«Что будет, если он святой..?» (продолжение)
К полудню мы доехали до Серпейска и еле вползли по крутой и скользкой горе, на которой лежит город. Здесь начинался почтовый тракт, и я уговорил тетушку оставить тут наших лошадей до нашего обратного следования и взять почтовых. Не имея теперь надобности в остановках, кроме как по четверти часа для перепряжки на станциях, мы могли вечером быть в Оптиной, до которой оставалось, кажется, верст сто на города Мещовск и Сухиничи.
Ехать было прекрасно. Гроза смягчила надоевшую нам накануне жару и прибила пыль по дороге. Получая хорошие на чай, ямщики сильно гнали, ободряя лошадей гиканьем и свистом.
Перед заходом солнца я кончил роман и отдался наслаждению быстрой езды. Мы все молчали. Коляска тихо покачивалась на своих рессорах, и стройный топот лошадей соединялся со звуком быстро катящихся колес в музыку, которой я никогда не мог вдосталь наслушаться. Догорело небо. Сумерки становились все гуще, и голова, не развлекаемая внешними впечатлениями, усиленно думала.
«Ну, что он, какой он? — спрашивал я себя, в первый раз во время пути принимаясь подробно думать о том человеке, который меня тогда так взволновал. — Вот если б не муж тетушки мне рассказывал, я бы поверил, может быть. И как это неприятно, какое-то тонкое духовное оскорбление, что я должен внешне преклониться пред человеком, к которому я ничего не чувствую. А вместе с тем все эти россказни, из которых я все-таки не понимаю, в чем же состоит его высота, — это уже меня смутило. И мне немного страшно, если он действительно святой. И рад я, и страшно. А как я пойму, святой ли он? И что будет, если он святой, и именно потому увидит, что я хочу его высмотреть, какой он? И все это меня смущает».
Я был очень самоуверен и тогда не встречал еще того человека, который мог бы меня смутить. Всякое земное величие оставляло меня спокойным и равнодушным. Но я смутно сознавал, что оробею пред духовною высотой и почувствую себя тогда ничтожным и жалким. Такая высота всегда занимала, привлекала и восхищала меня; и мне казалось, что если б я встретил в человеке безусловное полное выражение её, то не было бы границ моему внутреннему восторгу, верности и поклонению такой высоте. Только одна такая встреча и могла меня смутить. И, быть может, мое возбуждение пред старцем происходило оттого, что я, хотя и неотчетливо, предчувствовал, что он меня смирит или что я сам, увидав его, смирюсь пред ним. И дурное чувство гордости от этого защищалось.
Около полуночи мы увидали освещенные луной белые колокольни Козельска, в двух верстах от которого находится Оптина. Вот мы на берегу полноводной в этом месте Жиздры, и пока на окрик ямщика нам подают паром, я смотрю на стоящую сейчас тут, за рекой, на холме, Оптину.
Огней нет. Её жизнь спит, недоступная и тайная. А сама она, резко выступая на черной стене охватившего её со всех сторон бора, вся белая-белая, какая-то тонкая и высокая, подымается, точно уносясь в небо…
В соборе я не нашел той роскоши убранства и риз, к какой я привык в Москве и в смущавших меня монастырях. После службы мы были у благочинного, потом обедали у себя в гостинице, затем легли отдохнуть. Но я не мог заснуть и зашел к вечерне, когда услышал благовест.
На меня произвел впечатление незнакомый мне доселе смиренный вид монахов и то воодушевление, с каким хор, сойдя с двух клиросов на середину церкви, пел стихиры, возглашаемые молодым канонархом. И в выражении лиц, и в силе пения ясно было видно проникавшее их религиозное убеждение. Вообще вокруг было вовсе не то, к чему я привык в других монастырях. Вместо мягких нарядных ряс и раздушенных волос, вместо гордо поднятых голов я видел толстую грубую одежду и все покрывавшую простоту, походка была смиренная; при встрече со всяким низкий поклон; на лицах выражение чистоты и безмятежия.
Но мне почему-то не хотелось ближе приглядываться к монахам. Сознавшись пред собою, что они хороши, очень хороши, я вдруг понял вместе с тем, какую страшно трудную жизнь они ведут, и это было разом и обличением моей широкой жизни, и такою стихией, которая вдруг могла бы втянуть меня в себя, а меня так манил мир…
Воспоминания Е. Н. Поселянина
Из книги «Оптина Пустынь в воспоминаниях очевидцев»