Ириша рассказывает:
Рясофорная послушница Ирина Бобкова (впоследствии схимонахиня Серафима) — послушница Казанской Амвросиевской Горской обители (Шамордино 1908 г.). После разгона Шамордино и Оптиной пустыни жила некоторое время у себя на родине — Гомеле. Пострижена в мантию с именем Серафима (1942), в схиму с тем же именем (1977), вернулась в Шамордино (1990), где скончалась и погребена.
«Когда я жила в Шамордине, к батюшке Нектарию я не ходила, а обращалась к нашему духовнику, отцу Мелетию. А потом я уехала домой в Гомель и там чуть замуж не вышла за оптинского монаха мантийного Мельхиседека. Венчаться мы решили в церкви, скрыв наше монашество, и торопились со свадьбой — до поста недели две оставалось. Только тут вздумала я, что обязательно нужно мне получить от Старца Батюшки Нектария благословение на венец. Надела я плюшевую шубу, красным платком повязалась, поехала в Оптину и заявилась в хибарку. Думаю, вот на общем благословении я попрошу благословения мне замуж и батюшка не разберется кто я, и скажет: «Бог благословит», и я благословение, хоть обманом, да получу.
А вышло-то не так. Как я батюшке ни скажу: «Благословите мне замуж», — он отвернется и промолчит. Наконец отец Севастьян (келейник батюшки) проводил меня к батюшке в приемную, а батюшка меня встречает: «Зачем ты, шамординская монашка, пришла ко мне?». Я так и обомлела. Ведь он меня раньше никогда не видел, да еще в мирском платье. Я говорю: «Батюшка, я к вам исповедоваться». — «Нет, нет, ты иди к отцу Анатолию, он духовник Шамординский, а мне вас запрещено принимать». А я опять прошу: «Батюшка, если вы меня не возьмете, я прямо домой уеду такой, как к вам пришла». Тогда он надел поручи и согласился. Я исповедуюсь, а потом сразу говорю: «А я за вашего Мельхиседека замуж собралась». Батюшка так и остановился, а потом дверь на крючок запер и меня подвел к иконам. Я испугалась. — «Вот что, друг мой, или ты обещайся эту мысль бросить, или я должен тебя сразу от Церкви отлучить. Вот выбирай», — и такой строгий стал.
Я плачу, прошу, чтобы меня от Церкви не отлучал. Тогда он велел мне переехать в Оптину к сестре. Сестра у меня в сиделках. А сестру велел к нему привести, а потом уже при ней сказал мне: «Приезжай сюда жить, а не то сама на себя пеняй. Я тебе при свидетелях говорю». И три раза повторил это.
Переехала я в Оптину, а Мельхиседек стал мне письма писать. Батюшка велел мне все письма, что я вообще получала, сначала приносить ему, а уж потом распечатывать. Письма от других он, бывало, перекрестит и сразу отдает мне читать, а Мельхиседековы положит к себе в карман и носит недели по три. Потом примет меня и скажет: «А мы-то с тобой еще письма не прочитали. На, читай». А я начну читать и ничего разобрать не могу, все у меня в глазах мелькает, строчки сливаются. Так я и не знала, что он там писал.
Потом мама моя на Рождество за мной приехала — домой увезти меня, а Мельхиседек 75 миллионов дал на дорогу. Я прихожу к батюшке, рассказываю, домой прошусь, а он мне в ответ: «На все четыре стороны». И ушел к себе в келлию. Я ждала его, ждала, он не выходит. Ушла я домой, а после вечерни опять прошусь к нему, а он не принимает: «Я ей все сказал». Наконец упросили его, принял меня и велел позвать мать, а как вошла она, так строго на нее напал: «Ты зачем сюда? Молиться, или людей из монастыря выманивать? Вот поговей у нас, да и уезжай домой, а дочка теперь не твоя, а Божия». Мама моя смирилась и сама стала оставлять меня в монастыре. Так я домой и не поехала.
Страхования у меня начались: батюшка мне велел читать молитву: «Господи от страха вражьего изми душу мою», а потом велел каждый день в три часа дня читать три раза «Богородицу», а потом «Господи, помилуй», «Боже, милостив буди мне грешной». И сам обещал в это же время молиться за меня.
Когда Батюшку арестовали и посадили в больнице, сестра моя перебралась к нему и спросила, как нам дальше жить, к кому обращаться. Он ее к о. Никону направил и сказал: «Тебя в Оптину Божий промысел привел, а Ириша пусть домой едет, она здесь по недоразумению».
А я все-таки захотела спросить о себе и тоже пробралась к Батюшке, и он мне сказал: «Ты к о. Никону обращайся сначала лично, а потом будешь письменно». А я тогда батюшку Никона не знала совсем и боялась. Стала я спорить с Батюшкой: «Я лучше буду относиться к отцу Мелетию». А Батюшка мне: «Нет на это моего благословения. Относись к о. Никону». Так и перешла я к о. Никону и очень была довольна. Потом пошла к Батюшке в Холмищи, прошу у него благословения, а он говорит: «Кто у тебя духовник?» — «Отец Никон». — «Нет, нет у тебя духовника».
Я смутилась. Отец Никон тогда еще в Козельске жил. Потом Батюшка раскрывает книгу Иоанна Златоуста и говорит: «Видишь, как Олимпиада скорбела, когда учитель ее на корабле в ссылку пошел. А Златоуст-то как страдал. Там в ссылке климат был неподходящий, вот и болел он лихорадкой и другими болезнями». А я говорю: «Батюшка, к чему вы мне эту книжку показываете, я и дома прочесть могу. Вы мне лучше скажите что-нибудь». А Батюшка все свое продолжает. Тут Мария вошла, требует, чтобы мы уходили, Батюшка нас и отправил, и велел идти на Ивановку — 15 верст лесом, а дело было к вечеру. Мы послушались, пошли, а навстречу нам едут отец Никон и отец Геронтий. Расспросили нас и повернули нас в Холмищи. Там мы и заночевали. Отец Никон говорит: «Похоже, что Батюшка мне ссылку предсказывает. Вот я сам спрошу у него». Пришел к Батюшке и говорит: «Почему вы мне ничего о ссылке не говорите, а моих духовных чад смущаете?» А батюшка в ответ ему: «Прости, отец Никон. Это я испытывал любовь к тебе твоих чад духовных. Это я пошутил». И вытащил ватную скуфью с наушниками, взял у отца Никона его летнюю, а эту, теплую, надел ему на голову.
Отца Никона выслали из Калуги на Соловки в день Иоанна Златоуста.
В другой раз пошла я в Холмищи, а возвращаться мне надо накануне Михайлова дня. Батюшка меня отправляет поздно, в десять часов утра, и говорит: «Ты к вечеру будешь в Козельске», — и дал мне колотого сахару в дорогу. Мне его как раз хватило до дома. Шла и жевала его всю дорогу. Часам к пяти пришла я в Волхонское — это 12 верст от Козельска, а дальше идти мне не советуют. Зима. Уже темнеет. Стала я проситься ночевать, а сама думаю: вот Батюшкины слова не исполнились, не буду я дома к вечеру. А тут мужики подъехали, знакомые хозяев, у которых я остановилась. В Калугу они ехали, через Козельск, и меня подвезли. Еще только к Евангелию ударили, как я в Козельск приехала.
А Настю (сестру), бывало, на общем благословении Возьмет Батюшка за руку и скажет: «Вот, почтенные посетители, представляю вам эту девицу, она сюда прислана Промыслом Божиим. Она — херувим».