«В память вечную будет праведник…»
(Пс. 111:6)
Памяти архимандрита Ксенофонта (Клюкина)
В 2026 году исполнилось 180 лет со дня рождения архимандрита Ксенофонта (Клюкина) – настоятеля Оптиной пустыни, чьё имя не столь известно, как имена прославленных старцев обители. Между тем он руководил ею немало – пятнадцать лет. Годы его настоятельства, особенно последнее десятилетие перед революцией, во многом стали зеркалом той ситуации, которая складывалась в России того времени: в Церкви, в обществе, в глубинах народной жизни.
Каким человеком был архимандрит Ксенофонт? Из документов эпохи он предстает перед нами человеком благочестивым и честным. Чистый душой, неподкупный, искренне любящий обитель, заботящийся о братии – в тихие, мирные времена это был бы почти идеал настоятеля. Однако времена наступали грозные – и они потребовали от него слишком много.
Митрополит Вениамин (Федченков), побывавший в Оптиной незадолго до кончины отца Ксенофонта, вспоминал о нём так: «Это был уже седовласый старец с тонкими худыми чертами бледного лица. Лет около семидесяти. Моё внимание обратила особая строгость его лица, даже почти суровость. А когда он выходил из храма боковыми южными дверями, то к нему с разных сторон потянулись богомольцы, особенно – женщины. Но он шёл поспешно вперёд, в свой настоятельский дом, почти не оглядываясь на подходивших и быстро их благословляя. Я не посмел осудить его: слишком серьёзно было лицо его. Наоборот, я наполнился неким благоговейным почтением к нему. Этот опытный инок знал, как с кем обращаться».
Будущий настоятель Оптиной пустыни родился 26 января/8 февраля 1846 года в городе Ефремове Тульской губернии, в семье купца третьей гильдии Ивана Петровича Клюкина, был крещён с именем Василий. Детство его прошло в купеческом доме, образование он получил домашнее. В возрасте двадцати лет, в 1866 году, он поступил в Оптину пустынь.
В 1869 году Василий был определён в братию, а в декабре того же года пострижен в рясофор. Послушания, которые он нёс в эти годы, были самыми простыми: работал на кухне, в погребах, на огороде, в просфорне, рухлядной, заведовал братским бельём. В 1876 году послушник Василий был пострижен в мантию с именем Ксенофонт и вручён духовному руководству преподобного Анатолия (Зерцалова). В 1884 году монах Ксенофонт был рукоположен во иеродиакона, а в 1890 году – во иеромонаха. С этого времени ему было вверено одно из ключевых монастырских послушаний – должность казначея. В эти годы обителью управлял архимандрит Досифей (Силаев).
К концу девяностых годов здоровье архимандрита Досифея было серьёзно подорвано: инсульт сделал его неспособным к управлению монастырём. Он написал прошение об освобождении от должности, и в июле 1899 года на соборе старшей братии подавляющим большинством голосов новым настоятелем Оптиной пустыни был избран иеромонах Ксенофонт. Вскоре указом Синода он был утверждён в должности и возведён в сан игумена.
В начале настоятельства отца Ксенофонта в монастыре подвизалось около трёхсот человек братии. Средства обители были невелики, однако на них приходилось содержать два странноприимных дома и больницу на двадцать кроватей, где безвозмездно лечили и братию, и окрестных жителей. Кроме того, монастырь ежегодно бесплатно кормил несколько десятков тысяч богомольцев и странников – многих снабжали ещё и обувью, одеждой и деньгами на дорогу.
В 1900 году игумен Ксенофонт был назначен благочинным над несколькими монастырями Калужской епархии. В 1904 году его возвели в сан архимандрита.
Спокойное течение монастырской жизни прервалось в январе 1904 года – началась Русско-японская война. Оптина не осталась в стороне: братия передала на санитарные нужды действующей армии деньги из личных средств, на фронт было призвано несколько скитских послушников. Отбыл в Маньчжурию для окормления раненых воинов иеромонах Варсонофий.
