Собор Оптинских Старцев
Аудио-трансляция

Кто креп­ко на Бо­га упо­ва­ет, то­му Бог во всем по­мо­га­ет.

преп. Антоний

<<предыдущая  оглавление  следующая>>

 

Духовная брань

Обители суть пристанища спасения, но случается, что и в оных бывают подвержены волнениям и погружаются в волнах: «ежели не всяк крестивыйся спасется, — говорит святой Иоанн Лествичник, — то умолчу о прочем», то есть о монашеском призвании; имеющие произволение благое через послушание приобретают смирение, которое сохра­няет инока от всех сетей и козней вражиих, а без оного можно подвергнуться различным искушениям и неудобоносимым, а паче когда об откровении помыслов и понятия не имеют, что оно очень нужно в нашем звании; многие отцы пишут, что откровение очень нужно и приносит вели­кую пользу..., а сие благое делание в нынешнее время совсем почти оставлено, оттого и прозябают дивии плоды и скорби умножаются (преп. Макарий).


Стремление твое к оставлению мира и вступлению в обитель иноков, конечно, есть призвание Божие, тем паче, что оное постоянно в тебе возрастает, но все надобно делать с пожданием, рассмотрением и молитвою ко Госпо­ду, да поможет Он в благом твоем намерении исполнить оное... Отвержение себя вступающим в наше звание состо­ит в отвержении своего разума и своей воли и в терпении последующих за сим скорбей, надо к этому приготовиться и сообразоваться с своими силами, душевными и телесны­ми... (преп. Макарий).


Если посудить здраво, доставит ли нам пользу внеш­нее ношение мантии? Она есть образ смирения, а если люди ищут или желают ее, то конечно уже не для смире­ния, о прочем умолчу... (преп. Макарий).


Обыкновенно мы, приходя в монастырь, думаем вдруг взлететь на небо, или найти покой нерушимый, но обретая сего от мучительства собственных наших страс­тей, впадаем в уныние, ища разрешения не там, где долж­но... (преп. Макарий).


Взирая же на нынешние времена и оскудение дела­телей и наставников сей жизни, нельзя не поскорбеть, и что вступающие на путь сей, хотя и с ревностью, но, идя самочинно, в две крайности впадают: или, высоко возвы­сившись, обольщаются мнением, или ниспадают слабостью жизни. Но все нельзя отчаяться или порицать путь сей, видя ослабление и немощи умножившиеся, и отступление от высоких подвижнических дел, и лишающихся духовных дарований (преп. Макарий).


Во всех твоих письмах не видно самоукорения и сми­рения, приличествующего для нашего монашеского звания, которое может нас и устроить в благоделании, и успокоить, но в твоем устроении все тебе кажутся виновными твоих скорбей и озлоблений, одна ты права во всем и от всех истязанная и оскорбленная. Поэтому вижу, ты ежели чи­таешь отеческие писания, то, видно, или не понимаешь, или не хочешь оным последовать, или вовсе не читаешь оте­ческих книг, а потому и ничего не понимаешь и, мняся быти мудра, объюродела (преп. Макарий).


 

Сколько ты ошибочно имела понятие о монашестве, ты только и полагала: затвор, правило, видение, а о борении со страстями и о познании своих немощей и смирении от сего познания — уклонилась. Теперь же должно прийти в ра­зум истины: не дерзай никого укорять, хотя бы что и видела неподобное: укоряющих и досаждающих тебе - считай своими благодетелями, посланными тебе от Бога ко уврачеванию страстей твоих, и при всем том считай себя последнейшею и меньше всех, яко побеждаемую и му­чимую страстями, тогда совсем иначе просветится мысль твоя и получишь от Бога силу против страстей братися и не побеждаться от них... (преп. Макарий).


 

...Жизнь монастырская есть тесный и прискорбный путь, вводящий в живот вечный. Почему ж тесен и при­скорбен путь? Не потому, чтобы он был таков в сущнос­ти—что легче любви, кротости и смирения? — но потому, что мы одержимы страстями и не хотим им противиться: они-то и делают нам путь скорбным (преп. Макарий).


Пишешь, что, по случаю представления тебя в мона­шество, встретили тебя скорби: поношение и ругательство. Я полагаю, так как монашеский образ есть образ смирения и терпения: «монах есть столп терпения, бездна смирения», то предварительно тебе попущен такой искус, — какова ты обрящешься? Есть ли в тебе дух христианства — любви, по заповеди Божией: «любите враги ваша» (Мф. 5, 44)? Не унывай от сих приражений, но смиренно подклони выю против сих волн, и корабль души твоей не погрязнет во глубине моря, гордость твоя смирится, и враждующие умолк­нут. Не вини никого, но смотри в них орудие Божие, искуша­ющее тебя и смиряющее (преп. Макарий).


