Возвращение: 17 ноября 1987 года Оптина пустынь передана Русской Православной Церкви

Возвращение Свято-Введенской Оптиной пустыни в лоно Русской Православной Церкви стало ключевым моментом в возрождении церковной жизни по всей России.

Это произошло в первых числах июня 1987 года, когда Генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачев подписал свое распоряжение о возвращении Свято-Введенского монастыря Русской Православной Церкви. Но ничто не происходит «по мановению волшебной палочки»: благодать Божия ниспосылается как награда за стойкость в вере и любовь ко Христу. И эта награда далась нашему народу нелегко, видимо, он заслужил ее, поправ оккультные силы гитлеровского нацизма и искупив свое грехопадение периода революционной апостасии и богохульства великими жертвами. Несмотря на все искушения и испытания, переживая внешние гонения и свое духовное падение, русская душа не умерла, она в течение долгих десятилетий хранила искру Божию, пребывая в религиозном томлении и в надежде:

Не знаю я, коснется ль благодать
Моей души болезненно-греховной,
Удастся ль ей воскреснуть и восстать,
Пройдет ли обморок духовный?

Так еще полтораста лет назад описал это состояние русской души Ф.И. Тютчев.

А не является ли реальная свобода вероисповедания основным завоеванием нашего народа за последние десятилетия? Ведь ее плоды стали доступны каждому, причем без грабежей, перешагивания через трупы, без хитростей, ловкачества и других элементов, присущих периоду перехода нашей страны от коммунистического режима к рыночной экономике и «демократическому» обществу? Чтобы воспользоваться плодами этой победы, надо лишь прислушаться к собственному сердцу и, уже не таясь, сказать: «Верую, Господи!» Ведь настоящая свобода – это когда не нужно прятать свои чувства!

Борьба за возрождение монастырской жизни в Оптиной пустыни, а вместе с этим – за Православную Россию, протекала без лозунгов, без газетной шумихи, на фоне некоторого ослабления коммунистического режима в результате внезапной смены нескольких партийных руководителей, происшедшей за очень короткое время. Это повлияло и на некоторое оживление общественной жизни, носившее в основном диссидентский или правозащитный характер, широко рекламируемое и пользующееся поддержкой Запада и всегда направленное на подрыв государственного строя, а следовательно, на ослабление самого государства.

Как бы даже в противовес этому нарастало и патриотическое движение, нацеленное на процветание страны; после долгих лет гонений на русскую культуру, и в особенности на Русскую Православную Церковь, стало просыпаться и православное самосознание народа.

В восьмидесятые годы прошлого столетия приближение Тысячелетия Крещения Руси воспринималось большей частью общества не столько как величайшее религиозное и церковное событие, сколько как важный этап культурно-исторического прошлого. Мы отстаивали еще сохранившиеся после большевистских погромов памятники истории и культуры: дворянские усадьбы и особняки, церкви, превращенные в склады и скотобойни. Еще в семидесятые годы на базе Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПиК) в Москве в течение нескольких лет регулярно проводились субботники с участием десятков добровольцев-единомышленников. Именно эти субботники незаметно для властей стали зародышем нарастающего патриотического движения, возникла первая патриотическая группа, под названием «Клуб „Родина“», переименованная позже в «Витязи» и призывавшая к широкому празднованию годовщины Куликовской битвы.

На базе этой группы в 1983 году сформировалось и впервые получило официальную регистрацию Историко-литературное патриотическое объединение «Память», под моим председательством. Вначале в состав общества входило всего несколько человек, но уже через год «Память» превратилась в широкое, охватывающее всю страну, движение. Деятельность нашего объединения с воодушевлением была воспринята и за границей, в особенности русскими эмигрантами первой волны в Италии, США и даже Австралии.

С появлением объединения «Память» изменилась общая картина патриотического движения: к уже существовавшему национал-большевистскому течению, склонявшемуся к неоязычеству, прибавилось наше православное течение.

Какое-то время «Витязи», вошедшие в структуру объединения «Память», продолжали сотрудничество с нами, но вскоре они стали проводить работу самостоятельно, независимо, даже тайно от официально существующей «Памяти», тем не менее пользуясь ее названием, уже получившим широкое признание. Хотя оба течения патриотического движения имели единое стремление – способствовать процветанию нашей страны, однако пути достижения этого видели по-разному.

Большинство отдельно от нас образованных групп, также называвших себя «Память», склонялось к русскому неоязычеству, ставя основной целью увеличение роли русского народа в различных сферах жизни нашего общества. Мы же считали, что возрождение России возможно лишь на православной основе, что насущные проблемы страны должны решаться вместе с внутренним преображением человека, что успех в проведении внешних реформ целиком зависит от духовного состояния общества, «иначе, – как говорил классик, – старая мразь опять выплывет на поверхность». Поэтому проведение коренных, тем более системных, реформ требует времени на подготовку. Когда трудно «уловить разницу в образах мышления… что здесь, что там они вместо объединения ели друг друга», – охарактеризовал подобную ситуацию писатель С.Т. Алексеев.