По свидетельству И. М. Концевича, недоброжелатели опасались этого умного, образованного и способного быть властным человека. «Нет уж, – говорили они, – теперь не вернётся». И сам преподобный, обладавший слабым здоровьем, не надеялся вернуться с войны. Однако, прослужив во фронтовых лазаретах около двух лет, старец возвратился невредимым и получил около десяти церковных и правительственных наград.
В 1907 году скитская казна оказалась почти пуста – сказывались и долги, и перенесенные тяготы военного времени. От Синода была прислана ревизия. Скитоначальником в эти годы был преподобный Иосиф – ближайший ученик и преемник великого старца Амвросия. Болезнь все больше подтачивала силы старца, он давно едва мог нести это бремя. Новым начальником скита и духовником братии был назначен преподобный Варсонофий, который привел хозяйство в порядок: внёс в казну скита шестьдесят тысяч рублей личного капитала, уплатил долги, обновил ризницу. «Твёрдым своим прямолинейным характером, не допускавшим ни малейшей уступки духу времени, он со строгостью умел соединить и нежно-любовное отношение к скитской братии», – пишет Концевич.
В июне 1909 года небывалый разлив Жиздры нанёс монастырю серьёзный урон: были разрушены мельничные плотины, размыты берега, затоплены луга и огороды, пострадала пасека. Всё это было тяжело – но переносимо. Главные испытания были впереди.
Россия стояла на пороге великих потрясений. В глубине общества шло разложение. Интеллигенция всё дальше уходила от Церкви; в образованных кругах распространялись самые разные идеи – от мистического оккультизма до революционного атеизма, – и все они объединялись одним: неприятием традиционного духовного уклада, хранителями которого были монастыри. Православие с его высочайшим нравственным идеалом было для «нового человека» эпохи невыносимо.
Но опаснее внешних врагов были те, кто, находясь внутри церковной ограды, приносили с собой разрушительный дух мира сего. Концевич напишет о таковых с горечью: в монастырь их привёл «упадочный предреволюционный мир» со своими страстями и честолюбием.
В марте 1910 года четверо иноков подали жалобу калужскому епископу на настоятеля архимандрита Ксенофонта и скитоначальника игумена Варсонофия. К ним вскоре присоединились и недовольные миряне. Обвинения касались якобы беспорядочного ведения лесного и монастырского хозяйства и нецелевого расходования поминальных денег. Однако вскоре обнаружились и настоящие корни конфликта – мирские. Выяснилось, что все жалобы монахов редактировал некий Н. М. Боборыкин – бывший московский нотариус, неоднократно находившийся под уголовным преследованием за присвоение вверенных средств. Именно он придал разрозненным обидам вид системного обвинения. Именно он, одновременно с подачей жалоб в консисторию и Синод, организовал газетную кампанию.
Либеральная столичная газета «Речь», газета «Земщина» и даже солидные «Биржевые ведомости» опубликовали статьи, представлявшие монастырское начальство в самом мрачном свете. Газетная кампания создавала в общественном сознании образ неблагополучной, нечестной обители – задолго до того, как какое-либо нарушение было хоть сколько-нибудь доказано.
Однако расследование, проведённое по итогам жалоб, нарушений не обнаружило. Обвинения не подтвердились. Единственной реальной ошибкой оказалось отсутствие квитанций жертвователям – не более того. Претензии в юридическом и хозяйственном смысле оказались надуманными.
Когда архимандрит Ксенофонт обратился за помощью к скитоначальнику игумену Варсонофию, старец, как пишет Концевич, сразу усмирил бунт и умиротворил братию. По его настоянию двое главных жалобщиков были удалены из обители «за несправедливое обвинение настоятеля». Изнутри смута была погашена.
Но снаружи она разгоралась с новой силой. Отец Ксенофонт был человеком мягким и простосердечным – он не имел навыка аппаратной борьбы, не умел выстраивать связи в Синоде и столичных кругах. Когда смута переместилась туда, противостоять ей было уже некому. Именно эту его мягкость недоброжелатели назовут «слабоволием» – и она станет официальным поводом для критики.