Монастырская жизнь есть борьба непрерывная со всезлобным врагом — диаволом. Мы падаем и восстаем, побеждаеми и побеждаем, по мере нашего устроения — гор­дого или смиренного, а Господь Подвигоположник, видя нас изнемогающих, поддерживает, укрепляет и восставляет, на раны падших возливает вино и елей, врачует их скорбями и болезнями и приводит ко благому концу (преп. Макари).


Жизнь наша есть духовная военная служба — брань: с кем же? — с невидимыми духами злобы. Кто воздвизает оные смуты? — враги живота нашего — бесы, стараясь восхитить от нас венцы подвигов за терпение, которые бы мы могли получить, принимая досады, оскорбления, уничи­жения, укоризны, презрения и прочее, и чрез сие смягчилось бы наше жестокое сердце и истребились страсти: самолю­бия, славолюбия, сластолюбия и сребролюбия, от которых и все страсти принимают силу и действуют (преп. Макарий).


Она стремилась в монастырь, думая найти покой, а того не знала, что оный зависит от победы над страстями и от смирения, терпения и любви. Предоставьте ее воле и от­нюдь не уговаривайте остаться, а покажите ей, что наш путь есть тесный и прискорбный, который вводит в жизнь вечную, и когда согласится идти оным и терпеть все с самоукорением и смирением, то пусть остается... (преп. Мака­рий).


Сильно работает диавол, желая отвлечь людей от слу­жения Богу, и в миру он достигает этого легко. В монас­тыре же ему труднее бороться, оттого дух злобы так нена­видит монастыри и всячески старается очернить их в глазах людей неопытных. А между тем не погрешу, если скажу, что высшего блаженства могут достигнуть только монашеству­ющие. Спастись в миру можно, но вполне убелиться, омыть­ся от ветхого человека, подняться до равноангельской вы­соты, до высшего творчества духовного в миру невозможно, т. е. весь уклад мирской жизни, сложившийся по своим законам, разрушает, замедляет рост души. Потому-то до равноангельской высоты вырастают люди только в лабораториях, называемых монастырями (преп. Варсонофий).


Замечу вообще, что стоит кому-нибудь принять твер­дое решение уйти в монастырь, как сатана начинает про­тив такого человека ряд козней. Отсюда прямо видим, что монашество для сатаны — вещь далеко не приятная. Ко­нечно, про нас, монахов последних времен, нельзя сказать, чтобы мы вели особенно деятельную борьбу с врагом, — какие уж мы монахи! Но все же боремся, как можем. А в миру борьба эта давно забыта, сатана диктует законы миру, и он слепо идет за ним (преп. Варсонофий).


Чтобы работать только Христу и в монастыри идут — великое это дело. Но вот часто случается, поступят в монастырь, а затем разочаровываются. Пишут мне: «Я на­деялась найти в монастыре полный душевный покой, думала, что там я проникнусь молитвенным духом, а что выходит на деле? В монастыре такая же серенькая жизнь, как и в миру: зависть, интриги, сплетни... нет, не могу я перено­сить этого, что мне теперь делать?» Я отвечаю: «Терпи. Ты ошибочно думала о монастыре, что там только одна молит­ва; необходимо понести и досаду на сестер, чтобы омыться от приставшей духовной скверны». Снова пишут: «Батюш­ка, нестерпимо мне трудно, сестры восстают и возводят такую клевету, матушка Игуменья тоже нападает, защиты найти не в ком». — «Молись за обижающих тебя, — гово­рю, — не игуменья нападает на тебя, а так нужно для твоей пользы». — «Не могу я молиться, — отвечает, — за тех, которые приносят мне столько огорчений и зла». — «Не можешь? Проси Господа, и даст тебе силу полюбить их» (преп. Варсонофий).


Да, это его <врага> первое дело — указывать на немощи братии, погодите, еще и на большие немощи будет указывать. А что у монахов есть немощи, это нисколько не удивительно, монахи — люди. У всех в миру есть страсти. Когда человек приходит в монастырь, то он не сразу ста­новится бесстрастным, нет, все его страсти и немощи ос­таются при нем, только в миру он не борется, а здесь хотя и побеждается страстью, но борется (преп. Варсонофий).