В конце октября 1985 года среди бела дня в центре Москвы на меня было совершено нападение. После этого я оставила «Память». Ее руководителем стал Д.Д. Васильев, а вместо официально признанного патриотического Объединения «Память» появился ее скандально известный незаконнорожденный преемник «Патриотический Фронт “Память”», деятельность которого была сведена к борьбе с сионизмом.

Таким образом, мое имя ассоциировалось у многих с деятельностью православной «Памяти», и это очень помогло, когда я напрямую занялась делами, связанными с Русской Православной Церковью.

Шел 1987 год… Приближалось Тысячелетие Крещения Руси, празднование которого предполагалось провести в Свято-Даниловом монастыре, где полным ходом шли реставрационные работы. В то же время в Оптиной пустыни, когда-то бывшей сердцем русской духовности, царила мерзость запустения. Я узнала о том, что группа архитекторов-реставраторов хлопочет о передаче Свято-Введенской Оптиной пустыни в ведение Министерства культуры РФ. Тогда я решила во что бы то ни стало помешать этому: передача монастыря министерству означала бы превращение его в бездушный музей мертвых экспонатов вместо того, чтобы дать ему возможность жить полнокровной духовной жизнью. На территории монастыря в то время размещался учебный комбинат сельскохозяйственного оборудования и общежитие для учащихся, с заброшенной и поломанной техникой, полуразрушенными, заваленными хламом церквями.

Обдумав положение дел, я поняла, что ситуация в стране дает шанс, о чем говорил мне и предыдущий опыт общественной работы. Но идти напролом, собирать людей в поддержку передачи Оптиной пустыни Русской Православной Церкви было лично для меня опасно (после недавнего нападения), а может быть и вредно вообще, так как могло вызвать противостояние как «язычников», так и атеистов, и это, скорее, привело бы именно к «примиренческому» решению – в пользу работников культурного фронта. Надо было спешить, чтобы опередить их, но в то же время действовать без всякого шума, келейно, посвящая в этот план лишь самых близких единомышленников, способных помочь конкретно.

Такими людьми, прежде всего, были художник-монументалист Алексей Артемьев и его жена Александра, тоже художница. Необходима была и неофициальная поддержка самой Русской Православной Церкви, и я обратилась за благословением и молитвами к наместнику Свято-Данилова монастыря, архимандриту Тихону (Емельянову)[1], с которым незадолго до этого меня познакомила его сестра, матушка Вера.

Как многим в то время, мысль о возвращении Оптиной пустыни Церкви показалась отцу Тихону сначала абсолютно бесперспективной. Мне даже показалось, что он отнесся к моей просьбе как к великому дерзновению: одно дело для властей широкое празднование Тысячелетия Крещения Руси в Свято-Даниловом монастыре, представлявшем лицо Русской Православной Церкви, демонстрирующим перед миром лояльность коммунистов по отношению к религии, другое дело – прецедент, ведущий к реальной возможности возрождения Церкви, возрождению чуждого коммунистической идеологии православного мировоззрения. Не дав мне определенного ответа, отец Тихон удалился на трапезу (полагаю, и на молитву), распорядившись ждать своего возвращения. Вернулся он совсем в другом, приподнятом, настроении, благословил на богоугодное дело и велел докладывать о его ходе.

Набросав черновик письма к Генсеку ЦК КПСС М.С. Горбачеву, я показала его Михаилу Антонову[2] с просьбой сделать свои замечания. Необходимо было уложиться максимум в полторы страницы, так как были опасения, что длинное письмо «наверху» поленятся читать, при этом подчеркнуть значение Оптиной пустыни не столько для Русской Православной Церкви, сколько как памятника культуры, имеющего всенародное значение, убедить партийное руководство страны в том, что этот шаг положительно повлияет на имидж властей на международном уровне, имея в виду приезд в Советский Союз иностранных гостей на празднование Тысячелетия Крещения Руси.

Проработав несколько часов, мы получили следующий текст:

«Уважаемый Михаил Сергеевич!

Обращаемся к Вам по вопросу большого историко-культурного, политического и нравственного значения.

В связи с приближающейся знаменательной датой в истории нашей страны – Тысячелетием принятия христианства на Руси – следует ожидать резкого возрастания интереса советской и зарубежной общественности к памятникам, с которыми связаны важные события в истории духовной жизни России. Среди них одно из первых мест занимает Оптина пустынь – бывший монастырь, расположенный у города Козельска Калужской области.

