Аудио-трансляция

Сми­ряй­тесь, сми­ряй­тесь. Вся на­у­ка, вся муд­рость жиз­ни зак­лю­ча­ет­ся в сих сло­вах: Сми­рих­ся, и спа­се мя Гос­подь (Пс. 114, 5). Сми­ряй­тесь и тер­пи­те все. На­у­чи­тесь сми­ре­нию и тер­пе­нию, а в ду­ше имей­те мир. По­верь­те, у ко­го в ду­ше мир, то­му и на ка­тор­ге рай.

преп. Варсонофий

Глав­ное – сми­ряй­ся. Лишь по­те­ря­ешь сми­ре­ние и са­мо­у­ко­ре­ние – тог­да про­щай.

преп. Анатолий

Ес­ли кто те­бя оби­дит, не расс­ка­зы­вай ни­ко­му кро­ме стар­ца, и бу­дешь мир­на. Кла­няй­ся всем, не об­ра­щая вни­ма­ния, от­ве­ча­ют ли на пок­лон или нет. Сми­рять­ся нуж­но пред все­ми и счи­тать се­бя ху­же всех. Ес­ли мы не со­вер­ши­ли прес­туп­ле­ний, ка­кие со­вер­ши­ли дру­гие, то это мо­жет быть по­то­му, что не име­ли к то­му слу­чая,– обс­та­нов­ка и обс­то­я­тель­ства бы­ли дру­гие. Во вся­ком че­ло­ве­ке есть что-ни­будь хо­ро­шее и доб­рое; мы же обык­но­вен­но ви­дим в лю­дях толь­ко по­ро­ки, а хо­ро­ше­го ни­че­го не ви­дим.

преп. Амвросий

Исповедь у преподобного Варсонофия Оптинского

В Таинстве исповеди искренне исповедующий грехи свои при видимом изъявлении прощения от священника невидимо разрешается от грехов Самим Богом. Как писал преподобный Никон Оптинский: 

«Кто в простоте сердца скажет свои согрешения с сокрушением и смиренным чувством, с желанием исправиться, тот получит прощение грехов и мир совести своей силою благодати Божией, действующей в Таинстве». 

К оптинским старцам со всех концов России приезжали на исповедь богомольцы, чтобы получить духовную помощь и поддержку. И все, кто с искренним покаянием исповедовали свои прегрешения, получали просимое. О силе благодатной помощи старца, о духовном возрождении по молитвам преподобного Варсонофия Оптинского рассказывается в воспоминании его духовного чада Марии Азанчевской.

Предтеченский скит Оптиной пустыни

«Батюшка подошел к Тихвинской, сел в кресло и сказал:

— Встань на коленочки.

Я смутилась, думаю, зачем это, только старцы на исповеди приказывают становиться на колени. А батюшка как засмеется, узнав мою мысль:

— У нас правило такое: мы сидим, а около нас, по смирению, становятся на коленочки.

Я так прямо и рухнула, не то что встала.

— Поближе, поближе, еще поближе.

Преподобный Варсонофий Оптинский

Встала я совсем близко, даже глаза пришлось отвести — так близко оказалась я от батюшкиного лица. Взял батюшка меня за оба плеча, посмотрел на меня безгранично ласково, как никто и никогда на меня не смотрел, и произнес:

— Дитя мое милое, дитя мое сладкое, деточка моя драгоценная! Тебе двадцать шесть лет?

— Да, батюшка, — снова изумилась я.

— И сколько страданий ты видела в жизни! — И крепко-крепко прижал меня к себе. — Ты так молода, и целое море слез вылила ты за такую короткую жизнь.

И опять крепко прижал меня. Я почувствовала, что сердце мое тает и во мне творится что-то необъяснимое. Вся душа моя потянулась к батюшке, я почувствовала, что это именно то, о чем я молилась всю жизнь, это именно такой человек, который сам откроет мою душу.

— Да, — продолжал батюшка, — тебе двадцать шесть... Сколько тебе было четырнадцать лет тому назад?

— Двенадцать, — ответила я, секунду подумав.