Монах есть битые черепки... Его все бьют: и бесы, и мирские люди... От всех он постоянно терпит унижения и уничижения. Бьют его, и остаются от него одни битые черепки... А Господь возьмет его да и склеит, только это происходит не здесь, а там... (Батюшка указал рукою на небо.) Вот, что такое монах... (преп. Варсонофий).


Батюшка заповедал... обращаться молитвенно к о. Макарию и ничего не делать самочинно, без смирения и благо­словения старца, ибо ни пост, ни бдение, ни молитва не приносят пользы, если совершаются без смирения и бла­гословения. «Постом, бдением и молитвою небесные даро­вания приим...» Ничем иным нельзя получить их, другого пути нет, но к этому необходимо нужно, как основание всего, смирение. У о. Макария и было глубокое, великое смирение... (преп. Варсонофий).


...Сущность нашего иноческого жития — борьба со страстями... и... нельзя самочинно проходить путь ино­ческой жизни... (преп. Варсонофий).


Монах должен быть подобен младенцу по слову Еван­гелия: «Аще не будете яко дети, не вийдете в Царство Небесное» (Мф. 18, 3). В каком же отношении надо быть младенцем? По чистоте сердца. «Не дети бывайте умы, но злобою младенствуйте» (1 Кор. 14, 20), говорит Апостол (преп. Варсонофий).


Спрашивают: как легче спастись? Один только смиря­ется, а не трудится, а другой только трудится целый день на всех послушаниях, а не смиряется, — с таким вопросом обратились к преп. Варсонофию Великому, а он ответил (я, конечно, говорю приблизительно к его словам): «Чадо, не так ты ставишь вопрос. Что сказано в псалме: «Виждь смирение мое, и труд мой, и остави вся грехи моя...» (Пс. 24, 18)». Отсюда ясно, что истинное смирение никогда не бывает без труда, а истинный труд никогда не бывает без смирения, одно должно быть необходимо сопровождаемо другим, иначе мы не будем получать никакой пользы. А если будем и трудиться, и смиряться, как сказано в псалме: «Виждь смирение мое и труд мой», то получим награду — оставление грехов, как сказано: «И остави вся грехи моя». Поэтому необходимо упражняться и в том, и в другом (преп. Варсонофий).


Иногда выражают мне некоторые свое желание выс­шей монашеской жизни, высших подвигов. А что может быть выше прощения обид, оскорблений, терпения скорбей и немо­щи братской?! Вы, вероятно, помните случай из жития препо­добного Пахомия. К нему приходит инок и говорит: «Авва! Благослови меня, я хочу идти и предать себя на мучение, дабы иметь мученический венец». А преподобный Пахомий гово­рит: «Ни, отче! Советую тебе остаться в обители, нести всю тесноту иноческого жития и немощи собратий и отрекаться от своей воли, — это вменится тебе в мученичество! (преп. Варсонофий).


Лицемерие, двойственность, лукавство вообще погрешительны, а на монашеском пути это — прямая погибель. Надо твердо идти, никуда не сворачивать, не служить и нашим и вашим... (преп. Варсонофий).


Тебя устрашило слово: «истязай будешь в День Суд­ный» (чин пострижения монахов), а за обеты, данные в крещении, неужели не будем истязаны в День Судный? Ежели б не было покаяния и надежды на милосердие Божие, то, конечно, надо бы упасть духом, а как мы нахо­димся в борьбе страстей, падаем и восстаем и приходим во смирение, то и надеемся на милость Божию, а не на наши дела (преп. Макарий).


...Не думайте, что сразу можно на небо взлететь и мертвецов воскрешать! Нет, сначала нужно упражняться во внешнем монашестве, перешагнуть его, а приступать сразу ко внутреннему нельзя, нужно потерпеть всякие скорби, унижения и озлобления и внутри себя от диавола, и совне от неразумных собратий. Сначала нужно пройти весь ис­кус. Иногда даже будете чувствовать отвращение и нена­висть к монашеской жизни. Нужно испытать борьбу со страстями, стяжать смиренное о себе мнение и многое дру­гое... Внешнее монашество— это упражнение в подвигах: пост, бдение, сюда же относится исправное по внешности посещение церковных служб, трезвенность и прочее. А внут­реннее монашество — это борьба со страстями, очищение сердца... (преп. Варсонофий).


Середина монашеского пути очень трудна... она есть даже самая трудная часть монашеского пути, ибо в начале пути, конечно, помогает и утешает Божия благодать. А се­редина — это самый зной... (преп. Варсонофий).