Не касаясь вопроса о роли Оптиной пустыни в истории Русской Православной Церкви, отметим лишь ее значение как памятника истории и культуры, поскольку в самые сложные периоды своей жизни и творчества сюда приезжали такие светочи русской и мировой культуры, как Ф.М. Достоевский, Н.В. Гоголь, Л.Н. Толстой, П.В и И.В. Киреевские, В.С. Соловьев, А.К. Толстой, А.Н. Апухтин и многие другие писатели, ученые, деятели искусства. Как видно из сообщений советской печати, в настоящее время в Русской Православной Церкви рассматривается вопрос о канонизации Амвросия Оптинского…

По совокупности этих причин, надо полагать, поток экскурсантов и паломников к этому месту, священному не только для верующих, но и просто для многих почитателей творчества выдающихся мастеров литературы и искусства, в ближайшие годы будет стремительно нарастать.

Между тем, в настоящее время Оптина пустынь находится в неприглядном состоянии. Хотя реставрационные работы ведутся в ней на протяжении многих лет, до их завершения еще далеко. Самое же главное – у памятника нет заботливого хозяина. А это значит, что жизнь его и в отреставрированном состоянии (особенно при нынешнем низком качестве работ) вряд ли будет долговечной. Как запреты на посещение памятника, так и плачевное его состояние не будут способствовать делу патриотического воспитания народа и упрочения международного престижа нашей страны.

В этих условиях единственным достойным выходом из положения, как нам представляется, была бы передача бывшего монастыря в ведение Русской Православной Церкви, а именно Свято-Данилова монастыря, чьей территории явно не достаточно для той роли, которая ему отводится в будущем. При этом можно было бы избежать создания новых реставрационных учреждений, так как работы в Оптиной пустыни могли бы проводиться на базе существующих в Даниловом монастыре ремонтно-строительных организаций, используя их технику и рабочую силу.

В отреставрированной Оптиной пустыни можно было бы разместить мемориальный музей, а также открыть оздоровительно-лечебный центр для монахов преклонного возраста, которым уже не под силу пребывать в действующих монастырях, но которые не могут пользоваться и светскими домами для престарелых.

Передача Оптиной пустыни в ведение Церкви явилась бы гуманным актом исторического значения, который, как мы полагаем, встретил бы поддержку со стороны широких слоев советской и мировой общественности».

Свои подписи поставили:

 Лев Понтрягин – академик, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР;

Дмитрий Лихачев – академик, лауреат Государственных премий СССР, председатель Всесоюзного фонда культуры;

Валерий Ганичев – писатель, главный редактор журнала «Романгазета»;

Виталий Севастьянов – летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза;

Иван Козловский – певец, Герой Социалистического Труда, народный артист СССР, Лауреат Государственных премий;

Валентин Распутин – писатель, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственных премий;

Георгий Свиридов – композитор, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственных премий СССР.

Следующий этап, сбор подписей, продлился долго: не хотелось торопить события, хотя политический момент был вполне подходящим, но я ждала какого-то внутреннего сигнала для встречи с каждым предполагаемым подписантом, и этот момент нельзя было ни пропустить, ни ускорить. А так как решение вопроса зависело от коммунистических властей, принципиальных противников и давних гонителей религии, подписать письмо должны были не только известные всей стране люди, к которым нельзя было применить какие-либо репрессивные меры, но в то же время пользующиеся авторитетом у самих властей. Ввиду специфичности обращения, это должны были быть, безукоризненные, ничем не запятнавшие себя люди, желательно православные, иначе «лишний» человек мог погубить все дело.

Вместе с Артемьевыми мы обсудили примерные «кандидатуры». Их было не так много, но узнать номера телефонов, дозвониться, а тем более договориться о личной встрече с известными людьми было непросто. Усложняло ситуацию и то, что телефоны (особенно мой) постоянно прослушивались, и договариваться о цели встречи по телефону я опасалась. Помогало то, что многие связывали мое имя с той «Памятью», о которой они не успели забыть.

Сразу согласился на встречу незрячий академик-математик Лев Семенович Понтрягин. Я почувствовала в нем патриота, когда он незадолго до этого выступил в печати против введения новой школьной программы по математике, которую усердно лоббировал академик А.Н. Колмогоров. По мнению академика Понтрягина, новая программа настолько усложнена, что способна погасить интерес школьников к техническим наукам и привести к оттоку абитуриентов в технические вузы, что создаст дефицит научно-технических кадров и, следовательно, вызовет общий спад экономического потенциала страны. Он оказался верующим, воцерковленным человеком и безо всяких колебаний не только поставил свою подпись, но воспринял возможность возрождения Оптиной пустыни с большим энтузиазмом и, желая помочь, предложил мне тут же из его квартиры позвонить другу-академику, будучи уверен, что тот также поставит свою подпись, так как благодаря своим научным работам и археологическим открытиям он слыл патриотом и русофилом. Вопреки своему обыкновению не звонить экспромтом, я объяснила цель своего звонка, но, к нашему удивлению, получила решительный отказ. Этот академик высказался вообще против передачи Оптиной РПЦ, объяснив, что он старовер.