Некая М. М. Булгак – дама из крайне правых политических кругов – прежде почитала старца Варсонофия и обещала завещать скиту сто тысяч рублей. Но произошёл конфликт – из тех, что случаются, когда человек считает, что крупное пожертвование даёт ему право диктовать свои правила. Оскорблённая в своих ожиданиях, она отправилась в петербургский политический салон графини Игнатьевой – туда, где можно было встретить влиятельных людей. Там она выложила всё: обиды, слухи, сплетни, личные впечатления. Впоследствии Булгак оставила свой капитал не скиту, а на содержание двух собственных собак.
Приехава в монастырь, графиня Игнатьева разочаровалась. «Старец одет вполне прилично, – рассказывала она потом, – я представляла его совсем другим». Она ожидала лубочной картинки: вретища и всклокоченных волос. Во время визита по просьбе отца Варсонофия присутствовала старушка М. Н. Максимович, жена варшавского генерал-губернатора. Вернувшись в Петербург, графиня доложила посещавшим её салон членам Синода, что «в келье стояли цветы и чай разливала дама».
Результатом салонных интриг стала синодальная ревизия, которая прибыла в Оптину в январе 1911 года. По ее итогам Синод издал указ: старец Варсонофий назначался настоятелем Коломенского Голутвина монастыря и удалялся из Оптиной, а один из первых зачинщиков смуты был возвращен в обитель. Было приказано избрать нового казначея, уволить заведующего канцелярией и заведующих лесными дачами, прекратить вырубку леса. Концевич пишет, что поднимался вопрос даже о закрытии скита и полном прекращении старчества.
Оценить духовный ущерб, нанесённый обители смутой, значительно труднее, чем подсчитать хозяйственные убытки. Доверие есть основание духовной жизни: ученика к наставнику, мирянина к обители. Когда столичные газеты печатают доносы на монастырское начальство, когда жалобы на игумена исходят изнутри монастыря, а редактирует их нотариус с уголовным прошлым, когда старца обвиняют при народе – это подрывает веру, производит в душах опустошение.
Старец Варсонофий, помимо личного приема паломников, получал тысячи писем. К нему ехала та часть России, которую особенно трудно было удержать в церковной ограде: образованные, сомневающиеся, ищущие. Именно они стояли на распутье – между верой и теми идеями, которые уже через несколько лет обнаружат свое смертоносное нутро. С его удалением из Оптиной этот мостик – между монастырем и думающей Россией – был надломлен.
Уроки оптинской смуты обращены и к нам. Монастырь живёт по своим законам – законам послушания, молитвы, покаяния и смирения. Когда в его ограду вторгается «мир» – не как странник, ищущий духовной пищи и исцеления, а как сила, преследующая собственные цели, – он вносит с собой то, чем живёт сам, – страсти. Вносит честолюбие, зависть, политические интриги, клеветнические наветы. А главная мишень – монашество, ибо оно, как говорил Достоевский, хранит для мира живой образ Христов.
Обитель и старчество устояли: был избран старцем преподобный Нектарий, продолжал принимать народ преподобный Анатолий (Потапов). Но что-то неуловимо надломилось – как надламывается дерево, которое повредили у корня. До революции оставалось пять лет.
Архимандрит Ксенофонт остался на посту настоятеля, хотя и был освобождён от должности благочинного монастырей Калужской епархии. Но силы его были подорваны – ещё в сентябре 1910 года он перенёс тяжёлую операцию. В конце 1912 года он уехал на скитскую дачу, затем отправился в Белгород, к мощам святителя Иоасафа. С сентября по декабрь 1913 года жил в Георгиевском монастыре близ Севастополя.
Преподобный Варсонофий скончался 14 апреля 1913 года, прожив в Голутвине ровно год. Архимандрит Ксенофонт пережил своего сподвижника лишь на шестнадцать месяцев: 30 августа 1914 года, в самом начале Великой войны, он умер после тяжёлой болезни.
Они ушли почти вместе – настоятель и скитоначальник, два человека, которые вместе несли одно бремя. Последние годы жизни отца Ксенофонта были омрачены смутой, и это приблизило его кончину. Он нёс эти испытания и свой настоятельский крест как монах, с упованием на Бога, и оставил о себе добрую память.