...Помни, что мухояровая одежда прикрывает куски тела и кости, а настоящее одеяние — дела монашеские: смирение, кротость, терпение болезней и скорбей, особен­но напраслин и клевет; это верхний вид одежды, а испод­няя сторона этого одеяния есть радость, мир, милость, лю­бовь и прочее, а более всего — непрестанное обращение сердца к Иисусу, так что монах день и ночь зрит Господа Иисуса, и красуется Им, и утешается, и веселится, и посто­янно возрастает и расцветает (преп. Анатолий).


Получил письмо твое и подивился: сколько времени прожила в монастыре и разума ни на грош не нажила. Господь устроил тебя так, что ни вклада, ни особенных просьб не употребила, и Господь принял тебя в Свою святую обитель, дал тебе уютный уголок, почетное, близкое Богу послушание, и тебе все это нипочем: в няньки лучше идти! Неразумная! А смотри, сколько теперь ищущих и не получа­ющих такого места, как твое! (преп. Анатолий).


Скорби иноков последнего времени утончены. При по­верхностном взгляде на них нельзя признать их скорбями. Но это — злохитрость врага нашего диавола. Искушения явные, грубые и жестокие возбуждают в христианине пла­менную ревность и мужество к перенесению их. Враг за­менил грубые искушения слабыми, но утонченными и дей­ствующими очень сильно. Они не вызывают из сердца ревности, не возбуждают его к подвигу, но держат его в каком-то нерешенном положении, а ум — в недоумении. Они томят, постепенно истощая душевные силы человека, ввергают его в уныние, в бездействие и губят, соделывая жилищем страстей по причине расслабления, бездействия, уныния. Это выражается тем, что иноки последних времен ожидают чего-то лучшего, говоря: «Вот тогда и будем по­ститься и молиться, когда будут подходящие условия для этого». Но Господь обещал искренно покаявшемуся про­стить его грехи, а о том, что мы доживем до завтрашнего дня, нам не обещано. Поэтому мы должны при всяких усло­виях, благоприятных и неблагоприятных, стараться жить по заповедям Божиим, исполнять обеты монашеские и всегда помнить слова: «Се, ныне время благоприятно, се, ныне день спасения» (2 Кор. 6, 2) (преп. Никон).


Настоящее время неблагоприятно и для внешнего и для внутреннего монашества. Для внешнего монашества неблагоприятно тем, что нет монастырей, нет соответ­ствующей обстановки. Для внутреннего — тем, что при слабости телесной многие не могут подвигов нести так, как должно. Остается одно — смирение. Пророк Давид говорит: «Жертва Богу дух сокрушен: сердце сокрушен­но и смиренно Бог не уничижит» (Пс. 50, 19). Лучше смиренный грешник, чем гордый праведник (преп. Никон).


Монах не должен устраивать свою жизнь по своему смышлению. Он должен идти путем послушания. Нет ни­чего пагубнее для монаха, как устраивать свою жизнь по своему усмотрению (преп. Никон).


Монашество падает не только потому, что не прохо­дится молитва Иисусова, но и оттого, что не следим за собой, за чистотой своего сердца (преп. Никон).


Если иноки последних времен не будут иметь монашеского делания, то в чем же они должны устоять при на­плыве скорбей, чтобы улучить преславное и вожделенное спасение? Чтобы непогрешительно ожидать спасения себе от терпения скорбей, надо решить и уяснить себе этот вопрос. Его и решает епископ Игнатий: надо устоять в вере православной. «Течение скончах, веру соблюдох» (2Тим. 4,7) - это и есть непременное условие для получения венца небесного и исполнения Евангельских заповедей, не отрекаясь и монашеского подвига. Читая жития святых и писания святых отцов, мы ясно видим, что их делание на­столько возвышенно, что для нас грешных, слабых, оно непостижимо, и даже иногда кажется невероятным нашему маловерию. Мы должны веровать, что подвиг этот, это див­ное иноческое делание существовало некогда, мы должны благоговеть перед ним и признать смиренно, что мы отнюдь не имеем этого монашеского делания. Не говоря уже о сокровенном душевном делании, непостижимом для нас, о великих молитвенных делах и других, мы не видим ныне ни столпников, ни безмолвников, ни послушников, ни всецелого отречения от мира, ни истинного покаяния, ни смирения, ни любви истинной, ни исполнения прочих добродетелей. Все ослабело, оскудело. Смиренно признавая, что всего этого делания в нас нет, мы все же должны посильно себя понуждать на все эти делания в доступной для нашей немощи мере. Мы должны себя понуждать на всякую добродетель, бороться со вся­ким видом греха, не отдаваясь ему добровольно ни внешне, ни внутренне, хотя бы за эту борьбу со грехом и пришлось потерпеть скорби, мы должны остаться, хотя недостойны­ми, слабыми, но все-таки чадами, отдаленными благоговение и преклонение пред их великим подвигом, как некиим идеалом, хотя и непостижимым для нас, но влекущим нас к себе. Если в борьбе с грехом и соблазном мы не сдадимся, то есть не бросим посильного подвига, посильного подражания примеру святых Божиих, не отка­жемся от него, то мы устоим, по слову аввы Исхириона (преп. Никон).