С академиком Дмитрием Сергеевичем Лихачевым я в этот раз лично не встречалась. Его подпись в поезде Москва – Ленинград получил для нас академик Б.В. Раушенбах.

Но позже, обратившись к Д.С. Лихачеву по подобному поводу на праздновании 400-летия Патриаршества в России, я получила отказ: он сказал, что не нужно вообще ничего передавать РПЦ – а церкви надо просто «законсервировать» – починить крыши и оставить до лучших времен. Обратившись к проходившему мимо нас Никите Толстому, он спросил, как тот относится к предполагаемому изданию «Русской энциклопедии». По его мнению, должна быть российская, а не русская энциклопедия. «Это что, нас заставят кровь сдавать, что ли?» – возмущался Лихачев. Н. Толстой ушел от ответа.

Валерия Николаевича Ганичева я застигла врасплох в Центральном доме литераторов. Признаться, мне удалось заполучить его подпись не сразу, что естественно: ведь он был номенклатурным работником ЦК и серьезно рисковал своей карьерой, но я интуитивно чувствовала в нем одного из немногих истинно русских интеллигентов-патриотов, с чьим мнением считались в партийных кругах. Получив с первого раза отказ, я была разочарована, но решила повторить попытку и, побродив по фойе несколько минут, подошла снова. На этот раз он отказывался не так решительно и поставил свою подпись вторым, вслед за академиком Понтрягиным. Зато сейчас, по его собственному признанию, будучи Председателем Русского Народного Собора, Валерий Николаевич считает это самым важным поступком в своей жизни.

Валентина Григорьевича Распутина уговаривать не пришлось, но потребовалось несколько недель для того, чтобы дождаться его приезда в Москву. Кажется, меня познакомил с ним писатель Василий Иванович Белов (или Н. Крупин?), для которого я в течение нескольких месяцев, пока он находился у себя дома, в Вологде, собирала материалы по раскулачиванию в первые годы советской власти.

А чтобы связаться с космонавтом СССР Виталием Ивановичем Севастьяновым, потребовалось больше месяца. Наконец мы встретились: он подъехал к Государственному театру киноактера, где я тогда работала. Мы переговорили в его машине, он внимательно перечитал письмо, подписал безо всяких вопросов и показал мне икону, которую вез с собой, чтобы подарить ее Свято-Данилову монастырю.

У Ивана Семеновича Козловского меня встретили очень радушно, как давнюю знакомую. Почти девяностолетний хозяин дома был оживлен, одет с иголочки, вместе с сестрой показывал альбом с фотографиями, рассказывал о подшефной ему музыкальной школе, которую он построил на Украине, в родном селе, и содержал на свои средства. Иван Семенович поделился своей мечтой, которую он вынашивал уже давно, – побывать в Оптиной пустыни. Она осуществилась, когда в монастыре уже возобновились богослужения.

Георгий Васильевич Свиридов был последним из подписантов. Но с ним и его супругой Эльзой Густавовной, немкой по происхождению, я имела возможность более близкого общения. Я бывала у них и в московской квартире, и на даче, в поселке Академии наук Ново-Дарьино, которую они снимали на протяжении многих лет. Здесь, конечно, был рояль, и Георгий Васильевич очень любил там работать. Иногда он предлагал мне присоединиться к нему на прогулке по поселку (я некоторое время жила на той же улице, на даче у подруги). Несмотря на его сложный, несколько вспыльчивый характер, как иногда, чисто по-женски, делилась со мной Эльза Густавовна (что вообще характерно для гениев, которым мешает любое, а особенно бытовое, вторжение в их непрекращающийся творческий процесс), мы много и откровенно беседовали: Георгий Васильевич интересовался моим мнением об общих знакомых, о современной музыке и ее исполнителях, говорил о самобытности русской культуры. Эльза Густавовна понимала и принимала все нюансы его настроения, а когда мы разговаривали втроем, я чувствовала их полное взаимопонимание и взаимоуважение. После Перестройки и гайдаровской либерализации цен Свиридовы лишились возможности снимать дачу, где Георгию Васильевичу так хорошо работалось на протяжении многих лет: цена за аренду, которую запросили владельцы дачи, оказалась недоступной для композитора с мировой славой, а на собственный загородный дом денег он так и не заработал.