— Верно. И с этого года у тебя появились грехи, которые ты стала скрывать на исповеди. Хочешь, я скажу тебе их?

— Скажите, батюшка, — несмело ответила я.

Тогда батюшка начал по годам и даже по месяцам говорить мне о моих грехах так, будто читал их по раскрытой книге. Были случаи, когда он не указывал прямо на грехи, а спрашивал, помню ли я то-то. Я отвечала: “Этого не могло быть, батюшка, я точно знаю”. Тогда старец кротко указывал мне на сердце, говоря: “Неужели ты думаешь, что я знаю это хуже тебя, я ведь лучше тебя вижу всю твою душу”. И после таких слов я мгновенно вспоминала грех. Только один случай на восемнадцатом году не могла припомнить, и его батюшка пока оставил.

Исповедь, таким образом, шла минут 25. Я была совершенно уничтожена, уничтожена сознанием своей величайшей греховности и сознанием, какой великий человек передо мной. Как осторожно открывал он мои грехи, как боялся, очевидно, сделать больно и в то же время как властно и сурово обличал в них. Когда видел, что я жестоко страдаю, придвигал свое ухо к моему рту близко-близко, чтобы я только шепнула: “Да”. Или так же тихо говорил мне на ухо что-нибудь особенно страшное.

— Всю жизнь ты должна быть благодарна Господу, приведшему тебя к нам, в Оптину. Я даже не знаю, за что так милосерд к тебе Господь? Могла бы ты теперь умереть?

— Конечно, батюшка.

— И ты пошла бы знаешь куда? Прямо в ад.

Так все во мне и заледенело. А я ведь в своем самомнении думала, что выделяюсь среди всех своей христианской жизнью.

Боже, какое ослепление, какая слепота духовная!

–Встань, дитя мое!

Я встала, подошла к аналою.

— Повтори за мною: «Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей» (Пс. 50, 12). Откуда эти слова?

— Из 50-го псалма.

— Ты будешь читать этот псалом утром и вечером ежедневно. Какая икона перед тобой?

— Царицы Небесной.

— А какая ее икона?

Я промолчала, не могла разглядеть.

–Тихвинская. Повтори за мной молитву.

Я начала повторять. Молитва, очевидно, была составлена самим отцом Варсонофием. Я знаю, что она была покаянная, что я просила у Бога помощи в дальнейшем, что обещала исправиться, но по мере произнесения молитвы я забывала ее первые слова. Когда я наклонила голову и батюшка накрыл меня епитрахилью и стал читать разрешительную молитву, я почувствовала, что с меня сваливается такая неимоверная тяжесть, мне делается так легко, что даже непривычно. Точно я была набита какой-то гнилью, трухой — и меня вытрясли. Я не выдержала и разрыдалась...

Плакала так, что думала, захлебнусь, утону в слезах. Целовать крест не могла и как была с опущенной под епитрахилью головой, так и осталась. Батюшка поднес крест совсем близко. Затем, взяв меня за руку, сказал:

— Больше этих грехов ты не будешь открывать на исповеди никому, они прощены там, — и он указал рукой на небо.

Я плакала все сильнее.

— Разве, дитя мое, ты не рада, что все так случилось, и Господь открыл мне твои грехи?

— Я страшно рада, батюшка, я всю жизнь молилась о послании мне такого человека и к вам за этим ехала.

— Ну вот Господь и услышал твою молитву. <…> После всего, что Господь открыл мне про тебя, ты захочешь прославлять меня как святого — этого не должно быть, слышишь? Я — человек грешный. Ты никому не скажешь, что я открыл тебе на исповеди, и маме не будешь говорить. А станет мама спрашивать, отчего плакала, скажешь, исповедовал батюшка, говорили по душам, ну о грехах и поплакала. Много-много есть из твоих подруг, гибнущих именно потому, что не говорят на исповеди, а есть одна из твоих знакомых, имени ее не знаю, но есть одна, близка ее погибель, ее нужно спасти. Так ты всех посылай в Оптину помолиться…»