Аудио-трансляция: Казанский Введенский

Брач­ная жизнь – Бо­гом бла­гос­ло­вен­ная жизнь, и ино­чес­кая жизнь – свя­тая и ан­гельс­кая жизнь; и та и дру­гая бо­го­у­год­ная жизнь.

прп. Антоний

Не брак, а пре­лю­бо­де­я­ние долж­но счи­тать и гнус­ным, и сквер­ным, и прок­ля­тым, и про­тив­ным де­лом Бо­гу и Ан­ге­лам Его, и бла­го­чес­ти­вым лю­дям, ко­е­го, т.е. пре­лю­бо­де­я­ния, долж­но гну­шать­ся как пре­ве­ли­кой мер­зос­ти всем че­ло­ве­кам, и луч­ше сог­ла­сить­ся сток­рат­но уме­реть, не­же­ли оск­вер­нить се­бя столь гнус­ным по­ро­ком, и прог­не­вать Бо­га, и ли­шить­ся Не­бес­но­го Царствия Его. А по­се­му всем нам, и муж­чи­нам, и жен­щи­нам, долж­но при соб­ра­ни­ях из­бе­гать аму­ров, лю­бо­дей­ных взгля­дов, дву­смыс­лен­ных слов, без­чин­ных те­лод­ви­же­ний и слиш­ком неск­ром­ных на­ря­дов, но во всем при­дер­жи­вать­ся скром­нос­ти и хрис­ти­а­нс­ко­го бла­гоп­ри­ли­чия.

прп. Антоний

Сле­ди за дви­же­ни­ем сво­е­го серд­ца и низ­ла­гай воз­ни­ка­ю­щие страс­ти, а па­че гор­дос­ти, гне­ва, ярос­ти, заз­ре­ния и осуж­де­ния ближ­них. Что нам пла­кать о чу­жих мерт­ве­цах, ког­да свой мерт­вец ле­жит пе­ред на­ми – умер­щвлен­ная гре­ха­ми ду­ша на­ша.

прп. Макарий

Малодушие, «уврачёванное» дробью

Из Лебедяни я выехал, сняв родителя со службы, со всем своим семейством в село Доброе, когда-то бывшее горо­дом. Опять началась для меня обеспеченная и прибыльная служба дистанционного, и мир опять, вопреки моим обетам, понемногу стал меня затягивать в свои сети. Кончилось тем, что я, к стыду моему, увлекся красотой жены одного купече­ского сына и стал вновь рабом своих страстей. О монастыре я, казалось, и думать забыл, хотя в минуты просветления сердце мое с тревогой обличало мое поведение. Но жизнь шла своим порядком, брюхо было сыто; а сытое брюхо, как известно, к ученью глухо, особливо к учению света, добра и истины, еже во Христе Иисусе, Господе нашем.

Однажды приехал ко мне один мой приятель, человек молодой, служивший в Добром становым приставом, и соблазнил меня ехать на охоту за утками. Собралась нас целая компания, и покатили мы на тройках верст за пят­надцать от Доброго. Было это время, когда матерые утки линяют и держатся в камышах на озерах. И вот на одном-то из таких озер мы и начали свою охоту. Мы со стано­вым пошли по одному берегу, а остальная компания — по другому. Ружья у нас были отличные, и охотились мы с подружейными собаками. Дичи было много, собаки ра­ботали на славу, да и охотники не зевали — и скоро мы наколотили препорядочно и молодняку, и старых уток, и селезней.

Обилие дичи и непрерывная бойня несколько поутомили меня и поохладили охотничий пыл. Я шел, опустив ружье, и задумался. Мысль моя невольно обратилась к мо­настырю, к невыполненным обетам.

«Когда же, — думал я, — удастся мне наконец поступить в монастырь? Где все обещания прозорливого старца Макария?.. — Я взглянул на небо и с горькой усмешкой недоверия проговорил: — Ну, где же Божий Промысл? Какой это Про­мысл! Все лишь игра случайностей, игра воображения!..»

В это мгновение из камышей вылетела утка. Меня что-то изо всей силы ударило в спину и точно обожгло. Гулко прокатился выстрел, и я тут же упал на землю — почти в беспамятстве...

Ко мне подбежал становой — лицо, искаженное испу­гом, и прерывающимся от волнения голосом спросил:

— Голубчик ты мой, жив ли ты? Прости, Христа ради, — это я нечаянно... Нечаянный был выстрел...

Оказалось, что становой хотел было выстрелить по взле­тевшей утке, но, когда он вздумал вскинуть к плечу ружье, курок преждевременно спустился, и весь заряд крупной утиной дроби угодил мне в спину. А ружье у станового было такое, что этой дробью в сорока саженях пробивало доску. А я шел впереди станового саженях в семи или восьми...

Бедный становой весь трясся, бледный от испуга, и только причитывал:

— Ах, ах! Голубчик ты мой, я тебя убил! Я тебя убил!..

Когда прошла первая минута испуганного оцепенения, я попробовал приподняться. Это мне удалось. Кое-как сняли они с меня сюртук. Рубашка была вся смочена кровью, но кровь уже более не текла, и я не чувствовал боли. Боль была мгновенная только при выстреле: меня точно обожгло или укололи в спину острыми вилками, а затем она так же мгно­венно и прошла. Силы ко мне вернулись, я почувствовал, что опасности нет, встал с земли, и мы пошли пешком к лоша­дям. Я велел становому ничего не говорить о случившемся, но охоты мы уже не продолжали — не до охоты уже было.

Вернувшись домой, я сказал о том, что со мной было, только сестре Екатерине со строгим запретом говорить что-либо отцу, а становой послал свою тройку за доктором в имение князя Васильчикова, неподалеку от Доброго.

Рано поутру приехал доктор, осмотрел мою спину и, улыбаясь, сказал:

— Хорошо же вы охотитесь! Только вы не беспокой­тесь: опасного ничего нет. Вот я вам пришлю примочку, вы ее приложите к ранам, когда будете ложиться спать, боль и успокоится.

Но в том-то и дело, что боли у меня никакой не было.

Напившись чаю, доктор уехал обратно. На ночь я не воспользовался докторской примочкой, лег спать и уснул самым приятным сном. Вставши поутру, я попросил се­стру дать мне другую рубашку, и когда я ее стал менять, то из моей спины дробины посыпались на пол. Изумленный и обрадованный явному чуду, дарованному мне для вразум­ления моего, я обратился к образу Спасителя, висевшему тут же в комнате, и взмолился Ему:

— Оставь мне, Господи, в теле моем хоть несколько дро­бинок в память милосердия Твоего ко мне!

И во мне остались три дробинки, которые я храню в своем теле и до сего времени, да видят на мне щедрую и ми­лостивую руку Господню.

Из книги «Записки игумена Феодосия»