Потом я встретилась с Эльзой Густавовной вскоре после похорон Георгия Васильевича. Она была тяжело больна и не покидала постели. Я принесла ей написанную мной статью о возвращении Оптиной пустыни, посвященную памяти ее супруга. Она была мне рада, настойчиво просила навестить в скором времени, но я постеснялась, зная из ее слов о том, что ее одолевают разного рода визитеры, интересующиеся наследством и наследием Георгия Васильевича. Я рассчитывала повидаться с ней, когда наступит спад этих посещений, но, к сожалению, этого не получилось: Эльза Густавовна умерла вскоре после супруга, когда меня не было в Москве.

При сборе подписей было и несколько неудач, чаще с учеными-академиками, когда люди отказывались подписать письмо. В итоге получение семи подписей у меня заняло несколько месяцев. При этом я не расслаблялась, не медлила, а, нацелившись на определенного человека и полагаясь на свою интуицию, выжидала благоприятного момента, чтобы не получить отказ. Проявлять свою настойчивость, что-либо ускорить в этом деле, как мне казалось, было нельзя, и я старалась поймать момент, когда на то будет воля Божия…

Наконец подписи были собраны, наступил решающий и самый сложный этап – найти способ передать обращение непосредственно в руки Генерального секретаря, чтобы оно не затерялось среди общего многотысячного потока писем наших граждан, адресованных руководству страны и попадающих в руки бесчисленной армии бюрократов, цель которой – оградить руководство от всякой информации, поступающей «снизу». Наше письмо мог передать в руки Михаилу Сергеевичу только близкий к нему человек. Таких людей среди моих знакомых, естественно, не было: все, связанное с какой-либо властью, было мне чуждо. Однако в данной ситуации мог помочь не просто партийный и порядочный человек, но стоящий непосредственно у власти. Перебирая в уме немногие варианты, я вспомнила об академике Иване Тимофеевиче Фролове, который казался мне, несмотря на свою ярко выраженную партийную принадлежность, личностью незаурядной, обладающей не только тонким умом философа, глубоким образованием и широкими взглядами, но и редкой порядочностью. Он давно вызывал у меня личную симпатию: его имя я встречала на страницах журнала «Вопросы философии», которые иногда просматривала, знала, что он – главный редактор журнала «Коммунист». Но больше всего меня поразило то, что на свои «Философские беседы» на телевидении, он, видимо, пользуясь своим высоким социальным положением, осмелился вместе с такими известными советскими философами, как Генрих Батищев, «грузинский Сократ» Мераб Мамардашвили и другие, регулярно приглашать православного богослова, митрополита Питирима (Нечаева), заведующего Издательским Отделом Московского Патриархата, и не только давал ему возможность высказаться, но, поддерживая его мнение, подчеркивал свое к нему уважение, давал аудитории почувствовать, что богослов здесь не чужак, что среди мыслящих людей мнение каждого ценится одинаково. Подобный равноправный диалог между коммунистами и богословами был немыслим на протяжении всего советского периода.

Но вскоре я узнаю, кажется, мне сказал об этом В.М. Клыков, наш знаменитый скульптор, что И.Т. Фролов назначен помощником самого Горбачева. Однако войти в контакт с таким высокопоставленным лицом было не так просто. Официальным путем невозможно: как только секретарша задаст обычный вопрос: «По какому делу?» – надо вешать трубку. И вот, с Божией помощью, мне удалось раздобыть домашний телефон Фроловых. Прошло довольно много времени, прежде чем я решилась позвонить, ведь Фролов был моей единственной надеждой.

Как-то в полусне, я увидела старца Амвросия… Это был явный знак, что медлить нельзя! К телефону подошла жена Фролова, Галина Леонидовна. Назвав себя и упомянув «Память», этого было не скрыть, я изложила свою просьбу, сославшись на имена людей, подписавших письмо. Несмотря на благожелательный тон, я почувствовала ее сомнение в успехе нашего предприятия, но, она пообещала сообщить Ивану Тимофеевичу о моей просьбе и сказала позвонить через несколько дней. Я звонила, но безрезультатно. Выжидала еще две недели. И вот внезапно, когда шла под проливным дождем где-то в районе Консерватории, что-то подсказало: позвони еще раз! Зашла в телефонную будку. Трубку снова взяла Галина Леонидовна: «Приходите сейчас, если можете». Я была в центре, недалеко от их дома, а письмо почти всегда было со мной. Через пятнадцать минут я уже звонила в квартиру Фроловых. Ивана Тимофеевича дома не было – Галина Леонидовна ждала его в обеденный перерыв. Я передала ей письмо, мы немного поговорили, очевидно, между ними была договоренность, что сначала Галина Леонидовна на меня посмотрит – все-таки посторонний человек. Дождаться Ивана Тимофеевича она мне не предложила.

