Старец решительно боролся с духовными недугами, но с любовью относился к раскаявшемуся грешнику, поддерживая и укрепляя его.
Несколько случаев, о которых рассказывали ученики старца, показывают, как старец Лев врачевал духовные недуги.
* * *
Был в Оптиной один брат, который часто докучал старцу отцу Леониду, чтобы дозволил ему носить вериги.
Старец, который сам с очень многих вериги снимал, долгое время никак не соглашался с желанием брата, всегда объясняя ему, что не в веригах спасение. Наконец, желая проучить брата самым делом, призвал монастырского кузнеца и сказал ему так:
– Когда придет к тебе такой-то брат и будет просить тебя сделать ему вериги, дай ему хорошую пощечину.
Через недолгое время на неотвязчивое прошение брата старец сказал:
– Ну поди, поди к кузнецу, попроси его сделать тебе вериги.
Брат с радостью прибегает в кузню, называет кузнеца по имени и говорит:
– Батюшка благословил тебе сделать для меня вериги.
Занятый в это время делом кузнец, проговорив наскоро:
– Какие тебе вериги?! – как даст ему пощечину.
Нестерпевший брат со своей стороны ответил ему также пощечиной, и тотчас оба отправились на суд к старцу.
Кузнецу, конечно, ничего не было.
А брату, желавшему носить вериги, была от старца хорошая нотация вроде того:
– Куда же ты лезешь носить вериги, когда и одной пощечины не мог потерпеть!
* * *
«Поступил в скит какой-то господин, кажется, из мелких помещиков или что-то вроде этого с сознанием своего пред другими преимущества. По обычаю стал ходить вместе с прочими скитянами к старцу на вечернее правило. Известно, что старец сам чтецов у себя не назначал, а кто из братий желал читать, должен был поднять свою руку, давая тем знать старцу о своем желании читать. Новому брату хотелось читать, но поднять при всех руку ему казалось очень конфузно. И каждый раз по окончании правила, уходя вместе с братиями от старца, выражал свое недовольство на заведенный старцем порядок:
– Ну что это такое? Руку поднимать, к чему это? Вовсе это ни с чем не сообразно.
Так кропотался-кропотался, терпел-терпел, наконец вышел из терпения, поднял руку, хотя с самопонуждением и не очень высоко.
Увидев это, старец сказал:
– А! И ты захотел читать? Ну, поди-поди, почитай. Послушаем, как ты читаешь.
Вот он и начал читать по-своему – с чувством и с толком. Окончил.
А старец заметил:
– Ну, брат, плохо читаешь, ступай.
Так старец при всяком удобном случае имел обыкновение смирять вознесенную гордыню живших при нем братий.
* * *
С самого начала поступления в монастырь Павел Тамбовцев всецело предал себя в послушание и руководство старцу отцу Леониду, которому и открывал всегда тревожившие его помыслы. По отношению к братиям монастырским он так был кроток и незлобив, что ни один из них никогда не слыхал от него оскорбительного слова, или обидного спора, или ропота на кого-либо и за что-либо. Во все время краткого своего пребывания в обители, несмотря на свою болезненность, неленостно проходил монастырские послушания. Случалось, что некоторые из братий роптали на него и озлобляли его за неуспешность в делах, называя его ленивым, тогда как неуспешность эта происходила от его болезненности и малосилия, а Павел, как агнец незлобивый, или молчал, или только, бывало, скажет:
– Виноват! Прости Бога ради, я немощен.
Между тем напрасные укоризны болезненно отзывались в его сердце. Часто он со слезами на глазах приходил к своему духовному отцу и наставнику старцу отцу Леониду и перед ним изливал скорбь души своей.
А тот говорил ему в утешение:
– Терпи, Павел! Ибо сказано в Священном Писании: многими скорбьми подобает нам внити в Царствие Божие (Деян. 14, 22). И другими словами из Священного Писания старец умиротворял смущенную душу Павла, доводя его до неизглаголанной радости, давая ему знать, что все делается с ним по воле Господней для испытания его усердия, что все скорбные случаи должно принимать как неизреченные милости Божии и что самая болезнь дана ему от Бога, да прославит он имя Его Святое.
Как-то о. Павел спросил старца:
– Какое средство употреблять против помыслов, сильно влекущих меня к осуждению ближнего, и особенно того, который меня чувствительно оскорбляет, которого поступки кажутся несообразными званию о Христе и дерзкими?
Старец ответил:
– При появлении помыслов, побуждающих тебя к осуждению ближнего за нанесенную им тебе обиду, когда рассвирепевшая буря мысли устремится ко взаимному отомщению, сообрази состояние скорби твоей с бывшим состоянием скорби Спасителя мира. Сей, великого Совета Ангел, Сын Божий, будучи без греха, терпел великодушно величайшие скорби; не тем ли более должны терпеть горестные случаи мы, – люди грешные, достойные наказаний. Мы должны также более и обвинять себя; в сем случае, оружием самоосуждения мы будем сражаться с возмутителем духа нашего, невидимым Филистимлянином, окрадывающим Богообразный кивот души нашей. Того, напротив, который наносит нам оскорбления, мы должны почитать благодетелем нашим: он не другое что, как орудие, коим Бог устраивает наше спасение.
Таким образом, мы будем почитать обижающих нас благодетелями, и когда начнем приучать себя к самообвинению, тогда неприметно успеем во внутреннем обвинении, тогда сердце наше, с помощию Вышнего, может сделаться в духовном смысле мягким, кротким; человек соделается вместилищем благодати и мира духовного. Тогда душа почувствует такой мир, которого мы в состоянии горести ощущать или, лучше сказать вкушать, не можем. Сей-то мир будет просвещать разум подвижника; заря кротости духовной прострет свои лучи на ум, слово, умное чувство; тогда он удобнее может отразить зло, покорить и посвятить сердце всему тому, что только спасительно. Неудовольствия будут уже казаться радостными и приятными.