...Ты единственный путь монашеский разветвляешь на многие стези, так ты мне и написала в письме своем... в котором говоришь: «я не знаю и недоумеваю, каким я иду путем: путем ли молитвенным, но не вижу его, путем ли послушания и отсечения своей воли, — и это не заметно, путем ли безмолвия и уединения, — но сестра и келейница мне мешают». И еще каких-то пути два или более насчита­ла, забывая, что путь монашеский один, а все остальное его принадлежности для монаха, как Апостол говорит: «Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских» (Еф.6, 11). А если кто захотел довольствоваться одним только оружием, тем или другим, оставляя прочие, такой уподобился бы человеку, ко­торый вместо правильного хождения прыгает то на одной, то на другой ноге, а когда устанет, ложится совсем и пых­тит и, видя, что неудобно такое прыгание, придумывает, нельзя ли ползти на руках и волочить ноги. Само собою разумеется, и такое ползание неудобно, а только без толку утомляет. — Тогда такой чудотворец взывает: недоумеваю, как после этого ходить? На что ему просто отвечают: ходи обеими ногами, делай обеими руками, смотри обоими глаза­ми, слушай обоими ушами и не придумывай прыгать на одной ноге или ходить на руках: то и не будешь без толку утомляться и избежишь нерассудных недоумений (преп Амвросий).


...На это именно мы и на свет рождены, для этого и живем, для этого-то особенно и в монастырь пошли. То есть, чтобы терпеть скорби, напраслины, труды, болезни и уничижения — а там получить неизреченная благая, их же око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеческое не взыдоша (преп. Анатолий).

Уединение

Необходимо углубляться в себя, в свой внутренний мир, т. к. в нем таится источник утешения. Ученые для отдыха уезжают за границу, под южное небо Сицилии, а мы углу­бимся в свое сердце, в коем заключается целый чудный мир, может быть, многим неизвестный. Но как войти в него? Единственный ключ есть Иисусова молитва, которая откры­вает нам дверь в этот мир. Но чтобы углубиться во внут­ренний мир, необходимо уединение. Некоторые святые для обретения уединения бежали в глубочайшие пустыни и ос­тавляли всех и вся, чтобы только упражняться в Иисусовой молитве. Известный подвижник Лука Элладский, подвизав­шийся сначала в одном из греческих монастырей, бежал в пустыню для усовершенствования в молитве, т. к. постоян­ные толпы народа, приходившего за советом и утешением, мешали ему сосредоточиться. Поступил он подобно Арсе­нию Великому, который был научен Самим Богом: «Бегай людей и спасешься». Является вопрос: законно ли посту­пил Лука, оставив народные массы для спасения только своей собственной души? Вполне законно. Ученые, чтобы издать какой-нибудь научный труд, удаляются от общества и углубляются в свою работу. Ученик, приготовляясь к экзамену, уходит в отдельную комнату, а если нет таковой, то часто, закрыв уши, чтобы не слышать чего-либо посто­роннего, зубрит свои предметы; не тем ли более святой для приготовления себя к вечной жизни имеет право на уеди­нение? И удаляется он от людей не из ненависти к ним, не по эгоизму, но и там, в пустыне, служит тому же миру молитвой о нем ко Господу. Одному схимнику явилась однажды Матерь Божия и спросила его: «Кто ты такой?» — «Я грешнейший и недо­стойнейший раб Твой, Владычица», — ответил он. «Но ка­кое твое звание?» — «Я схимник». — «А что значит — схимник?» Старец затруднился ответить. Тогда Сама Вла­дычица Матерь Божия объяснила ему: «Схимник — есть молитвенник за весь мир». Итак, святые, удаляясь от людей, не перестают любить их и молитвами своими отвращают от грешных гнев Бо­жий (преп. Варсонофий).

 

<<предыдущая  оглавление  следующая>>