Так получилось, что передача письма состоялась 3 июня 1987 года, в день празднования Владимирской иконы Божией Матери, келейной иконы старца Амвросия, и, одновременно, памяти святой равноапостольной царицы Елены, день моего тезоименитства, я позвонила на следующий день, только чтобы узнать, согласился ли Иван Тимофеевич передать письмо Горбачеву. Совершенно неожиданно для меня и к огромной радости, Галина Леонидовна сообщает, что Иван Тимофеевич передал письмо в тот же день, и положительное решение было принято сразу, в его присутствии.

Позже сам Иван Тимофеевич рассказал мне, как это происходило. Прочитав письмо, Горбачев позвонил по телефону А.Н. Яковлеву, ответственному в ЦК КПСС за идеологию, будущему идеологу Перестройки и ее главному демократу со словами: «Сашок, зайди ко мне!» Передав письмо Яковлеву, Горбачев распорядился подготовить решение ЦК и немедленно начать по нему работу.

Был ли в то время Иван Тимофеевич, занимавший столь высокие посты в государственной структуре, воцерковленным человеком? Можно с определенностью сказать, что не был. Но он был крещен в детстве и был настоящим русским интеллигентом с чуткой православной душой и открытым сердцем, готовым вместить и воспринять благое. Будучи философом, он, вместе с тем, не был «зашоренным» коммунистом и, понимая ограниченность марксистской идеологии, стремился к более глубокому и всестороннему осознанию жизни – не напрасно же он приглашал на свои «Философские беседы» богослова.

Как помощник главы государства академик Фролов видел необходимость кардинальных политических и социальных перемен. Когда мы уже были достаточно знакомы, мы как-то вышли в сад его дачи, чтобы нас не подслушивали, и я спросила, считает ли он, что настало время покончить с пресловутой «диктатурой пролетариата». Хотя столь прямой вопрос его несколько шокировал, ответ не был категоричен, как следовало бы ожидать от помощника Генсека ЦК КПСС. Его ответ был: «Подождите, подождите!» Каким-то образом была затронута и масонская тема, в то время уже широко обсуждаемая не только на кухнях, но и в печати, особенно в патриотической, возможно, в связи с пребыванием Горбачева на Мальте. Иван Тимофеевич передал мне разговор, состоявшийся у него с А.Н. Яковлевым, который, будучи несколько лет назад послом в Канаде, посещал Международный масонский конгресс и, всячески восхваляя полезность этой тайной организации, обнаруживая при этом свою удивительную информированность по этому вопросу, интересовался мнением Ивана Тимофеевича о масонстве. Однако не получив ожидаемой поддержки от собеседника по этой теме, стал в дальнейшем проявлять не только холодность, но и подчас явную враждебность по отношению к Фролову.

В 1991 году, когда Перестройка шла полным ходом, а позиция Горбачева слабела с каждым днем, у Ивана Тимофеевича обострилось нарушение кровообращения нижних конечностей. Консилиум врачей решил, что неизбежна ампутация ног. Семья была в отчаянии. Чем можно было помочь? Только молитвой. Через некоторое время Галина Леонидовна мне сообщила, что в Германии согласились помочь без ампутации. Однако пребывание в больнице стоило очень дорого.

Естественно, у академика Фролова таких денег не было. Семья обратилась за помощью к Генсеку, но тот своему помощнику отказал. С большим трудом удалось собрать сумму, которой хватило только для поездки, но не для лечения. К счастью, в дрезденской больнице согласились на бесплатное лечение столь уважаемого и известного пациента. (Обошлось без полной ампутации, однако позже, была удалена часть ступни.)

Фроловы вернулись в Москву после августовского путча. Многие помнят, что после победы «демократических сил» началась настоящая травля не только коммунистов-патриотов, но и армии, правоохранительных органов, даже иерархов Русской Православной Церкви обвиняли в сотрудничестве с КГБ, навешивали различные ярлыки. Не последнюю роль играл в этом «прораб» демократической Перестройки Яковлев. На заседании Верховного Совета депутат «межрегиональной группы» выступил с требованием арестовать академика Фролова, обвинив его в участии в коммунистическом заговоре, хотя до и во время коммунистического путча Фролов находился на больничной койке в Германии. Травля коснулась даже обеих дочерей Фроловых, учившихся в МГУ. По признанию Галины Леонидовны, обстановка для семьи становилась все более невыносимой. Мне хотелось хоть как-то их поддержать – несколько раз я пыталась им дозвониться, но безуспешно. Вскоре они уехали в Германию, и я потеряла с ними связь. Я надеялась, что они вернутся, хотелось передать им свою статью из «Церковного Вестника» о возвращении Оптиной пустыни, сказать, что монахи Оптиной их помнят и молятся за них, но мне это не удалось.

Еще раньше Галина Леонидовна мне сказала, что, вернувшись после лечения из Германии, Иван Тимофеевич в своем родном селе Доброе, Липецкой области, построил церковь. Не это ли свидетельство истинно православной души человека, бывшего коммунистом, но способного «воскреснуть и восстать», едва его коснется искра Божия?

Уже через неделю после указа Горбачева Яковлев лично приехал в Оптину. Трудно объяснить это рвение сторонников «нового мирового порядка», делавших ставку на «мировую экуменическую церковь»; однако они недооценили глубину православного самосознания людей, надеясь на то, что в восстановленных стенах храмов народ примет подброшенную ему приманку в виде новой всемирной религиозной идеологии, но, увлекшись «борьбой за демократию», – просчитались.

Работы по восстановлению обители, как и предлагалось в письме, были поручены руководству Свято-Данилова монастыря. Архимандрит Тихон помимо строительной бригады, необходимых материалов и прочего направил в Оптину трех монахов для молитвы, уборки территории, наблюдения за работами и охраны стройматериалов. Несмотря на поистине аскетические условия (полуразрушенные, неотапливаемые помещения, отсутствие санитарных удобств, трудности, связанные с доставкой продовольствия и т. д.), монахи провели там всю зиму и стали первыми насельниками монастыря.

В следующем году наместником Оптиной пустыни был определен архимандрит Евлогий (Смирнов). К тому времени уже были заметны первые результаты реставрационных работ. Сначала необходимо было провести подготовку – расчистить территорию, вывезти сельскохозяйственные машины и механизмы, найти свободное жилье и переселить людей, живших в строениях, принадлежащих монастырю, и многое другое.

Весной 1988 года на семинаре секции художников-монументалистов я предложила провести первый субботник в Оптиной пустыни. Архимандрит Тихон предоставил нам микроавтобус Данилова монастыря, в который поместилось четырнадцать человек – художники под руководством В. Мокроусова, Вера Селина, не пропускавшая ни одного субботника ВООПиК, и я. Художникам пришлось заниматься самой тяжелой работой – разгребать кучи строительного мусора и убирать его вручную, на носилках; мы, две женщины, отмывали полы в помещении после ремонта, помогали на кухне. Отец Евлогий был доволен работой, он не ожидал, что добровольные помощники будут трудиться в три раза лучше, чем нанятые рабочие… 

Не помню, каким образом, но со мной связалась родственница художника Д.М. Болотова, в семье которой хранился прижизненный портрет старца Амвросия Оптинского, который они решили продать при условии, что портрет будет находиться в Оптиной пустыни.

Я сообщила об этом отцу Тихону. Он решил приобрести этот портрет и подарил его схиархимандриту Макарию, с юности бывшему его духовником, который страстно радел за восстановление Оптинского монастыря.

Однако сам отец Макарий из-за своих амбиций, претендуя на келью старца Амвросия, противостоял наместнику монастыря и даже стал причиной некоей смуты между монахами. Так и не став насельником Оптиной пустыни, он поселился рядом, в селе Прыски, в окружении нескольких преданных ему монахинь и послушниц. Несмотря на то, что отец Тихон через какое-то время сам отказался от общения с ним, прижизненный портрет старца Амвросия до самой кончины отца Макария оставался при нем.

И.Т. Фролов помогал мне еще не один раз. Наиболее сложным оказалось возвращение Русской Православной Церкви Киево-Печерской Лавры, о чем, ободренные возвращением Оптиной пустыни, хлопотали многие, в том числе и группа православных священников, но дело не двигалось в течение нескольких лет. Под нашим новым обращением подписались двенадцать самых уважаемых представителей интеллигенции, причем, так как в письме подчеркивалось огромное культурное значение Лавры для различных национальностей нашей страны, принцип подбора подписантов ориентировался на этот факт. В результате свое имя под этим документом поставили: певец И.С. Козловский, космонавт В.И. Севастьянов, молдавский писатель И. Друцэ, композитор Г.В. Свиридов, академик Б.В. Раушенбах, писатель В.Г. Распутин. После прецедента с Оптиной пустынью вопрос разрешился примерно через месяц: Лавра была передана Русской Православной Церкви. И не перестаешь удивляться промыслу Божиему – ведь через несколько лет на Украине произошел церковный раскол, и вряд ли раскольники смирились бы с тем, что у Лавры нет настоящего хозяина: на гребне националистического подъема они присвоили бы Лавру себе.

Таким же образом, с помощью Ивана Тимофеевича, был решен вопрос и о передаче Оптиной пустыни Иоанно-Предтеченского скита, и разрешено открытие православных учебных заведений. Письмо же о монастыре в Шамордине передал в руки Яковлева писатель Распутин.

Вскоре после этого письма меня пригласили в Совет по делам религий при Совете Министров СССР – видимо, просто хотели познакомиться. Приняли очень приветливо, спросили, как это у меня удачно все складывается, и предложили в дальнейшем обращаться к ним, если возникнет необходимость. Стало понятно: особого сопротивления Церкви власти уже больше не чинили.

В 1990 году, когда с подъемом религиозных настроений усиливалось влияние Русской Православной Церкви, а вместе с ним и противостояние ему демократических, экуменических сторонников и прозелитских устремлений католиков, особенно важным казалось стремление к воссоединению Русской Православной Церкви с Русской Православной Церковью за рубежом. В связи с этим я обратилась с письмом к митрополиту Крутицкому и Коломенскому Ювеналию (Пояркову) с просьбой дать благословение на проведение конференции по церковным вопросам, представляющим препятствие для такого воссоединения. После одного из богослужений в храме Новодевичьего монастыря я передала это письмо Владыке. Получив благословение, я поделилась этим планом с А.В. Артемьевым и послушником Псково-Печерского монастыря Георгием Шевкуновым (ныне архимандритом Тихоном, наместником Сретенского монастыря в Москве). Они с энтузиазмом откликнулись на эту идею.

Зная, что в среде рядовых членов Зарубежной Церкви преобладает стремление к воссоединению, мы решили пригласить к участию и ее представителей, проживающих в Москве или часто приезжающих в Россию. Георгий Шевкунов договорился о выступлении на конференции Зураба Чавчавадзе. Я же обратилась за помощью в официальный Отдел связи с соотечественниками. К сожалению, из этой затеи ничего не вышло. Зураб Чавчавадзе, еще накануне давший слово выступить, на конференцию вообще не пришел, не дав никаких объяснений, и чиновники из официального отдела, хотя и одобрительно отнеслись к подобному мероприятию, также ничем не могли помочь.

Тем не менее конференция «Русская Православная Церковь: история и современность», созванная «по инициативе мирян московской епархии с благословения Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II», состоялась 18-19 сентября 1990 года и прошла на одном дыхании. Небольшой зал Центрального дома архитекторов не вмещал всех желающих. Несмотря на остроту, эмоциональность и критичность многих выступлений, общий тон дискуссий был на редкость доброжелательным и откровенным. В заключительном документе конференции участники единодушно выразили стремление к скорейшему разрешению спорных вопросов, разделяющих две сестринские Церкви, во имя их скорейшего сближения и воссоединения.

Огромную помощь в организации конференции нам оказал владыка Ювеналий. Он не только благословил проведение, но и стал ее участником, не пропустив ни одного выступления. Он лично обсуждал с нами повестку дня, предлагал кандидатуры докладчиков, однако никогда не оказывал на нас никакого давления и не отклонил ни одного из выступлений, предложенных нами, мирянами, хотя среди них были и такие, которые критически подходили к таким вопросам, как участие РПЦ во Всемирном Совете Церквей и некоторым другим. Владыка Ювеналий неожиданно для нас договорился о проведении конференции в Центральном доме архитекторов и в течение двух дней работы кормил обедом в ресторане Дома всех присутствовавших, ни на минуту не покидал зал конференции. По окончании работы владыка Ювеналий зачитал обращение Святейшего Патриарха Алексия II с выражением благодарности Синода РПЦ за ее проведение.

К сожалению, материалы конференции не были опубликованы. А ведь только в печатном виде они могли достичь наших «визави» – «зарубежников».

Владыка Ювеналий неоднократно напоминал мне об этом, так как считал меня основным организатором. Но мне никак не удавалось выяснить, как продвигается эта работа, так как сотрудник, работавший в то время в Издательстве РПЦ и взявший на себя труд расшифровки магнитной записи и печатания докладов, по непонятной для меня причине не только ничего не сделал, но и отказывался передать материалы для работы. Лишь через два года он вдруг по собственной инициативе передал мне кассеты, но публикация материалов конференции уже утратила свою актуальность...

Источник: Оптинский Альманах, выпуск 4: «Крестный путь»

[1] Тихон (Емельянов), митрополит Новосибирский и Бердский. В сан митрополита возведен 8 января 2012 г.

[2] Экономист и публицист, автор нашумевшей в 1981 году статьи «Нравственность экономики», напечатанной в журнале «Наш современник». К сожалению, позже, мне пришлось написать о нем статью «Вы за Ленина или за Бога?», опубликованную в «Литературной России». – Примеч. автора.

Е. Бехтерева